Не от стыда краснеет золото

Потом надыбали клад. Чудеса, да и только! В золотоносных краях не озолотились, а в голой степи – на тебе, золото под ногами валяется, только надо в подходящем месте порыться. Гена молодец!

– Я – невеста богатая, – говорила иногда Шура Гене, а это – твой вклад в наш будущий семейный бизнес.

Свой потрепанный чемодан Шура спрятала еще в Артюховске, а куда – Гене не говорила, хоть он и обижался на ее недоверие. Паспорт она утащила еще у попутчицы в поезде, когда добиралась в Артюховск, но до поры до времени его припрятала. Предпочитала какое-то время побыть Шуриком. Но не Александром же Васильевичем Ляминым ей замуж идти? В нашей стране однополые браки не узаконены!

Раз в месяц, в будний день, – а выходной у нее был в понедельник – она втайне от Гены ездила в Артюховск. То, что автовокзал располагался рядом с железнодорожным, было очень удобно: не надо мотаться по городу. Вышел из автобуса, сходил к камерам хранения, и опять в автобус. Полдня уходило на поездку, Гена и не подозревал ничего: Шурик-чеканщик жил в своей юрте постоянно, в селе появлялся редко. У Гены выходной был скользящий, можно было подстроиться.

Раньше Шурик усов не носил, но когда столкнулся возле дома археолога Шпигалева с одной из музейных теток, которая в единственный его поход в музей экскурсию проводила, на всякий случай прилепил усы, покрасил волосы и поменял стрижку. Мало ли что?

Хотя маловероятно, что тетка обратила на него внимание и запомнила. В таком-то солидном возрасте, да и людей, поди, у них за день немало проходит. И Шурик тогда, примкнув к небольшой группе экскурсантов, благоразумно стоял позади толпы. Но когда с этой же теткой повстречались в тот день у крепостной стены Сарая, похвалил себя за предусмотрительность.

Что-то в последнее время везет ей (ему) на музеи и клады! Так, глядишь, и к основной профессии возвращаться не будет необходимости. Заживет в достатке нормальной гражданкой, мужней женой.

* * *

МНС Павленков мотался, как гончая, между степью, Пороховым и областным центром. Шпигалев, как и предполагал, задерживался в столице. Но он не предполагал, что настолько. Вздумалось им там именно в это время симпозиум проводить.

Павленков, подустав от хозяйственно-организационных забот, уже и не рад был самостоятельности и свободе действий, о которых мечтал, и отсутствию опытной, надежной спины старшего товарища.

Подсунутое хитромудрым Хромосовым «новое приобретение» – рабочий-землекоп Гена Звягинцев – Павленкова не радовало. Поначалу Звягинцев взялся рьяно, но быстро остыл. Ребята из бригады жаловались, что отлынивает – то язва обострилась, то мать позвонила, плохо себя чувствует, скорую вызвала. Седлает свой старенький велосипед и уезжает. А ведь сезон только начался, еще и работы настоящей не было.

«Избавляться надо, пока не поздно», – думал Павленков. – Шпигалев за такого работничка не похвалит. Впрочем, пусть он по этому поводу сам со своим другом Хромосовым разбирается!»

Вот и сегодня. Приехал – Гены нет: уехал в село. Начальника, мол, нет, а ребята ему не указ.

– Ах ты, Крокодил! – взбесился Павленков, прыгнул в машину и помчался в Пороховое.

Мать Гены удивленно смотрела на психованного мужика: нет, с ней все в порядке, и когда это к ней, интересно, скорую вызывали? Она себя прекрасно чувствует, слава Богу! А сын вот только что уехал, с другом Шуриком, на велосипедах. Да, в степь, на работу, надо полагать, куда же еще! Сказал, начальник послал за лопатами. Бардак какой у вас, однако: даже лопатами не обеспечили рабочих.

«Завтра же и выгоню!», – подумал опустошенный после вспышки гнева Павленков.

