Небо выбрало нас

Он замечает меня. Наши взгляды пересекаются. Вижу, что он удивлен и явно не рассчитывал меня здесь встретить. У меня перехватывает дыхание, я, как и прежде, под его взглядом не успеваю вовремя схватить за хвост свои эмоции, когда он смотрит на меня. И от того, как дурочка волнуюсь, подрагивают руки и мне приходится сцепить пальцы в замок.

Я каждый раз перед ним будто сдаю какой-то экзамен. Только понять бы, что это за экзамен, что за билет я вытянула и существует ли вообще правильный ответ.

Вижу, что задумка с платьем удается. Он скользит взглядом по разрезу и дергает уголком губ. Я отвожу взгляд, всем видом стараясь показать, что все заметила, заметила, как он смотрит, но мне не интересно.

Все это длится несколько мгновений. Даже удивительно как сознание успевает зафиксировать все детали. Оно работает сейчас как скоростная репортерская фотокамера. В секунда делая массу снимков и откладывает их в те уголки памяти, откуда, и я это уже знаю, я буду их доставать спустя время и тщательно рассматривать.

Шестов подходит к арабам. Один из них, видимо, самый важный широко улыбается, тянет руку. Шестов тянет свою в ответ. Тараторит переводчик:

– Он восхищен мастерством русского летчика, хочет сделать ему подарок. Господин премьер-министр большой любитель авиации и понимает, какой уровень продемонстрировал господин Шестов.

«Ого! – думаю я, – целый премьер-министр».

Араб снимает с руки часы и протягивает Шестову. Тот принимает, снимает с руки свои старенькие и надевает подаренные. Я даже со своего места вижу блеск бриллиантов на этих часах и отмечаю про себя, что старые часы на руке Шестова смотрелись гармонично в отличии от этого сверкающего великолепия.

«Ну, ты, Майя выдала в тот вечер ему про часы, а это мгновенная карма называется. Уж не сомневайся, он найдет возможность макнуть тебя теперь во что-нибудь неприятное», – я с досады закусила губу.

Они говорят о чем-то еще, но я больше не прислушиваюсь к переводчику. Вижу только как араб показывает рукой Шестову что-то руками, будто имитируя полет самолета. Шестов с улыбкой в свою очередь, тоже изображает что-то руками. И в какой-то момент, он смотрит на меня, убеждается, что я смотрю на него, поднимает руку и самодовольно потряхивает часами.

Все мне понятно в этом жесте. Я закатываю глаза и качаю головой. Шестов лыбится как ребенок, который в песочнице поотрывал кукле какой-то девочки руки и ноги.

Я выхожу на улицу, чтобы не видеть его самодовольную физиономию, и, конечно, в этот момент арабы теряют интерес к летчику, и он выходит вслед за мной.

По-другому и быть не могло. Как мы встретились с ним в небе, так теперь я, по всей видимости, под небом с ним тебе все время буду пересекаться.

– Ну, что, барышня, как вам теперь мои часы? – начал Шестов с места в карьер.

– Вам не идут.

– Здесь вы правы, – Шестов снял часы, подаренные арабом, и надел свои старенькие. – Эти мне отец подарил. Тоже летчик.

Я хотела было подколоть его, но прикусила язык. Что-то мне подсказывало, что там какая-нибудь семейная драма может быть.

– Мы с вами так и не познакомились.

Шестов сегодня сама любезность. Мне бы в пору насторожиться, но я как-то устала уже растопыривать дикобразьи иголки каждый раз при его появлении.

– Майя.

– Андрей.

Я протягиваю руку, он аккуратно берет за пальцы и будто невзначай совсем мимолетно гладит большим пальцем.

Я тут же вспыхиваю и чувствую, как краснеют щеки. Он и сам смотрит удивленно, будто не ожидал от себя такого и смущен не меньше меня.

Ох уж эта неловкость. Ох уж это внезапное напряжение между людьми, которое внезапно в какой-то момент сгущается до такой степени, что его можно слово сливочное масло мазать не хлеб.

И смотрят стоят двое друг на друга и, вроде бы, все понимают, а что именно понимают ни черта не понимают. Сердца колотятся, дыхание учащается и любые представления друг о друге, которые выстраивались какое-то время вообще не имеют ничего общего с реальностью.

