Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон
- -
- 100%
- +
— В СКАЗКАХ?! — Средняя голова буквально задохнулась от возмущения. — Я — Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! Потомок Великого Валиуса Огненного, между прочим! Моя прапрабабка была личным советником короля Эдварда Третьего!
— Угу, — сказала я, потому что больше ничего в голову не пришло.
Левая голова — поменьше, с нервно бегающими глазками — заикаясь, добавила:
— М-мы не опасны! Ч-честное слово! Мы т-тут просто живём! Т-триста лет уже!
— Триста лет? — Я невольно подняла свечу выше.
— Н-нас спрятала здесь прежняя хозяйка. Д-давным-давно, до ваших Сент-Клеров. Когда она умерла, м-мы остались в подвале. Наверху потом жили другие. Нас н-не замечали — мы старались.
Правая голова молчала. Она смотрела на мою свечу с таким выражением, с каким алкоголик смотрит на бутылку водки.
— Огонь, — прошептала она наконец. — Красивый. Можно потрогать?..
— НЕТ! — рявкнули две другие головы хором.
Я стояла и смотрела на это... это... я даже не знала, как это назвать. Трёхголовый дракон размером с кошку, который триста лет живёт в подвале заброшенного поместья и разговаривает сам с собой.
Нормально. Абсолютно нормально. Ничего необычного.
— Ладно, — сказала я, когда пауза затянулась. — Горыныч...
— Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! — Средняя голова вздёрнула подбородок с обиженным достоинством.
— ...пошли наверх. Накормлю тебя чем-нибудь приличнее мышей.
Все три головы уставились на меня с одинаковым выражением шока.
— Вы... вы нас не выгоните? — спросила левая голова. — Н-не убьёте?
— Зачем мне тебя убивать? — Мне стало неловко от того, как серьёзно он этого боялся.
— В-все хотят убить. Д-драконьи карлики — позор рода. Н-нас обычно топят при рождении.
Что-то сжалось у меня внутри. Этот маленький уродец, эта насмешка над величественными драконами — его топят при рождении? Как котят?
— Меня никто не топил, — сказала я. — И тебя не буду. Пошли.
Я развернулась и пошла к лестнице.
За спиной — тишина. Потом — шорох, скрежет когтей по камню, и три голоса, спорящие шёпотом:
— Она сумасшедшая! — Средняя голова проводила меня недоверчивым взглядом.
— М-может, добрая? — Левая вытянулась следом — робко, с надеждой.
— Она назвала меня Горынычем! ГОРЫНЫЧЕМ! Это даже не имя! — Джулиус сердился уже больше для порядка.
— Идёшь или нет? — бросила я через плечо.
— Иду! — отозвалась средняя голова с достоинством. — Но только потому, что здесь холодно, а не потому, что вы приказали!
Ага. Конечно.
Мари, увидев дракона, упала в обморок.
Я её понимала. На последних ступенях он запутался в собственных лапах, и я подхватила его, сразу пожалев об этом. Не каждый день видишь, как твоя госпожа поднимается из подвала с трёхголовой тварью под мышкой. Хотя «под мышкой» — это громко сказано. Эта скотина весила килограммов пять и царапалась, как бешеная кошка.
— Положи меня! — вопила средняя голова. — Это унизительно!
— Перестань дёргаться! — Я перехватила его крепче, опасаясь выронить.
— Я — потомок Великого Валиуса! Меня не носят, как куль с картошкой!
— М-может, не стоило идти? — паниковала левая голова. — М-может, вернёмся в подвал?
— Огонь! — восторженно вопила правая голова, завидев камин. — ОГОНЬ! МОЖНО?!
— Нет!
Габриэла и Жизель сидели у камина и смотрели на это представление с выражением, которое я не могла прочитать. То ли ужас, то ли восторг, то ли «мама окончательно сбрендила».
— Мама, — осторожно начала Габриэла, — это что?