День клонился к вечеру. Павленков решил заскочить в Сарай, купить в чайхане чего-нибудь к ужину, похлебать жиденького. Весь день ведь на сухомятке.

Вышел из чайханы с пластиковыми контейнерами в пакете и увидел, как с дороги свернули к одной из юрт два велосипедиста. Одним из них был не кто иной, как Гена-Крокодил, второй, надо полагать, друг его Шурик.

«Зачем откладывать на завтра, – подумал Павленков, снова озлясь. – Вот где шлялся в рабочее время»?

Распахнув дверь в юрту, он встал перед Геной и Шуриком, грозный, как Командор перед Дон-Жуаном. Оба сидели на корточках перед какой-то дерюжкой, а на дерюжке лежала приличная такая кучка монет и украшений. Гена молниеносно горку эту прикрыл концом дерюжки, но все же немного припоздал. Да и тряпка была коротковата, не прикрыла всех сокровищ.

Они, два этих идиота, снедаемые нетерпением, не заперли дверь, да и не ждали гостей в эту пору. Последовала немая сцена. Павленкова посетило озарение: мгновенно вспомнил курган, с которого они спугнули черных копателей, и свои слова, что надо будет сюда вернуться, посмотреть. Замотался, забыл.

Гена с Шуриком, между тем, распрямились и придвинулись к незваному гостю. Всем всё было понятно. К чему слова, как говорится?

Но какие-то слова все же должны были быть произнесены. Гена рассудил, что ситуация патовая: они ли первые метнутся, или Павленков заорёт и созовёт людей – неизвестно. Поэтому говорить сейчас должен именно он.

– Николаич, – сказал Гена отечески, – ты… это… ты ведь шел по своим неотложным делам? Ну и иди себе потихоньку. Ты ведь ничего не видел, да?

Павленков кивнул.

– Смотри, Николаич, я ведь пацан серьезный, если ты еще не понял. Хочешь, мы с тобой поделимся? Много не дадим, ты же, если по-честному, тут вообще не при делах, но на какое-то время тебе хватит. Чем тут в земле ковыряться, мертвяков да черепки откапывать… Вот если не хочешь мараться – забудь, что видел. Ты ведь ничего не видел, да, Николаич?

И, словно прочитав мысли Павленкова, прибавил уже отнюдь не отеческим тоном:

– А если, начальник, придет тебе в голову невзначай глупая такая мыслишка – стукануть кое-куда, то мы с Шуриком против. Ты имей в виду: я здесь родился. Это мои места, и полсела – мои родственники и корешки. А ты здесь – никто, чужак. И если я сяду – тебе здесь все равно не работать, да и не гулять по степи. Степь – она большая, не скоро найдут, если что. Ходи да оглядывайся. Ну, или телохранителя тебе завести придется. Как это… бодигарда… гы-гы-гы.

Вся речь его перемежалась матом, мата было больше, чем нормальных слов. А за спиной хрипло дышал Шурик, почти привалившийся вплотную.

Павленков, если бы и хотел что-то сказать, в тот момент не смог бы – спазм перехватил горло. По спине стекала струйка пота. На ватных ногах он вышел из юрты, каждую секунду ожидая ножа под ребро. Эти могут. Они могут все. Они же тёмные и пока не соображают, что им потом придется со всем этим добром делать. Но сейчас убьют, не задумываясь. Вроде хищника, у которого кость отнимают.

– И еще, – сказал Гена вслед, – не вздумай меня увольнять. Я теперь уже совсем готов к трудовым свершениям. А за тобой, согласись, присмотр все же нужен. Как-то нет у меня к тебе полной веры. Я, пожалуй, перестану в село на ночлег ездить, хлопотно это. Буду с ребятами в палатке ночевать. Быстрей в коллектив вольюсь!

