Z: Квази. Кайнозой

– Может, и мне заполнить анкету? – пошутил я.

У Оксаны округлились глаза.

– Да, но как вы… То есть можно, конечно… А на какой эффект вы рассчитываете?

Она совсем смутилась.

– Представьте себе, что я ничего не знаю о вас, – сказал я и улыбнулся. – Ну и расскажите о вашем центре.

Девушка покосилась на одну из дверей. Видимо, размышляла, не вызвать ли начальство.

Но я улыбался, был одет в штатское, и Оксана решила справиться сама.

– Наш центр постмортальной психологии оказывает услуги для кваzи, связанные с изучением глубин их психики, изменений по сравнению с прижизненным состоянием, вырабатывает рекомендации по духовному развитию, оказывает консультационные услуги по отдельным вопросам, – оттарабанила она.

– Здорово! – похвалил я. – А каким образом?

– Мы используем одобренную Минздравом методику психологической консультации с использованием разрешённых медицинских препаратов новейшего поколения, – так же заученно сказала Оксана.

Ментовская струнка во мне сразу же зазвенела при словах «медицинских препаратов».

– На меня не подействуют? – с просительной улыбкой произнёс я.

Оксана прыснула.

– Ну что вы! Не при жизни.

– Вот анкета. – Михаил протянул Оксане заполненные бумаги. Та быстро проглядела их, спросила:

– Вы хотите первый сеанс прямо сейчас?

– Да.

– Полторы тысячи за первичный приём, семьсот пятьдесят рублей за сеанс, – сказала Оксана. – Товарищ будет вас сопровождать?

– Да, – твёрдо сказал Михаил.

– Двести пятьдесят за сопровождающее лицо. Фото и видеосъёмка разрешена за дополнительную плату.

– Не надо. – Михаил покачал головой. – Я готов.

Оксана вышла из-за стойки. Всё, что скрывалось за стойкой, у неё оказалось столь же привлекательным, как и доступное взгляду ранее.

– Марина Абрамовна! – Девушка постучала и приоткрыла ту дверь, на которую косилась. – Пациент, Михаил Иванович Бедренец. Первичный приём.

– Пусть проходит, – грубоватым голосом отозвалась Марина Абрамовна.

По контрасту с красавицей Оксаной глава центра постмортальной психологии оказалась женщиной крепкой, кряжистой, немолодой и непривлекательной. Над верхней губой угадывались плохо депилированные усики. В кабинете Марины Абрамовны, несмотря на работающий воздухоочиститель, крепко пахло табаком, а на столе вызывающе стояла небрежно прикрытая пепельница.

– О работе нашего центра осведомлены? – бросив на меня беглый взгляд и не сочтя достойным внимания, спросила Марина Абрамовна. Бейджа она не носила, но табличка на её столе утверждала, что Марина Абрамовна – доктор медицинских и психологических наук, а также нейропсихолог.

– Вполне, – ответил Михаил.

– Первый раз?

Михаил кивнул.

– Ну пойдёмте тогда, не будем попусту болтать… – Марина Абрамовна поднялась и двинулась сквозь кабинет плавно и неотвратимо, будто морской буксир через акваторию.

Пройдя через приёмную, мы вошли ещё в одну дверь. Оксана уже вернулась на своё место, одарив нас на прощание дежурной улыбкой.

Новое помещение центра оказалось длинной комнатой без окон, с узкими кушетками, разделёнными свисающими с потолка занавесками. Мне вспомнился кабинет «электросна» в ведомственном пансионате, куда я как-то честно отходил десять дней. Лежишь себе с электродами на веках, чуть-чуть пощипывает кожу…

Но здесь никаких аппаратов, придуманных ещё в таинственные и эпические времена СССР, не было. Только кушетки с белыми простынками на них и один-единственный стеклянный медицинский шкафчик.

– Встаньте на весы, назовите мне вес, снимайте ботинки и пиджак, закатайте один рукав до локтя, ложитесь на любую кушетку, – велела Марина Абрамовна.

Михаил послушно выполнил все указания. Весил он восемьдесят два килограмма, мне показалось, что для его телосложения это многовато. Но кваzи чуть тяжелее людей при одинаковых габаритах.

Директор центра тем временем достала из шкафчика одноразовый шприц, большой стеклянный флакон с желтоватой прозрачной жидкостью, набрала кубиков пять.

– Что это? – спросил я.

– Инновационный медицинский препарат, – сухо ответила директор. Подошла к Михаилу, склонилась над ним и ловким движением вколола шприц.

Кровь у кваzи не такая, как у людей. Она густая, очень плохо идёт через иглу. Но Марина Абрамовна всё-таки убедилась, что попала в вену, и только дождавшись появления в шприце тёмного облачка, принялась вводить раствор.

– Эта жидкость называется хлористый калий, – внезапно сказал Михаил. – Применяется в медицине уже сотню лет. Для людей такое быстрое введение смертельно. У кваzи… у кваzи… вызывает иные эффекты…

Марина Абрамовна застыла со шприцем в руке. С возмущением спросила:

– Так вы все знаете? А зачем же платили?