— Это... — Я опустила дракона на пол и выпрямилась, переводя дыхание. — Это Горыныч. Он будет жить с нами.
— Я НЕ ГОРЫНЫЧ! Я — Джулиус...
— Бранинг Валиус Великолепный, да-да. — Я махнула рукой. — Дети, познакомьтесь.
Жизель — моя маленькая Жизель, которая боялась собственной тени — вдруг встала, подошла к дракону и присела перед ним на корточки.
— Ты красивый, — сказала она.
Все три головы замерли.
— Ч-что? — выдавила левая.
— Красивый, — повторила Жизель и протянула руку, чтобы погладить.
— Осторожно! — Я дёрнулась вперёд, но...
Ничего не произошло. Жизель гладила среднюю голову, и та — о чудо! — не кусалась. Не шипела. Просто сидела с выражением абсолютного шока на морде.
— Т-ты не боишься? — спросила левая голова.
— Ты меня не обижаешь, — серьёзно сказала Жизель, хотя пальцы её ещё дрожали. — И чешуя тёплая.
— Разумеется, тёплая. Я дракон, — буркнул Джулиус, старательно не шевелясь под её ладонью.
— Всё равно красивый. — Жизель сказала это без улыбки, будто исправляла досадную ошибку взрослых.
Средняя голова повернулась ко мне. В её глазах было что-то странное. Что-то, похожее на...
— Эта маленькая человеческая особь, — изрекла она с достоинством, — приемлема.
— Рада, что ты одобряешь, — сухо ответила я.
— Я не одобряю. Я просто констатирую факт. — Он отвернулся от моей улыбки с напускной важностью.
— Можно я назову его Юлик? — спросила Жизель. — Джу-лиус — это сложно.
— ЮЛИК?! — Все три головы взвились одновременно. — Это ещё хуже, чем Горыныч!
— Мне нравится, — сказала Жизель и снова погладила его. — Юлик. Мой Юлик.
Дракон открыл рот — все три рта — чтобы возразить. И закрыл. Открыл снова. Закрыл.
— Ладно, — выдавил он наконец. — Только для неё. Только для маленькой человеческой особи.
Я смотрела на свою младшую дочь — нет, не дочь, напомнила я себе, не мою дочь — которая сидела на полу и гладила трёхголового дракона. И чувствовала что-то странное.
Тепло. Вот что это было. Тепло где-то в районе сердца.
— Ладно, — сказала я вслух. — Значит, Юлик. Или Горыныч. Как кому удобнее. А теперь — ужинать. Все.
— Я не ем человеческую еду! — возмутилась средняя голова.
— А что ты ешь? — Я поставила перед ним миску, уже смягчившись.
— Мясо. Сырое. И иногда — мышей. Когда совсем голодно.
— Будешь есть то, что дают, и радоваться. — Мне хотелось накормить его сильнее, чем победить в споре.
Он уставился на меня своими шестью глазами. Потом — впервые за весь вечер — хмыкнул:
— Ты странная женщина. Не похожа на обычных герцогинь.
— Я не обычная герцогиня. — Я сдержала улыбку, но от его внимания стало неуютно.
— Вижу. — Средняя голова склонилась набок. — В тебе что-то... другое. Как будто ты — не ты.
Я замерла.
Он чувствовал. Эта маленькая трёхголовая тварь чувствовала, что я — не настоящая Марианна.
— Интересно, — протянул он. — Очень интересно.
— Ешь давай, — буркнула я. — Философ трёхголовый.
Но на душе стало неспокойно.
Ночью я не спала.
Лежала в кровати, смотрела в потолок с трещиной и думала.
О том, как странно сложилась жизнь. О том, что я — семидесятипятилетняя русская бабка — лежу в средневековом поместье с двумя чужими детьми и трёхголовым драконом в придачу. О том, что мой «муж» сейчас, наверное, пьёт где-то в своём замке и оплакивает потерянное.