Вот мог бы мне кто сейчас объяснить, если вот так – положа руку на сердце. Мне Шестов нравится? Безусловно, с первой секунды, как увидела понравился. Приятен ли мне Шестов? Ни в коем случае! Он заносчив, он надменен, он слишком много о себе думает. Он был груб со мной, он оскорбил меня, какая уж тут приязнь?

Но тогда почему у меня вспыхнули щеки? Почему я никак не могу унять внутреннюю дрожь? Почем мне хочется напустить во взгляд тумана, чтобы в этом тумане было больше смысла, чем в любых сказанных словах? Я, если разобраться – терпеть его не могу. Да и он, не оставил никаких сомнений, что думает на мой счет.

«Но, может у него как у меня? – проскакивает дурная мысль, – на уме одно, только этот ум будто в вакууме и никак больше не связан ни с душой, ни с сердцем, которые затеяли какую-то свою игру и объяснять, что это за игра не собираются».

Пауза слишком затянулась. Шестов будто онемел, и я решаюсь первой нарушить это нелепое молчание:

– Я видела твой полет, – непонятно почему я перехожу на «ты», но не поправляю себя.

– И как тебе, – Шестов тоже поддерживает переход на «ты».

– Впечатляет.

– Но?

– Слишком рискованно, ты явно специально усложнял пилотаж, совсем по грани прошелся.

Он сдвигает брови, хмурится, будто готовится к тому, что я буду сейчас его критиковать.

– Но оно того стоило, – добавляю я и поражаюсь тому насколько он преображается.

Ощущение такое, что среди беспросветной ночи внезапно воссияла путеводная звезда.

Я такую непринужденную радость, наверное, только у детей видела. Когда им дарят именно тот подарок, который они себе загадывали.

«Ого как легко оказывается тебя можно обрадовать. Так у нас тут, что получается – «тщеславие мой самый любимый грех»?», – думаю я про себя.

– Не думал, что это кто-то заметит, – отвечает он и будто немного задумывается.

– Все, кому надо заметили, думаю ты еще получишь свою выволочку.

– О! В этом я даже не сомневаюсь. Но это зависит.

– От чего?

– От суммы подписанного с арабами контракта. Может и обойдется. Еще и премию дадут, – в его глазах мелькнул огонек лукавства, будто он собрался выкинуть какую-то загогулину. – Я тут подумал, ты же у нас любительница часов, держи. Дарю.

Он вытаскивает из кармана часы араба и протягивает мне.

– Себе оставь, – я складываю руки на груди.

– Ты говоришь мне не идет, понимаю, как корове седло. Я человек простой, от блеска бриллиантов тут же слепну, а вот ты другое дело?

– Что ты имеешь в виду?

– Да ладно не кобенься, лучшие друзья девушек бриллианты же.

– Да, что ты несешь? – не выдерживаю я.

Я совсем сбита с толку. Что у него за биполярочка? То сама милота, то дичь какую-то исполняет. Ощущение такое, что он сам себе простить не может, что был только что похож на нормального человека и срочно хочет реабилитироваться в моих глазах, нацепив эту маску засранца.

– Майя, вот ты где, – слышу я голос отца, выходящего из дверей, – я тебя обыскался. У Николая к тебе дело есть.

Вслед за отцом появляется Николай. Вот как раз его то сейчас и не хватало. Шестов прячет свои проклятые часы в карман, а я уже десять раз пожалела, что подколола его в тот раз.

Николай смотрит на меня, смотрит на Шестова. Тот смеряет взглядом и Николая, и отца, ухмыляется и отходит в сторону.

– Николай завтра в Лондон отправляется, у него интересный проект намечается, думаю тебе тоже будет интересно, что думаешь?

– Думаю, что хотела на самолеты посмотреть, вот лейтенанта Шестова хочу попросить быть моим гидом.

Шестов смотрит на меня с удивлением.

– Чего там смотреть, железо оно и есть железо, – вставляет свое веское слово Николай.

– И то верно, – поддерживает его отец, и я смотрю на него с недоумением.

«С каких это пор он так неприкрыто льстит?», – спрашиваю я сама себя.