– Как ты его! – сказал потом Гене в восхищении Шурик. – По стенке размазал! «МНС»! Нет, я в тебе не ошиблась! Мужик!

– Не ошибся, друг мой Шурик! – сказал, крепко обнимая Шуру, Крокодильчик Гена. – Следи за базаром, как говорится!

Оказывается, Павленков Владислав Николаевич, рубаха-парень, душа всех компаний, сердцеед и просто порядочный, хороший человек, археолог до мозга костей – отнюдь не герой? Оказывается, так…

В тот вечер он еще нашел в себе силы проскочить к кургану, не мог сразу ехать в лагерь к ребятам. Увидел свежезасыпанную яму. Вот тебе и Гена-крокодил! И не надо быть археологом, иметь чутье, производить расчеты и анализы – пошел и отрыл, на авось, нюхом чуя.

Конечно, все это не в один день ими сделалось, сперва работали по начатому, вскопанную землю выбросили, потом уже и сами копали, пока до культурных слоев не дорыли. Хорошо потрудились, однако, по трудам и награда!

Что интересно, найденное ими не похоже на большое захоронение. Не ограбить такое вдвоём, даже очень богатое. Бог его знает, почему те «черные археологи» копали именно здесь и попали так удачно, но вероятно, что добыли в итоге Гена с Шуриком нечто вроде тайника, хранилища какого-нибудь очень зажиточного горожанина.

И долго сидел Влад в машине, уронив голову на руль. Этот удар был похлеще того, что нанесла Алиска.

Он ждал приезда Шпигалева как избавления. Тот и приехал вскоре, а Павленков все никак не мог решиться рассказать ему все. А Гена, и правда, как будто пробудился от спячки и пахал, как трактор. Прямо подменили мужика. Какие ему можно было предъявить претензии, чтоб уволить?

Иногда Влад чувствовал на себе его взгляд, оборачивался, и Гена ему заговорщически подмигивал. А в день приезда Шпигалева Павленков зашел в палатку – взять из рюкзака свежую майку, и, едва расстегнул рюкзак, увидел прямо сверху горсть монет из раскопа. Золотые дирхемы. Пять штук. Звягинцев послал ему черную метку. Предупреждал.

– Ты чего такой смурной? – спросил Шпигалев.

– Да так… Личное, – отмахнулся Влад.

Но с монетами надо было что-то делать, куда-то деть. Просто выбросить в ерик или в степи не позволяла ему натура археолога, годы труда. Но и хранить в рюкзаке нельзя, не дай бог кто увидит. В чем его тогда обвинят?! До конца жизни не отмоешься, конец карьере, науке, жизни!

Тут Шпигалев очень удачно послал его в Артюховск. Там коллеги тоже вели раскопки на территории местного кремля. Влад захватил с собой подброшенные ему монеты и, осматривая с ребятами раскоп, разбросал незаметно все пять, притоптав кроссовкой. Поработал сеятелем.

До них со Шпигалевым очень скоро дошла история с находкой на территории артюховского кремля: странная история, несуразная какая-то. Пока о ней знал только узкий круг профессионалов, не торопились раздувать сенсацию.

Павленков думал, что стоит избавиться от монет, ему полегчает. А стало как будто еще гаже. Шпигалев пока никак не связывал его поездку с раскопанными монетами.

Прежде чем закопать сумку с сокровищами, Гена с Шуриком, поразмыслив, решили следовать народной мудрости и не хранить все яйца в одной корзине. Большую часть монет и драгоценности решили зарыть подальше. Меньшую часть отсыпали: вдруг да найдется покупатель. Из них и подложили несколько штук Павленкову.

Из них же взяли немного для артюховского музея, но золотые пожалели. Это была идея Шурика. Он шутил, что прямо фанатом музея купеческого быта сделался. Вообще, нравился ему этот маленький тихий городок. Пожалуй, когда вся их эпопея закончится, можно будет купить в этом городишке небольшой дом и зажить добропорядочными гражданами.

