Развод с истинной. Изгнанная жена-попаданка графа Дракона

Глава 6

Луна

К тому времени, когда Кларе исполнилось три месяца, мы научились экономить почти на всём. Альфред продал старую карету и ненужное серебро — иначе первых денег нам не хватило бы. Я понемногу помогала соседям прогревать теплицы, а сама между кормлениями искала способ вернуть сына. Письма в замок оставались без ответа. Посланника разворачивали у ворот; без подтверждённого титула мои жалобы не принимали.

А потом дочь подожгла пелёнку. Просто заворочалась, сердито закряхтела — и край ткани задымился у меня в руках.

Я стою посреди детской, держу в руках дымящийся кусок ткани и пытаюсь понять, что, черт возьми, происходит с моей жизнью. Клара лежит в кроватке и выглядит до неприличия довольной собой. Словно только что совершила какой-то гениальный научный прорыв.

— Клара, дорогая, — говорю я максимально спокойным тоном, — нормальные дети не поджигают свои пелёнки.

Она радостно гулит в ответ и протягивает ко мне ручки. Маленькие ручки, от которых исходит едва заметное тепло.

— О нет, — шепчу я. — Только не это.

В дверь стучат.

— Миледи, — раздается обеспокоенный голос Альфреда, — все в порядке? Я почувствовал запах дыма.

— Все прекрасно! — кричу я, отчаянно размахивая сгоревшей пелёнкой, чтобы развеять дым. — Просто… проветриваю комнату!

— Проветриваете с помощью огня, миледи? — с тревожной иронией уточняет Альфред за дверью.

Иногда Альфред слишком проницателен для собственного блага.

— Входите, — сдаюсь я.

Дворецкий появляется в дверях, окидывает взглядом дымящуюся детскую и невозмутимо кивает, словно горящие пелёнки — это совершенно обычное явление в приличных домах.

— Огнеупорные ткани, миледи, — говорит он, как будто обсуждает погоду. — В чулане есть несколько рулонов. Прежние хозяйки заказывали их специально.

— Огнеупорные пелёнки? — переспрашиваю я слабым голосом. И тут до меня доходит. — Постойте… прежние хозяйки? Вы хотите сказать, что… что такое уже было?

— Такие вещи сохранились со времён до проклятия, — объясняет Альфред, тревожно осматривая ладони Клары. — Но одного дневника мало. Позовём Эстер, она знает о драконьих детях больше меня. Нужно понять, почему её так лихорадит.

Холодок пробегает по спине. Неужели мой блеф начинает превращаться в правду? Неужели я действительно…

— Зубки? Ей три месяца! — выдыхаю я, испугавшись собственного предположения.

— По старым записям, первые зубы могли появиться и в этом возрасте, — осторожно отвечает он. — Но это ещё не значит, что причина именно в них.

Термальная активность. Дипломатичный способ сказать «ребёнок всё поджигает».

— А сколько это длится? — с ужасом спрашиваю я.

— Обычно приступы жара стихали за две-три недели, — читает он, хмурясь над дневником. — Но это старые записи. Дождёмся ответа Эстер.

Две-три недели жизни с младенцем-поджигателем. Прекрасно. Просто замечательно. А я думала, что колики — это худшее, что может случиться с новорождённым.

— Альфред, — говорю я, опускаясь в кресло, — принесите мне что-нибудь крепкое. И огнеупорное.

Следующие две недели проходят как в сюрреалистическом фильме. Эстер присылает через Альфреда защитные амулеты и советы для детской. Мы убираем всё горючее, но Клара всё равно умудряется подпалить мою прядь и рукав камзола Альфреда. Стоит ей расстроиться — и над кроваткой встаёт дымок.

— Это нормально? — спрашиваю я у Альфреда, глядя на обугленные прутья детской кроватки.

— Вполне, — невозмутимо отвечает он, доставая из чулана какую-то металлическую конструкцию. — Вот почему прежние хозяйки заказали железную кроватку. Специально кованую. Огнеупорную.

Железная кроватка выглядит как клетка для особо буйных заключённых. Но зато не горит.

А ещё Клара… разговаривает. Ну, не совсем разговаривает, но звуки, которые она издаёт, определённо не похожи на обычный детский лепет. Скорее на рычание. Очень милое, младенческое рычание, но всё же.

— Ма-а-а-р-р-р, — говорит она, протягивая ко мне ручки.

— Она пытается сказать «мама»? — с надеждой спрашиваю я у Альфреда.

— Возможно, — дипломатично отвечает он. — Или «огонь». На древнем языке это звучит очень похоже.

Огонь. Очень удобно: любое рычание теперь можно переводить как требование поджечь дом. А я всё-таки надеюсь, что однажды услышу отчётливое «мама».

Но самое интересное начинается, когда я пытаюсь её кормить.

— Осторожно, солнышко, — шепчу я, пробуя дать ей немного жидкой смеси, которую велела приготовить Эстер. — Не торопись.

Клара отворачивается от ложки, сердито фыркает. Капли смеси летят на рукав, ткань начинает дымиться. Я отставляю посуду и прижимаю дочь, стараясь успокоить нас обеих.