За отцом такого никогда не водилось. Выглядит это так, будто он этому Коле что-то должен.

– Конечно, Майя…

– Александровна, – помогаю я Шестову.

– Конечно, Майя Александровна, на какую машину хотите взглянуть в первую очередь? – спрашивает Шестов.

– На Су-57, конечно, – я смотрю на него с благодарностью и хочу только одного сейчас – чтобы он поскорее увел меня отсюда.

Что-то не так с отцом, что-то не так с этим Коленькой, вся эта ситуация попахивает чем-то лживым и сдобренным какими-то шкурными интересами. И все это еще до кучи непосредственно касается меня.

Мне на физическом уровне становится противно. И я благодарно Шестову за то, что он умудрился уловить это мое состояние и вошел в положение.

Коля натужно лыбится. Отец тоже не находит, что возразить. Шестов сегодня звезда программы и, видимо, им не с руки перед ним сейчас давить на меня.

– Спасибо, – бросаю я Шестову на ходу, пока мы идем через уже набившуюся на аэродром толпу. Визжат довольные дети, их папаши задирают головы с восторгом рассматривая величественных железных птиц.

– Что, девочку берут в оборот?

– Тебе-то, что за дело?

– Да мне никакого, смешные вы.

– Кто мы?

– Ты, твой папаня и Коля этот, – ухмыляется Шестов.

Я продираюсь через зевак столпившихся посмотреть на стратегический бомбардировщик. Кто-то больно наступает мне на ногу.

– Осторожно! – шиплю я и спрашиваю уже у Шестова, – и чего смешного?

– Такие важные, будто вокруг вас земной шар вертится.

И я не могу не согласится с ним. Иногда, я и сама так думаю. Вот только бесит, что и меня он обобщает. А что он про меня знает, чтобы делать скоропалительные выводы?

– Давай сюда, – показывает Шестов на ангар.

– Что там?

– Ты же хотела на Су-57 глянуть. Так пойдем.

– Нельзя же наверное? – упираюсь я, соображая, что, если самолет не выставили на всеобщее обозрение, значит и в ангар не стоит соваться.

– Мне можно.

«Ну, в этом я не сомневаюсь, – думаю я, – ты же у нас звезда, тебе все можно».

Мы ныряем в ангар, Шестов запирает дверь, а я замираю тут же на пороге, пораженная красотой самолета. Так близко я его еще никогда не видела.

– Хочешь в кабину?

– Так, вот за это точно влетит всем, тебе в первую очередь!

– Да ладно, не психуй, хочешь или нет? – в его глазах я вижу вызов, словно он берет меня на слабо.

– Хочу конечно, – говорю я почему-то шепотом, будто нас может кто-то услышать, а у самой замирает сердце и от страха, и от восторга.

Шестов подкатывает лестницу – трап, поднимается, открывает фонарь кабины и машет мне.

Я оглядываюсь, словно собираюсь что-то украсть, но все же решаюсь и забираюсь по лестнице.

Здесь наверху вдвоем мы не помещаемся. Он спускается чуть ниже и придерживая меня за талию, отчего у меня тут же учащается дыхание, и по спине разбегаются мурашки. Я карабкаюсь в кабину, представляя какой замечательный вид на мою заднюю часть в этом платье открывается Шестову. К счастью, я не слышу от него усмешек или какого-нибудь ехидного замечания на этот счет и, наконец, оказываюсь в кабине пилота.

– Это что-то невероятное, – я с опаской касаюсь штурвала, словно боюсь, что он ударит меня током.

Я смотрю на Шестова и замечаю, что он смотрит куда как ниже, чем мои глаза. Смотрю на свои ноги и вижу, что не заметила, как задралось платье. Еще и разрез! Ноги полностью оголены чуть ли не до самых трусиков.

Я одергиваю платье, Шестов глазеет в наглую слегка приподняв бровь.

В этот момент мы оба слышим, как кто-то пытается открыть дверь в ангар. Дальше все происходит стремительно. Я вскакиваю с места, карабкаюсь из кабины. Уже не обращая внимания, что там у меня оголено и как все, наверное, прекрасно смотрится.