Так вот, идея Шурика заключалась в следующем. В музее купеческого быта – большой двор, с хозяйственными постройками, одичавшим садом, кустами разросшейся сирени. Подбросить в какой-нибудь укромный уголок пару-тройку монет и как-то ненароком подсказать какому-нибудь простодушному экскурсанту, пацану, например, где их найти. И как только их обнаружат, позвонить на телевидение, известить, что найден клад, поднять шумиху.

– Для чего? – спросил Гена.

– Для того, что надо нам потихоньку начинать распространять денежки. А потом – и драгоценности. Мы же не можем всю кучу принести в скупку или в ломбард. А твой клад – это ж тебе не мои меченые купюры, на них следов нет. Долго они еще в земле лежать будут?

Тогда они еще не знали, что в земле клада уже нет. Пока история с пропавшим рыбаком не улеглась, предпочитали не светиться на берегу.

– Музеем тебе придется заняться.

– А как?

– Ты прямо где-то под землей на три метра видишь, а где-то под носом у себя ничего не видишь. Помозгуй! В следующий свой выходной съезди в Артюховск. Присмотрись.

– А почему – именно Артюховск?

– Во-первых, далеко от Порохового. Труднее проследить связь. Во-вторых, там уже недавно находили клад. Сильно никто не удивится.

– А ты-то откуда знаешь?

– Знаю! В-третьих, я похожу по парикмахерским, саунам, офисам небольшим. Типа, коллекция в наследство досталась, мне она ни к чему, а деньги срочно нужны, ну, что-нибудь в этом духе. И если монеты вдруг где-то засветятся, как-то в ментовку попадут, так пусть грешат на музейщиков – типа, они часть клада утаили, а теперь разбазаривают. Страховка.

– Это дело!

– Ну а если все пойдет нормально, то и по другим городкам пошастаем. В центр соваться не будем, там народ более пуганый, ушлый, ментов больше. Только придется мне в Шуру превратиться, женщине веры больше. Паричок надо купить, даже два, пожалуй. И одежку какую-нибудь. Ну, это я сама. То есть сам!

Сам Шурик купил в Сарае и шкатулку для монет. Гена, уже в качестве опытного специалиста-археолога, посомневался, стоит ли связываться со шкатулкой: ученые эти – не лохи же, мигом определят, что шкатулка сработана недавно.

– Ты считаешь?.. – поколебался Шурик, а потом махнул рукой, – где же нам взять настоящую?! Ничего, авось сразу не докумекают, пока экспертизы будут проводить, то-сё. На радостях телевидение уже раззвонит. Потом поздно будет признаваться, что лоханулись.

О недавней находке золотых монет в артюховском кремле они, естественно, ничего не знали. Даже предположить не могли за Павленковым такой глупости.

* * *

Гене в тот день сам черт помогал. Он недолго потерся у музея, пару раз прошелся вдоль забора – увидел через щели в досках свежевырытую траншею. Стоял в раздумье, не решаясь войти. Вдруг увидел троих мужичков с лопатами, явно направлявшихся к музею. Работяги с «биржи», которых уговорила Люся, шли исправлять недоделки коллег, накануне не докопавших ложе под коммунальный трубопровод.

– Братцы, – слезно воззвал Гена, – возьмите в долю! Погудел накануне, остался без кошелька! Домой не могу добраться!

Добрые люди не отказали, даже скинулись на бутылку – полечить страдальца. Он в благодарность почти один всю работу и выполнил, «биржевики» только покуривали в тенечке да посмеивались одобрительно.

Однако прошло несколько дней, Шурик практически не выключал телевизор, смотрел исключительно канал с местными новостями, а ни про какие находки в артюховском музее не было ни слова.

– Ты не слишком глубоко закопал шкатулку? – волновался Шурик. – Не перестарался? Может, траншею вообще уже зарыли и ничего не обнаружили? Надо еще раз съездить.