И о том, что этот маленький уродец — Горыныч, Джулиус, Юлик, как его ни назови — почувствовал правду.
Что ещё он мог почувствовать? Что ещё он знал?
Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову.
В комнату протиснулась маленькая фигурка — Жизель в ночной рубашке, с медведем в руках. А за ней — шлёп-шлёп-шлёп — ковылял дракон.
— Мама, — прошептала Жизель, — можно к тебе?
Я откинула одеяло.
— Иди.
Она забралась ко мне, прижалась боком. Дракон — нахал этакий! — запрыгнул в ногах и свернулся клубком.
— Юлик тоже хотел, — объяснила Жизель.
— Я не хотел! — возмутилась средняя голова шёпотом. — Я просто... слежу за безопасностью!
— У-угу, — зевнула левая голова. — К-конечно. Безопасность.
— Тепло, — мечтательно выдохнула правая голова, глядя на угасающий камин. — Красиво...
Я лежала в темноте, чувствуя тепло детского тела с одной стороны и тяжесть трёхголового дракона в ногах. И думала: может, не всё так плохо?
Может, в этом странном мире, в этом странном теле, с этими странными существами — можно жить?
— Мама, — сонно пробормотала Жизель, — а завтра мы посадим цветы?
— Зимой не сажают, солнышко. Весной. — Я погладила её по волосам, чувствуя, как она устраивается ближе.
— А когда весна? — Жизель приоткрыла глаза, обеспокоенная новым препятствием.
— Скоро. — Я старалась вложить в это слово тепло.
— Хорошо. — Она зевнула. — Я посажу для братика. И для Юлика. Юлик любит красное, правда, Юлик?
— Я люблю огонь, — буркнула средняя голова. — А не цветы.
— Огонь красный, — логично заключила Жизель. — Значит, посажу красные.
И заснула.
А я лежала, смотрела в темноту и улыбалась.
Впервые за... за очень долгое время.
Глава 5
Первую неделю в поместье я потратила на то, чтобы не сойти с ума.
Нет, серьёзно. Вы пробовали жить без электричества? Без водопровода? Без элементарного понятия о гигиене?! Я — пробовала. Полвека в отечественной медицине, где дефицитом было всё, от бинтов до совести начальства, — и то не подготовили меня к этому кошмару.
Воду таскали из колодца. Вёдрами. По обледеневшей тропинке. Каждое утро я смотрела, как Мари — бедная девочка, за что ей это? — тащит эти проклятые вёдра, и чувствовала себя надсмотрщицей на плантации.
— Давай хоть за дверью помогу, — сказала я на третий день, придерживая её перед Мари. После родов мне самой ещё нельзя было таскать тяжести, и от этого беспомощность злила вдвойне.
Мари уронила ведро и уставилась на меня так, будто я предложила ей станцевать голой на столе.
— Ваша Светлость! Вам нельзя! Вы же... вы же герцогиня!
— Я вижу, как ты надрываешься, — отрезала я, сердясь уже на себя. — Наймём кого-нибудь из деревни носить воду. На это денег пока хватит.
Она торопливо подхватила ведро и скрылась в кухне, причитая что-то про «позор» и «что люди скажут». Люди! Какие люди?! Мы живём в этой дыре вчетвером, не считая трёхголового недоразумения!
Кстати о недоразумении.
Горыныч — то есть Джулиус Бранинг Валиус Великолепный, как он настаивал — оказался идеальным соседом. В том смысле, что он постоянно ворчал, критиковал всё подряд и давал непрошеные советы. Прямо как соседка Зинаида Петровна, только с тремя головами и чешуёй.
— Ты неправильно топишь камин, — заявила средняя голова, наблюдая за моими попытками разжечь огонь.
— Да ну? — Я покосилась на него, раздражённо отряхивая руки.
— Дрова нужно класть пирамидой, а не кучей. Это элементарные знания, которыми владеет любой образованный дракон. — Он выговаривал наставление с наслаждением.