Я за что-то цепляюсь этим проклятым платьем и слышу характерный треск ткани. Шестов подхватывает меня, тянет к себе, от платья отрывается приличный кусок и остается в кабине. Мы оба чуть не летим вниз головой с этого чертового трапа, но каким-то чудом Шестов удерживает и меня, и себя.

Наконец, мы на земле. Он хватает меня за руку и тащит в сторону. Здесь какие-то ящики, накрытые плотным брезентом. Мы ныряем под этот брезент.

Я в ужасе. Сердце колотится как бешенное. Сама чувствую, что от страха глаза мои размером с чайное блюдце.

Шестов же едва сдерживает смех, глядя на меня. Мы с ним как нашкодившие дети, только один в ужасе от возможного наказания – это я, а другой не только не боится, но уже подумывает, чтобы еще такого выкинуть.

Мы слышим голоса в ангаре. Но вскоре я слышу, как люди уходят и лязгает дверь.

Только сейчас я замечаю, что всем телом прижимаюсь к Шестову, а он обнимает меня за плечи.

Кажется, и он в одно мгновение со мной осознает то же самое.

Я пытаюсь отстраниться. Он смотрит на мои ноги. Я машинально крепче сжимаю бедра. Он смотрит на меня как завороженный, и я не могу отвезти взгляд.

Его губы все ближе.

Я чувствую его горячее дыхание и неосознанно облизываю губы.

Все внутри меня замирает, но в любой момент я готова взорваться.

Шестов смотрит на мою вздымающуюся грудь. Я чувствую его руку на колене.

Он ведет рукой выше по внутренней стороне бедра. Ведет медленно слегка раздвигая мне ноги и наблюдает за моей реакцией.

Из моих губ вырывается стон и в тот же момент я упираюсь руками ему в грудь.

– Андрей! – вырывается у меня то ли выдох, то ли стон.

Он затыкает мой рот своими губами. Я чувствую, как между ног становится мокро и отвечаю на его поцелуй.

Он отрывается от моих губ, целует в шею, его рука доходит до трусиков. Шестов сдвигает их и проводит пальцем между влажных губ, останавливаясь на клиторе.

Я выгибаю спину, не в силах справиться с возбуждением. В голове несется: «Боже, что он делает? Что я делаю? Что мы делаем?».

Он аккуратно массирует клитор, я стискиваю зубы, чтобы не застонать на весь ангар. Другой рукой Шестов берет мою руку и кладет себе между ног. Я тут же начинаю расстегивать ремень его штанов.

Тело горит, в голове полный кавардак, круговыми движениями он ласкает клитор все быстрее и я, уже не стесняясь себя шире раздвигаю ноги. Все мысли оставили меня. Мне уже все равно, где мы, я только жду продолжения. Расстегиваю ему ширинку и берусь за крепкий член.

Шестов вставляет в меня два пальца, проталкивает глубже и сдержаться я уже не могу. Из меня вырывается громкий стон.

Шестов не останавливается. Его пальцы во мне двигаются все быстрее, пока я совсем не теряю голову и раздвигаю ноги так широко, как только могу. В свою очередь я не обделяю вниманием его член, работая рукой.

Он заваливает меня на пол и стягивает трусики.

Я помогаю ему приподнимая бедра. Шестов, подхватывает меня под колени, подтягивает к себе, перехватывает за талию. Сам он стоит на коленях, приподнимает мои бедра, крепко держит под поясницу и буквально натягивает меня на член.

Сдерживать стоны я уже не могу и не собираюсь. Шестов двигается все быстрее, и моими сдавленные крики наполняют ангар.

Шестов резко выходит из меня. И переворачивает на живот. Я встаю на колени и на локти, выгибая спину и раздвигаю ноги. Он наматывает мои волосы на кулак.

– Да! – вырывается у меня.

Он слегка тянет меня за волосы и входит одновременно. В этой позе он заполняет меня полностью, удивляя своими размерами.

Сейчас я чувствую себя развратной и грязной. И мне нравится это. Я хочу, чтобы он не останавливался, мне уже все равно войдет кто-то в ангар или нет. Мир перестал существовать – остались только мы вдвоем.

Шестов, словно почувствовав это мое желание и состояние, чуть ли не вколачивает в меня член.