Гену, конечно же, опять начала мучить язва, и он отпросился у Шпигалева на денек-другой в областной центр: тетка там у него, гастроэнтеролог, обещала посмотреть. Только с третьего раза Гена смог выговорить теткину узкую специальность, хотя вечером тренировался. Тетка, действительно, у него была, но весьма далекая от гастроэнтерологии и медицины вообще. Она бы страшно удивилась своему новому статусу.

Но рванул Гена в другую сторону, в Артюховск. Прошелся вдоль забора раз-другой: траншея зарыта не была. И – дежавю! Опять увидел давешних мужиков с лопатами, направляющихся к музею.

– Ба! Какие люди!

– Ты чего тут?

– Опять, что ли, шалава кошелек вытащила? Ну ты и раздолбай!

– Не, мужики, специально приехал! Я добро не забываю! Вот хотел зайти в музей, узнать, как вас найти, отблагодарить по-настоящему. Не перевелись еще на свете нормальные люди! А вы чего сюда опять?

– Брак устранять в работе. Ха-ха-ха!

– Птичку жалко! Директора, то есть!

– Уж такой птенец!

Так все и образовалось. Гена опять вызвался помочь ребятам. А потом в купленной газетке нашел телефоны местного телевидения, позвонил и сообщил о находке в музее купеческого быта ценного артефакта. Другими словами, конечно.

И опять телевизор молчал. Ни в дневных новостях, ни в вечерних – ни слова. Шурик из Порохового ругался по телефону.

Гена остался ночевать у друга Андрюхи, а утром, дождавшись его приезда с дачи, попросил разрешения съездить по неотложной надобности на его «ладушке», пока сам Андрюха будет на работе.

Поставив машину за углом музея, он стал отслеживать события. Репортеров с камерами не наблюдалось. Зато нежданно-негаданно появился начальник – Дмитрий Евгеньевич, выбрался из своей «Тойоты» и прошествовал в музей.

Что это его сюда занесло?!

Потом появились три старушенции, что-то бурно обсуждая, и проследовали за Шпигалевым. Немного погодя бабульки вышли. Истомившийся в машине от духоты Гена в этот момент прогуливался вдоль забора и как раз приблизился к калитке, когда она распахнулась и врезала ему по корпусу.

Давешние бабульки залепетали извинения, но Гена, не имея дурной привычки держать в себе, высказал всё, что рвалось с языка, и заковылял к машине. Тетки, отмерев через какое-то время, ушлепали. И тут появился Шпигалев в сопровождении директора музея.

Он был какой-то взьерошенный и суетливый, а к груди прижимал небольшой такой сверточек. Попрощавшись с директором за руку, уселся в машину.

Непонятно, с чего бы, но сердце у Гены в этот момент ёкнуло. Он решил проследить, куда направляется его начальник, и тронулся за «Тойотой».

Начальник направился к местному кремлю. Шел он стремительно, спешил и не оглядывался. Гена крадучись вошел во двор следом и, стараясь все же не высовываться лишний раз из-за деревьев и кустов, приблизился к кирпичному, побеленному известью строению, куда и вошел Шпигалев. Это был самый дальний угол кремлевского двора, весь изрытый.

Рядом с кучами земли сидели несколько парней и курили. «И здесь роют, – подумал Гена, – археологи, что ли, тоже? Всё роют и роют, а толку-то?». И усмехнулся с чувством превосходства.

Между тем, землекопы сложили аккуратно лопаты и куда-то ушли. Гена едва успел перебежать поближе к домику, куда вошел Дмитрий Евгеньевич. Может, окно какое открыто?

Он успел укрыться за каким-то строением вроде беседки, с кирпичным фундаментом и деревянными почерневшими от старости досками. Кирпичи, белесые от въевшейся соли и раскрошившиеся, кое-где вывалились из фундамента. Пятачок земли за беседкой зарос лебедой, высотой Гене до пояса.