— Образованный дракон может подышать огнём и разжечь камин за секунду. — Я указала на холодные поленья, с трудом сдерживая насмешку.
Молчание. Потом — обиженное:
— Я... мы... наше пламя сейчас несколько... ослаблено. Триста лет без практики, знаете ли.
— Ослаблено — это как?
Правая голова — та самая, одержимая огнём — грустно выдохнула. Из её ноздрей вырвалось облачко дыма и жалкая искра, которая погасла, не долетев до дров.
— Вот так, — сказала средняя голова с достоинством. — Но это временно. Нужно просто восстановить форму.
— Угу. Через триста лет, может, и восстановишь. — Я сразу пожалела о колкости, увидев, как он сжался.
— Ты невыносима! — Джулиус обиженно отвернулся.
— Спасибо. Стараюсь. — Я смягчила голос, стараясь превратить резкость в шутку.
На пятый день случилось то, чего я боялась больше всего.
Заболел ребёнок.
Не мой — слава богу, тьфу-тьфу-тьфу. У Мари был младший брат в деревне, и кто-то из местных прибежал с новостью: мальчонка горит, кашляет, лекарь уже был, но ничего не помогает.
— Какой лекарь? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство. То самое, которое заставляло меня вскакивать среди ночи и бежать в больницу.
— Местный, Ваша Светлость. Мэтр Гийом. Он пустил кровь, но мальчику только хуже...
Пустил. Кровь. Ребёнку с температурой.
Я встала так резко, что опрокинула чашку с травяным отваром (чай в этом мире не водился, а кофе был роскошью для королей).
— Где он живёт? Этот мальчик? — Мне уже не сиделось на месте.
— В деревне, Ваша Светлость. Но вам же нельзя... — Мари растерянно смяла край фартука.
— Мне всё можно. Показывай дорогу. — Резкость была от страха за мальчика, а не от храбрости.
Горыныч, дремавший у камина, поднял все три головы.
— Куда это ты собралась? — Джулиус настороженно потянул ко мне шею.
— Лечить. — Я не стала скрывать тревогу.
— Ты? Лечить? — Средняя голова хмыкнула. — С каких пор герцогини занимаются медициной?
— С тех пор, как в этом мире не осталось нормальных врачей.
Я накинула плащ — тяжёлый, шерстяной, воняющий овцами — и пошла к двери.
— Подожди! — Горыныч слетел с кресла и засеменил за мной на своих коротких лапках. — Я с тобой!
— Зачем? — Я остановилась, удивлённая его порывом.
— Затем, что ты — единственный человек за триста лет, который не пытался меня убить. Я должен следить за сохранностью инвестиции.
Инвестиции. Надо же.
— Только не путайся под ногами. — Я придержала дверь, уже благодарная ему за компанию.
— Я никогда не путаюсь! Я — Джулиус Бранинг...
— Валиус Великолепный, да-да. Пошли уже. — Я не смогла сдержать короткую улыбку.
Деревня оказалась в получасе ходьбы — десяток домов, сгрудившихся вокруг колодца, как испуганные цыплята вокруг курицы. Бедность била в глаза: покосившиеся заборы, латаные крыши, чумазые дети, которые при виде меня разбежались, как тараканы от света.
Дом, где жил больной мальчик, был самым маленьким. Внутри — темно, душно, пахнет болезнью и страхом. Женщина — мать, судя по всему — рухнула на колени, как только я вошла.
— Ваша Светлость! Какая честь! Мы не достойны!
— Встань, — сказала я. — Где ребёнок?
Люку, младшему брату Мари, было лет семь. Он лежал на узкой лавке, укрытый какими-то тряпками, и тяжело дышал. Лицо красное, губы сухие, на сгибе локтя — свежая повязка.
Кровопускание. Точно.