Я вся отдаюсь этой страсти и возбуждению. Кричу так, что, наверное, слышно уже и за пределами ангара. Он двигается все быстрее, все так же держа меня за волосы.

Я запускаю руку между ног, помогаю себе массируя клитор и уже через мгновение взрываюсь таким ярким оргазмом, что он отпускает мои волосы и я, сотрясаясь всем телом ложусь на живот.

И только по моему телу прокатывает последняя волна оргазма, он переворачивает меня на спину, наваливается сверху, одновременно снова входя в меня.

Я обвиваю ногами его спину. Он впивается поцелуем в мои губы. Сильно сжимает грудь. Я срываю с плеч лямки платья. Засовываю язык ему в рот. Одной рукой он упирается в пол, чтобы не раздавить меня своим мощным телом, другой слегка сжимает сосок.

Я кричу, но не хочу, чтобы он останавливался.

Шестов снова набирает темп, и я чувствую, как подступает вторая волна оргазма. Изнывая, я выгибаюсь под ним. Я сгибаю ноги подтягивая колени выше, он упирается обеими руками в пол так, чтобы мои ноги оказались задранными, и я не могла их больше опустить из-за его рук.

Шестов буквально вколачивает в меня член. Я схожу с ума от его напора, от этого бешенного, какого-то первобытного секса.

Я смотрю ему глаза, он смотрит на меня. Мне нравится, что он не стонет, вместо стонов из него вырывается глухое, едва слышное рычание. Зато моих стонов хватает на двоих.

Я чувствую, как по его телу пробегает дрожь. Он крепко стискивает зубы, ноздри раздуваются и Шестов окончательно превращается в бешенного зверя.

Он резко вскакивает и тянет меня за руку. Я понимаю, чего он хочет, встаю на колени и открываю рот. Шестов очень бы удивился сейчас, если бы знал, что так я делаю впервые. Никогда даже желания такого не возникало, но сейчас я не просто этого хочу, я изнываю от желания почувствовать его вкус. Я окончательно сошла с ума!

Я беру его член в рот, он кладет мне руку на затылок и задает темп. Я чувствую, как он пульсирует у меня во рту, и сама улетаю черте знает куда от этого ощущения. Я запускаю руку себе между ног, приближая себя к оргазму.

Я слышу, как шумно он дышит и сама двигаюсь все быстрее. Смотрю на него снизу вверх, наши взгляды пересекаются, и меня сотрясает мощная волна оргазма. Шестов взрывается вместе со мной. Я жадно сглатываю и без сил заваливаюсь на пол.

Я никак не могу отдышаться. Шестов ложится рядом. Его грудь вздымается, он и сам не может перевести дыхание.

И в этом ангаре под чертовым брезентом, мы как двое насытившихся друг другом животных, пропитанные запахом секса и какой-то совсем сумасшедшей страсти пытаемся, наконец, прийти в себя.

Мы не прикасаемся друг к другу. Не говорим, не смотрим друг на друга. Будто и он и я получили что-то большее, чем просто секс.

Неважно, что по этому поводу думал разум. Свое взяла молодость, свое взяла первозданная сила, которой невозможно сопротивляться, чтобы он или я о себе там не думали.

Не знаю, чувствовал ли это Шестов, но со мной такое было впервые. Это вообще был второй секс в моей жизни. А если учитывать, насколько нелепым был мой первый раз, так еще нужно разобраться, что вообще считать первым сексом.

И я лежала вся растерзанная и только диву давалась на что оказалась способна и чего на самом деле жаждало мое тело.

Мне бы и в голову никогда не пришло, что я вот так могу отдаться мужчине. Я было задумалась откуда это во мне вдруг взялось все это, но ответ был на поверхности – такова природа истинной страсти.

Когда она захватывает по-настоящему и полностью, тело все делает само. Сознание уступает место подсознанию и уже неважно каков предыдущий опыт. Неважно, что знаешь и умеешь. Бал правит базовый человеческий инстинкт. И от того, только людям в сексе бывает нужно что-то изобретать, потому что не встречается человек, с которым этот базовый инстинкт берет вверх над всем, что есть в человеке.

– Обалдеть какая ты, – слышу я голос Шестова.