Знакомый запах, настоянный на десятилетиях, шибанул в нос. Гена не во дворцах взрастал и унитаз вживую видел не так часто. В любой сезон и во всякую погоду бегал в нужник во двор. Этот запах вряд ли уступал по древности стенам крепости. Вывести его можно было, только разрушив крепость до основания.

На крыльцо вышел Шпигалев с каким-то мужиком. В руках он держал их с Шуриком шкатулку!

– Полотенце свое забыл! – сказал мужик. – Завернуть.

– А, да ладно! Невелика ценность, чтоб ее еще заворачивать. А монеты где нашли?

– Вон в том углу, – махнул мужик рукой. Сверху, можно сказать, лежали. Прямо сказки древнего Востока!

– Сказки, – согласился Шпигалев. – Но если сказка повторяется один в один, история перестает быть сказочной.

«Какие еще монеты? – недоумевал Гена. – Почему это – повторяется»?

– Так ты сейчас куда? В полицию?

– Да нет, наверное. Надо мне с одним товарищем потолковать сначала! Вот потом – в полицию, конечно. А где тут у вас нужду можно справить?

– У входа во двор – платные био-туалеты. Но гуляющие деньги экономят. Вон, за беседкой кустики, приютят тебя, если невмоготу.

И ушел в домик. Шпигалев подошел к беседке, опустил свою ношу на землю, а когда стал распрямляться, на голову ему опустился кирпич, белесый от въевшейся за века соли.

Соль и века проели, разрушили строительный материал, и потому Шпигалев остался жив. Он пришел в себя на носилках, которые ребята заталкивали в скорую. И мутный его взгляд зафиксировал в толпе, откуда-то набежавшей в малолюдном, вроде бы, дворе кремля, знакомое лицо.

«Акылбай-то откуда здесь взялся?», – подумал. Гену, стоявшего позади толпы, Шпигалев не заметил. Шкатулки тоже не было. Исчезла, испарилась.

– Эх, Крокодильчик, – вздохнул Шурик в телефон, – накосячил ты. Сдался тебе этот Шпигалев! Ну и пусть бы себе таскался с этой своей шкатулкой. Чего ты замандражировал? А теперь менты будут землю рыть почище археологов.

Немного подумав, Шурик забеспокоился.

– А вдруг он тебя все же заметил и узнал? Мне твой зуб ни к чему, надо просто дело будет до конца довести! Но ты не паникуй раньше времени. С утра двигай в больницу, присмотрись там, что и как. Может, он пока без сознания? А я первым автобусом – к тебе, помозгуем на месте.

Что слаще халвы? Дружба после вражды

Телефон Зои Васильевны проиграл такты из «Города, которого нет» Корнелюка. На экране высветилось: без имени. Поморщившись, – она не любила безымянных звонков – Зоя нажала «ответить».

– Добрый день, Зоя Васильевна! – разумеется, голос она узнала сразу, но ушам своим не поверила.

– Здравствуйте, а-а-а, – зазаикалась она, соображая, как бы это поделикатнее удостовериться.

– Я, я, вы не ошиблись. Ваш новый знакомый Акылбай. Шаман, если угодно.

– А откуда же у вас номер моего телефона?!

– Попросил у вашего старого знакомого, Вадима Сергеевича. Вы не против?

– Ну… раз это теперь свершившийся факт…

– Зоя Васильевна, вы у костра в ночной степи давно сидели?

– Дай Бог вспомнить… кажется, вообще никогда не сидела…

– И на звезды, как я рекомендовал, не смотрите?

– Да все, знаете ли, некогда… И комары не позволяют, – решила сыронизировать.

– А я хотел пригласить вас с подругами к ночному костру.

Значит, не сидит в КПЗ. Значит, все же не виноват!