Я присела рядом, потрогала лоб — горячий, как печка. Приложила ухо к груди — хрипы. Посмотрела горло — красное, опухшее.
— Когда заболел? — Я смотрела на мать, стараясь не напугать её ещё сильнее.
— Три дня назад, Ваша Светлость. Сначала просто кашлял, а потом... — Она теребила повязку на собственной руке, сбиваясь от волнения.
— Лекарь когда был? — Мне пришлось повторить вопрос медленнее.
— Вчера. Пустил дурную кровь, сказал молиться. — Женщина с надеждой заглянула мне в лицо.
Молиться. Конечно. Универсальный рецепт средневековой медицины: пусти кровь, помолись, а если помрёт — значит, бог прибрал.
— Горыныч, — позвала я. — Иди сюда.
Он выглянул из-под моего плаща, куда забился от посторонних глаз. Мать мальчика взвизгнула и отшатнулась.
— Ч-что это?!
— Это мой... советник. Не обращай внимания. Горыныч, ты что-нибудь знаешь о лечении?
Средняя голова задумалась.
— В моё время драконы не болели. А людей... ну, их не особо лечили. Если человек заболевал — либо выздоравливал сам, либо умирал.
— Полезная информация. Спасибо. — Я с трудом подавила разочарование.
— Всегда пожалуйста. — Джулиус осёкся, наконец заметив моё выражение.
Я выпрямилась и огляделась. Так. Что у нас есть? Изба, очаг, котелок. Какие-то травы сушатся под потолком. Вода в ведре.
— Мне нужна горячая вода, — сказала я матери. — Много. И чистые тряпки, если есть. И мёд — есть мёд?
— Есть немного, Ваша Светлость... — Женщина торопливо кивнула, обрадовавшись хоть какому-то делу.
— Неси всё. — Я постаралась говорить спокойно, чтобы она не металась по избе.
Следующие два часа я занималась тем, чем занималась пятьдесят лет своей жизни — лечила. Без антибиотиков, без капельниц, без всего того, что в моём мире считалось базовым минимумом. Только руки, голова и упрямство.
Я сменила мокрую одежду, устроила мальчика удобнее, проветрила избу и следила за дыханием. Поить удавалось понемногу, когда он просыпался и мог глотать. Ни мёд, ни незнакомые травы не заменяли лекарства от тяжёлой инфекции — это я понимала слишком хорошо. Но уход, тепло без удушающего кутанья и чистая вода были тем, что я могла дать ему сейчас.
К вечеру температура спала.
Мальчик открыл глаза, попросил пить и снова уснул. Дыхание оставалось частым, но уже не таким мучительным. Это было облегчение, ещё не выздоровление.
— Сейчас ему легче, — сказала я матери, сдерживая желание пообещать невозможное. — Но я приду утром. Если опять начнёт задыхаться или перестанет просыпаться — сразу посылайте за мной. И никаких новых кровопусканий.
— Да, Ваша Светлость! Спасибо, Ваша Светлость! Благослови вас боги!
— Богов благодари, когда он полностью выздоровеет. — Я отвела глаза от её благодарного лица.
Я вышла из дома и обнаружила, что на улице собралась толпа. Человек двадцать — мужики, бабы, дети — стояли и смотрели на меня с выражением, которое я не сразу опознала.
Надежда. Это была надежда.
— Ваша Светлость, — выступил вперёд пожилой мужик в латаном тулупе, — а правда, что вы мальца вылечили? Без кровопускания?
— Ему стало легче, — ответила я, ещё прислушиваясь к кашлю за закрытой дверью. — Посмотрим, как пройдёт ночь.
Шёпот прошёл по толпе.
— А у меня спина болит, — сказала какая-то баба. — Уже год. Лекарь говорит — порча...
— Сначала осмотрю, — ответила я, устало потирая поясницу. — По одному слову «спина» причину боли не определишь.
— Чего?..
Я вздохнула. Господи, дай мне сил.