– Для наглядности… – непонятно сказал Михаил. Поморщился. – Жжётся… немного.

– Оно и должно жечься, – сказала Марина Абрамовна. Покосилась на меня. – Теперь полежите немного, Михаил, препарат начнёт действовать минут через десять.

– Как влияет хлористый калий на кваzи? – спросил я.

Мария Абрамовна посмотрела на меня с изрядным сомнением, будто решала, стоит ли что-то объяснять.

Я молча достал и продемонстрировал полицейское удостоверение. Доктор разных наук сразу преисполнилась готовности к сотрудничеству и чтению лекций:

– Вызывает временную активацию некронейронов вентромедиальной префронтальной коры.

– А доступнее?

Марина Абрамовна казалась очень смущённой.

– Это зона эмоциональной оценки морали. Сочувствие, сострадание, сопереживание… совесть.

– Эмпатийность, в общем, – блеснул и я умным словом.

Наверное, я употребил его не совсем верно, потому что врач поморщилась.

– Ну… можно сказать и так.

– Но кваzи же нельзя назвать бесчувственными или лишёнными сострадания, – сказал я.

– Нет-нет, конечно! – быстро сказала Марина Абрамовна. – Но они… как бы вам сказать… они рассудочно моральны. Вот представьте себе, к примеру, что тонет корабль. И вы можете спасти либо пять человек, либо одного. Ваше решение?

– Глупый вопрос, – сказал я. – Пятерых, конечно.

– Хорошо. А вот та же самая ситуация, но шестой человек тоже лезет в шлюпку. У вас пистолет. Если вы не застрелите шестого – то шлюпка потонет. Ваши действия?

– Останусь сам, – выкрутился я.

Марина Абрамовна улыбнулась:

– Допустим, это невозможно. Тогда погибнут все, только вы можете управлять шлюпкой. Что вы сделаете?

– Не знаю, – сказал я.

– Но ведь ничего не изменилось. Вы и так убивали человека, оставляя его на корабле, и спасали пятерых.

– Это другое, – сказал я.

– Для нас – нет, – произнёс с кушетки Михаил. – Для любого кваzи ситуация однозначна.

– Все дело в вентромедиальной префронтальной коре. – Марина Абрамовна оживилась, перейдя на любимую тему. – Это словно эмоциональный контроль над логикой. Обычная логика тоже требует от человека помогать другим людям, но логика не видит разницы между «бросил умирать» и «убил». Тут работает то, что Фрейд называл «супер-эго».

– То есть кваzи могут стать… людьми? – поразился я. – Ну то есть мёртвые-то они останутся мёртвые, но будут человечными?

– Это временно, – сказал Михаил со вздохом. – Это на четверть часа. И эффект слабеет от раза к разу, в итоге сходя на нет…

Он перевёл взгляд на меня – и я вздрогнул. Взгляд был живым. Будто в нём включилось что-то, заработало, проснулось.

– Ты, наверное, задаёшься вопросом, зачем мы ходим в такие вот центры… Да для того же, что и в церковь. Чтобы почувствовать себя живыми. Чтобы ощутить что-то, стоящее выше нашего разума. Это как голод. Тот голод, что мы ощущаем, когда восстали. Только тот голод проходит, а этот – нет…

Кваzи замолчал.

– Вы же ничего не помните после возвышения… – пробормотал я.

– Голод помнят все. Только о нём не говорят. – Михаил перевёл взгляд на Марину Абрамовну. Та отступила на шаг. – Женщина-кваzи. Молодая. Могла называть себя Викторией. Могла притворяться мужчиной, но это вряд ли, вблизи вы бы поняли.

Он достал из кармана старенький мобильник и показал врачу фотографию Виктории.

– Вчера. Короткая стрижка, ярко-рыжие волосы. Назвалась Марией Незваной, – чётко, почти по-военному отрапортовала доктор. – У нас была первый раз.

– Вы были на её сеансе?

– Нет, это не обязательно.

– Запись вели? Аудио, видео?

– Ну что вы! – Марина Абрамовна явно обиделась. – У нас с этикой очень строго…

– Хоть что-то она говорила? – с надеждой спросил Михаил.

Мария Абрамовна всплеснула руками.

– Да как все! Как все, ничего особенного! Что перед ней серьёзные проблемы, что ситуация заставляет её предавать своих, что она хотела бы попробовать взглянуть на проблему с нашей… с человеческой точки зрения… Я понимаю, это немного наивный взгляд, но очень часто ваши приходят именно за этим…

– Она сказала «предавать своих»? – уточнил Михаил. – Вы уверены?

Мария Абрамовна кивнула.

– Тогда подождите снаружи, – сказал Михаил. – Подготовьте копию её анкеты. А я хочу остаться с товарищем.

Директор центра с неожиданным проворством выпорхнула из кабинета.

– Ты что-то понял о Виктории? – с сомнением спросил я.