Мерзавец Бурлаков до сих пор так и не счел нужным поделиться ходом следствия. И Лида хороша! Душечка! «Зачем мне жизнь без Гарика, не вижу смысла ни в чем, не живу, а доживаю»! А теперь в рот Бурлакову заглядывает и живет его интересами.

– А вы что, камлать собираетесь? – враз повеселела, но все-таки слегка подкузьмила Зоя.

– Я перед публикой не камлаю. У меня день рождения через несколько дней.

– Даже не знаю, – заколебалась, было.

– Если вы чего-то опасаетесь, то напрасно: три таких храбрых женщины! И гостями будете не только вы, еще два ваших новых знакомых и моих старых друга: Шпигалев Дмитрий Евгеньевич и Хромосов Дмитрий Юрьевич.

– Хорошо, я поговорю с подругами. Спасибо за приглашение! Только Люся вряд ли сможет…

– У маленькой отважной женщины проблема?

(Люся потом, изображая полнейшее равнодушие, переспросила: так и сказал? Так и сказал, подтвердила Зоя, «у маленькой отважной женщины»).

– Я бы сказала, что проблема разрешилась.

– Что ж, передайте ей от меня огромный привет и благодарность. Я рад, что теперь у нее все будет хорошо.

– Ну, кто же это знает!

– Я знаю! – он засмеялся своим чудесным хрипловатым смехом. – Не забывайте, с кем имеете дело.

Проблема Люси разрешилась так. Однажды позвонили в дверь. Люся, прилегшая вздремнуть, чертыхнулась и, встрепанная, в халате, вышла поглядеть, кого черт принес так не во время?

Открыла дверь – и сразу же попыталась ее захлопнуть: окатила волна ужаса. За дверью стоял ее бывший муж Толик! И он успел сунуть ногу в щель до того, как дверь полностью затворилась. Руки-ноги у Люси стали ватными, и голос пропал – не получалось даже послать его внятно куда-нибудь далеко и надолго.

Ну с чего бы ему являться? Столько лет прошло, она и думать о нем перестала! Перегорела, умерла и заново родилась, и эту новую жизнь уже почти прожила, сколько там той жизни осталось. Нет, недаром он ей начал сниться в последнее время!

Из комнаты в коридор выплыла Ксюня, волоча по полу пузо. Нет, не пузо – пузано грандиозо! После двух лет затишья Ксюня надумала тряхнуть стариной и пережить еще раз счастливые мгновенья материнства. Штук шесть там будет, не меньше.

Ксюня, словно беспозвоночное животное, вытекла в дверную щель и стала тереться о Толикову брючину, вставая дыбки, как лев на найденной Милой пряжке. Она ни к одному мужику так не ласкалась, мерзавка: ни к изредка приезжавшему в гости Игорю Николаевичу, ни к зачастившему в последнее время, якобы к Люсе на огонек, Бурлакову, окучивавшему в то время Лиду. Даже навещавшему ее по большим праздникам сыну не демонстрировала Ксюня теплых чувств, а тут – на тебе! Толика она и не знала вовсе, в Люсином доме появилась уже после его ухода. Предательница!

– Люся, – сказал Толик, – я медленно умираю, день за днем. Я без тебя не могу.

Это было похоже на правду: выглядел он ужасно, почерневший какой-то, скукоженный. Люся почувствовала укол в сердце. Ей хотелось задать ему много вопросов, к примеру: это столько лет тебе понадобилось, чтобы понять, что ты без меня не можешь? Или: а где ты был, когда я умирала без тебя? Но голос все никак не появлялся, и она просто выпустила из руки дверную ручку. Дверь распахнулась.

О чем там они говорили, когда голос, наконец, к ней вернулся, к чему пришли, Люся потом рассказывала очень скупо, всем своим видом говоря: не лезьте вы ко мне в душу, я и так знаю все сама, и знаю все, что вы мне сейчас скажете! Они и не лезли. Толик перенес вещи к Люсе. В свой прежний старый дом.