— Приходи завтра в поместье. Посмотрю. — Я устало поправила плащ, но пройти мимо уже не могла.
— Правда?! — Женщина недоверчиво прижала руку к груди.
— Правда. — Я кивнула, отвечая на её надежду.
И тут началось. Со всех сторон полезли люди со своими болячками — у кого зуб болит, у кого живот крутит, у кого дитё не спит ночами. Я стояла посреди этого бедлама и понимала, что только что открыла ящик Пандоры.
— Всё, всё! — Горыныч выбрался из-под плаща и зашипел на толпу. — Герцогиня устала! Приём завтра! Расходитесь!
Удивительно, но подействовало. Люди попятились, кланяясь и бормоча благодарности, и мы наконец смогли уйти.
— Ты, — сказала средняя голова, когда мы отошли достаточно далеко, — только что создала себе очень большую проблему.
— Знаю. — Я смотрела под ноги, чувствуя, как наваливается усталость.
— Местный лекарь тебя возненавидит. — Джулиус говорил уже без прежнего ехидства.
— Переживу. — Я отмахнулась, хотя его тревога передалась и мне.
— А если он нажалуется кому-нибудь важному? — Он не отставал, явно встревоженный.
— Тогда этому важному придётся объяснять, почему его лекарь убивает людей кровопусканием. — Злость помогла мне распрямить плечи.
Горыныч замолчал. Потом левая голова — та, что всегда паниковала — осторожно спросила:
— Т-ты правда врач? Н-настоящий?
— Была. В... другой жизни. — Я отвела взгляд от его внимательных глаз.
— Д-другой жизни?
Я не ответила. Шла по тропинке, слушая хруст снега под ногами, и думала о том, что только что сделала.
Лечила. Без лицензии, без образования (в этом мире), без права. Просто потому что не могла смотреть, как ребёнок умирает от того, что в моём мире лечилось за неделю.
Пятьдесят лет я была врачом. Пятьдесят лет спасала жизни, боролась со смертью, вытаскивала людей с того света. Я думала, что всё закончилось — пенсия, Канары, заслуженный отдых.
А оказалось — только начинается.
Дома меня встретила Габриэла.
Она стояла на крыльце — серьёзная, насупленная, похожая на маленькую сову в своём тёмном платье.
— Ты была в деревне, — сказала она. Не спросила — констатировала.
— Была. — Я остановилась перед дочерью, насторожившись.
— Лечила кого-то? — Она нахмурилась, не собираясь пропускать ответ.
— Лечила. — Я не стала прятать от неё усталые руки.
Она молчала, глядя на меня своими не по-детски взрослыми глазами.
— Раньше ты никогда не лечила, — сказала она наконец. — Раньше ты боялась крови.
Вот чёрт. Марианна боялась крови. А я — забыла об этом.
— Я изменилась, — ответила я осторожно. — После... после всего, что случилось.
— Ты не просто изменилась. — Габриэла спустилась с крыльца и подошла ближе. — Ты стала другим человеком. Совсем другим.
Умная девочка. Слишком умная.
— Это плохо? — Я старалась не показать, как важен мне её ответ.
Она думала. Долго, серьёзно, как взрослая.
— Нет, — сказала она наконец. — Новая ты мне нравится больше. Старая мама всё время плакала. А ты — нет.
У меня сжалось что-то в груди.
— Иди в дом, — сказала я. — Холодно.
Она кивнула и ушла. А я осталась стоять на крыльце, глядя на закат, и думала о том, что эта девочка — не моя дочь, нет, не моя — только что сказала мне самые важные слова за всю неделю.
«Новая ты мне нравится больше».
Может, в этом и есть смысл? Может, поэтому я здесь?
Горыныч выбрался из-под плаща и уселся рядом.
— Она права, знаешь, — сказала средняя голова. — Ты — не та женщина, которая жила здесь раньше. Я это чувствую.
— И что ты чувствуешь? — Я посмотрела на него слишком резко.