– Возможно, – сказал Михаил, глядя на меня. – Надо ещё разобраться. Но для этого мне не нужно было колоться самому. Я хотел посмотреть на другую проблему с иной, с человеческой стороны.

– Какую проблему?

– Проблему Найда.

– Ты опять за своё, – вздохнул я. – Нет никакой проблемы.

– Она есть. Вероятность того, что он твой сын, очень велика. Ты уклоняешься от однозначного ответа, значит, не знаешь точно, погиб он или нет. У тебя нет другой семьи. Ты до сих пор страдаешь от потери жены и сына. Я не могу логически понять, почему ты отказываешься от генетического анализа. Поэтому я сделал то, что зарёкся когда-либо делать, – инъекцию хлористого калия.

– Решил посмотреть на проблему с человеческой точки зрения, – кивнул я. – Понятно. Хорошо, я тебе всё объясню.

– Я слушаю, Денис. – Михаил с надеждой посмотрел на меня.

– Во-первых, я боюсь надеяться на чудо, – сказал я. – Выяснится, что ты ошибся, и будет ещё хуже.

– Не в твоём характере, – сказал Михаил. – Если бы ты сказал это раньше, я бы поверил. Но сейчас… сейчас я немного лучше понимаю тебя. Человек всегда надеется на чудо. Человек чудом живёт, потому что ни для чего другого жить не имеет смысла.

– Да, ты прав, – подтвердил я. – Меня бы это не удержало. Поэтому – во-вторых. Как ни странно, но я с тобой подружился, старый мертвяк. Ты славный напарник и хороший друг. Ты воспитывал этого мальчика как родного сына. И если вдруг окажется, что я – его отец, то это никому не нужный шок. Понимаешь? Я, тьфу-тьфу, импотенцией не страдаю. Будут у меня дети. А это – твой ребёнок.

– Спасибо, – сказал Михаил. – Если бы мои слёзные железы функционировали как человеческие, я бы сейчас прослезился от умиления. Только знаешь что?

– Что?

– Хорош трендеть, – сказал кваzи. – Никакой я тебе не друг, и даже будь лучшим другом – ты бы проверил, кто тебе Найд. Пусть даже не для того, чтобы забрать себе. Просто чтобы знать. Не ври мне больше, тупой живой полицай!

– Ладно, – сказал я. – Сейчас.

Я подошёл к шкафчику, открыл его.

Мне повезло – среди стоящей там ерунды нашлась стойка с герметически закрывающимися пробирками и рулончик стерильной ваты. Уж не знаю, для чего они там стояли. Скорее всего, просто для антуража.

Я открыл одну пробирку. Клочком ваты потёр себе нёбо и бросил его в пробирку. Потом смачно харкнул туда же. Закрыл пробирку и протянул Михаилу со словами:

– Тьфу на тебя.

Михаил помолчал. Потом, не вставая с кушетки, взял пробирку из моих рук и кивнул.

– Спасибо, Денис. Я очень рад, что ты всё-таки согласился.

– Анализ покажет, что Найд не является моим сыном, – сказал я. – Так что лучше купи мне бутылку вискаря в качестве компенсации за назойливость.

– Почему ты так уверен? – спросил Михаил. – Ты всё-таки видел, как погиб твой сын?

– Нет! – выкрикнул я. – Я не видел! Но ребёнок был не от меня, понятно?

Я вышел в коридор и закрыл дверь. Покосился на Оксану – слышала она мой возглас? Судя по любопытному взгляду – слышала.

Интересно, что она подумала.

В кармане затренькал телефон. Я достал его – звонила Настя.

Должно же быть в жизни что-то хорошее, кроме нависшей над всеми людьми угрозы, безрезультатных поисков и копания в старом грязном белье?

– Да, Настя, – отворачиваясь от Оксаны, будто это придавало разговору большую интимность, сказал я в трубку. – Я звонил, хотел предложить встретиться.

– Денис, сегодня не получится! – Голос Насти звенел от волнения. – Денис, Денис, ты не представляешь, что случилось!

– Что? – спросил я с подозрением.

– Мама и братик! Они возвысились! Их сегодня могут выписать из приюта, они вернутся домой!

– Я ужасно рад, – растерянно сказал я. – Да, я правда рад…

– Денис, я сейчас бегу в приют, – сказала Настя. – Потом созвонимся, хорошо? Завтра? Я уже убегаю. Завтра, хорошо?

– Хорошо, – сказал я. – Завтра.

Настя прервала связь.

Я спрятал телефон, посмотрел на Оксану.

– Не ладится? – спросила она.

– Не то слово, – сказал я. – Скажите, а что вы делаете вечером?

– Варю мужу борщ, – улыбнулась Оксана.

– Везёт же некоторым, – вздохнул я. – Скажите моему спутнику, что я подожду на улице.

Выйдя из центра постмортальной психологии, я огляделся. Погода стояла замечательная, редкий случай для московского лета.

Должно же быть в жизни что-то хорошее.

Кроме самой жизни.