– Какая?

– Дикая.

– Ты тоже хорош.

– Я знаю.

– Ну, и самомнение, Шестов, даже сейчас, нашел время я поражаюсь тебе!

Он не успевает ничего сказать, грохочет дверь в ангар, и я в панике ползу по полу в поисках своих трусов.

Шестов прыскает от смеха, глядя как я ползаю на карачках с задранным платьем и голым задом.

– Чего ты ржешь?! – шиплю я на него.

Он натягивает штаны и застегивает ремень.

Дверь открывается, и мы оба замираем. Я слышу голоса и, кажется, у меня волосы встают дыбом. Голос отца и, вроде бы, Николая.

– Черт! Это катастрофа!

– Сиди тихо, – командует Шестов, – пересидим.

Я чуть отодвигаю брезент. И правда отец.

– Сказала, что истребительно пойдет смотреть, понятия не имею, куда она делась, – говорит отец и пожимает плечами.

Николая подходит к самолету, оглядывается.

– Надо было трап убрать, – сокрушается Шестов.

Николай поднимается по трапу, заглядывает в кабину, что там осматривает и спускается обратно, показывает что-то отцу.

У меня замирает сердце. Оторванный кусок от моего платья.

– Ну, по крайней мере, она здесь была, – ухмыляется Николай.

«Пока ничего страшного, – думаю я, – ну была я там, ну залезла в кабину, зацепилась платьем, бывает».

– Слушай, Шестов, нужно как-то выбираться отсюда, – шепчу я.

– Боишься, что папочка тебя с мужиком поймает? – ухмыляется Шестов, – а вроде бы взрослая девочка.

Он мечтательно прикрывает глаза, будто что-то вспоминая и добавляет:

– Даже очень взрослая!

– Шестов, ну, заткнись, пожалуйста, не до тебя сейчас, – шиплю я на него. – Ты посмотри на меня. Какой папочка сейчас может быть?

Шестов внимательно смотрит на меня. И понятно, что он видит: волосы, будто у меня на голове снаряд взорвался, платье, да что там платье! Не платье это уже, тряпка какая-то измятая и порванная. Сижу здесь на полу без трусов еще до кучи, как последняя… я даже не знаю какое слово подобрать, а если знаю, то подбирать не хочу. Глаза бешеные, помада размазана, тушь потекла. Чудище!

Его насмешливый взгляд преображается. Я вижу, как и без того расширенные зрачки его стальных глаз расширяются еще больше.

Он нежно проводит рукой мне по щеке:

– Ты великолепно выглядишь.

Он проводит рукой по шее, спускается до груди и сжимает.

– Шестов! – я едва не вскрикнула и смахнула его руку. – Совсем рехнулся! – злобно шепчу я.

Я слышу, как голоса удаляются. Открывается и закрывается дверь. Мы выбираемся из-под брезента, и как партизаны на цыпочках подбегаем к двери. Я высовываю нос наружу. Отец с Николаем идут прочь и вскоре смешиваются с зеваками.

– Ушли, где твоя машина, – спрашиваю я Шестова.

– Сразу направо и метров сто за ангар.

Мы выходим, и чтобы не привлекать внимания спокойно идем туда, куда сказал Шестов. Я надеюсь только, что даже если меня заметят с расстояния не смогут оценить в каком плачевном состоянии я нахожусь.

К машине мы добираемся без приключений. Я прыгаю на заднее сиденье, здесь тонированные боковые стекла и мне как-то спокойней, что меня не видно снаружи.

Шестов заводит двигатель и выруливает со стоянки.

Мы проезжаем мимо ангара, и я вижу, что к нему возвращается Николай Сазонов. Один, без отца.

«Ну, чего тебе там надо, гад!», – сокрушаюсь я мысленно.

Он открывает дверь в ангар, мы сворачиваем, и я теряю его из вида.

– Ну, как тебе экскурсия? – подначивает меня Шестов.

– Очень необычная, знаешь, – отвечаю я, а в голове мысли сейчас совсем о другом.

«Боже, Майя! Дура! Запомни! Никогда, нигде и не при каких обстоятельствах не теряй голову, а тем более, черт тебя задери – трусы!», – обрушиваюсь я на себя.