— Что-то... старое. Мудрое. — Он склонил голову набок. — Как будто в молодом теле живёт древняя душа.
Я усмехнулась.
— Мне семьдесят пять лет, Горыныч. Это достаточно древне для тебя?
— Семьдесят пять? — Все три головы уставились на меня. — Ты... ты шутишь?
— Нет. — Мне вдруг стало легче от этого короткого признания.
Молчание.
— Это, — медленно сказала средняя голова, — многое объясняет.
— Что именно? — Я устало усмехнулась.
— Почему ты не боишься. Почему командуешь так, будто делала это всю жизнь. Почему смотришь на всех нас — на этот мир, на драконов, на магию — как на... как на...
— Как на работу? — В груди потеплело от знакомого слова.
— Да! Именно! — Джулиус оживился, обрадованный тем, что его поняли.
Я пожала плечами.
— Потому что это и есть работа. Новая работа. Не та, которую я планировала, но... какая разница? Работа есть работа. Нужно делать — и делаешь.
Горыныч молчал. Потом левая голова тихо сказала:
— Т-ты странная. Но хорошая странная.
— Спасибо, Бранинг. — Я улыбнулась левой голове, и она растерялась ещё сильнее.
— М-меня зовут не... — Он осёкся. — П-подожди. Ты запомнила моё имя?
— Конечно. Джулиус — средняя голова, главный зануда. Бранинг — левая, паникёр. Валиус — правая, пироманьяк.
Тишина. Потом — впервые за всё время — все три головы заговорили одновременно, и в их голосах было что-то похожее на... удивление?
— Никто никогда не запоминал наши имена, — сказала средняя голова. — Все звали нас просто «трёхголовый уродец».
— Ну, вы и есть трёхголовый уродец. Но уродец с именами. — Я смягчила насмешку улыбкой, давая ему возможность ответить тем же.
И тут случилось невероятное.
Горыныч засмеялся.
Все три головы — хриплым, скрипучим, совершенно недраконьим смехом — но засмеялись.
— Ты, — сказал Джулиус, отсмеявшись, — ты мне нравишься, древняя душа в молодом теле. Ты — первый приличный человек за триста лет.
— Польщена. — Я не скрыла улыбки.
— Не стоит. Конкуренция была невысокой. — Он с довольным видом отвёл глаза.
Я фыркнула. Он фыркнул — всеми тремя носами.
И мы пошли в дом, где нас ждал ужин, тёплый камин и две девочки, которые — я наконец позволила себе это признать — становились мне не чужими.
Не дочерьми. Нет, до этого ещё далеко.
Но уже — не чужими.
Глава 6
Прошла неделя.
Нет, вру. Прошла вечность, растянутая на семь дней.
После моего визита в деревню жизнь изменилась. Теперь каждое утро у крыльца поместья собиралась очередь — как в советской поликлинике, только без талончиков и хамоватых регистраторш. Крестьяне приходили со всей округи: кто с больным зубом, кто с гнойной раной, кто с жалобами на «порчу», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась банальным несварением желудка.
Я осматривала, перевязывала, учила мыть руки и кипятить перевязочный материал. Без антибиотиков, рентгена и лаборатории приходилось особенно хорошо помнить, где кончаются мои возможности. Люка я навещала ещё несколько дней; он поправлялся медленно. Позже привезли другого мальчика, Пьера, с тяжёлой лихорадкой — за ним пришлось следить три ночи. Такие случаи давали мне известность, которой я не искала, и страх: однажды одного ухода окажется мало.
— Ты превращаешь это поместье в лечебницу, — ворчал Горыныч, наблюдая, как я вправляю вывих очередному мужику, который умудрился свалиться с лошади.
— И что? — Я отозвалась, не отпуская руку пациента.
— Герцогини не занимаются медициной. Это неприлично. — Джулиус поджал губы, будто цитировал ненавистное правило.