— Не нравится? — с сарказмом интересуюсь я. — А что тебе нравится, привередница?

В ответ она указывает маленьким пальчиком на очаг, где весело пылают дрова.

— Нет, — категорично говорю я. — Дрова не едят. Даже особенные дети не едят дрова.

Но тут в комнату входит Альфред с подносом.

— Попробуйте это, миледи, — предлагает он, ставя передо мной странную миску.

В миске что-то дымится. Не просто горячее — дымится по-настоящему, как будто внутри тлеют угольки.

— Что это? — с подозрением спрашиваю я.

— Смесь по рецепту Эстер, — отвечает он с осторожной гордостью. — Та самая, из дневника, но приготовленная ею. Зола зачарованного дерева и рубиновая пыль растворены в основе. Она проверила её для леди Клары.

Меня словно током ударяет. Рецепт из старых книг? Для детей де Рубин? Но ведь я… я же просто назвалась этим именем, чтобы получить крышу над головой! Это не может быть правдой!

— Золы? — Голос дрожит. — Вы хотите кормить мою дочь золой?

— Не простой золой, миледи. Магической. Она питает внутренний огонь и помогает контролировать силу, — успокаивает он меня, хотя сам смотрит на миску настороженно.

Внутренний огонь. Как тот жар, который я почувствовала в болотах, когда отпугивала чудовище. Как тепло в руках, когда я оживляла землю…

Питает внутренний огонь. Боже мой, а я думала, что советы о детском питании из интернета — это предел абсурда.

Но Клара, увидев новую смесь, оживляется. Она тянет к миске ручки и радостно гулит. Даже пытается сесть, чего раньше не делала.

— Сначала покажите её письмо, — требую я, прижимая дочь крепче. — Я должна знать, сколько давать и что делать, если ей станет хуже.

— Разумеется, миледи, — отвечает Альфред с виноватой поспешностью и протягивает записку.

В записке всё расписано: начинать с нескольких капель, обычные кормления не отменять. Я перечитываю её дважды, пробую каплю сама и только потом подношу ложку к губам Клары. Она облизывает её, затихает и тянется ещё.

За несколько минут она выпивает маленькую назначенную порцию. Жар постепенно слабеет. Ничего не вспыхивает — ни ткань у неё под щекой, ни мои волосы. Я наконец разжимаю плечи.

— Где вы нашли этот рецепт? — спрашиваю я у Альфреда, и в голосе слышится напряжение.

— В дневнике леди Изабеллы. Там много интересных записей о воспитании детей с… особенностями, — отвечает он с бережной гордостью за сохранённые записи.

Леди Изабелла. Та самая с портрета, с рыжими волосами и зелёными глазами. Как у меня. Как у Клары.

— А что ещё там написано? — Мой голос звучит странно, словно я боюсь услышать ответ.

— Про тёплую каменную подложку под матрасом и цельные железные кольца для дёсен, — отвечает Альфред с увлечением. — Эстер велела выбирать такие, чтобы ребёнок не мог их проглотить. А украшения убирать: драконята тащат в рот всё блестящее.

Каждое слово как удар. Неужели то, что началось как отчаянная ложь, оказывается правдой? Неужели я действительно…

— Даже украшения? — Я невольно прикрываю ладонью шею, хотя на мне сейчас ничего нет.

— Особенно их, — вздыхает Альфред. — Блеск привлекает. Но брошь с иглой для ребёнка опасна, как бы крепки ни были его зубы.

Зубы. Острые драконьи зубы у моей дочери. А потом, наверное, и когти — такие, какие я иногда вижу у себя во сне…

— Альфред, — говорю я слабым голосом, — принесите мне тот крепкий напиток. И сделайте его погорячее.

Но знаете что? Несмотря на все эти «особенности», я начинаю привыкать к своей новой жизни. Да, моя дочь поджигает пелёнки. Да, ей готовят магическую смесь и она рычит вместо того, чтобы лепетать. Да, мне приходится носить огнеупорные перчатки, когда я её переодеваю.

Но она моя. Моя странная, тёплая, удивительная дочь. И я бы не променяла её ни на какого «нормального» ребёнка.

К тому же, есть и приятные стороны. Например, мне больше не нужно беспокоиться о том, что Клара замёрзнет ночью. Она сама себя подогревает, как маленькая печка. А когда я держу её на руках, мне тоже становится тепло и уютно.

К концу этого месяца Клара заметно подросла. И первые зубы наконец показались: белые, острые, чуть изогнутые. Я разглядывала их со смесью гордости и ужаса.

— Это нормально? — в который раз спрашиваю я у Альфреда, разглядывая очередной укус на деревянной ложке.

— Абсолютно, — как всегда отвечает он. — Зубы режутся парами. Сначала клыки, потом резцы. К году у неё будет полный комплект.

К году. У обычных детей в год всего несколько зубов, а у моей будет полный рот острых клыков.

— А что дальше? — с ужасом интересуюсь я.

— Дальше начнётся самое интересное, — загадочно улыбается Альфред. — Первые попытки полёта.

— ПОЛЁТА?! — переспрашиваю я, чувствуя, как слабеют колени.

— Ну, не совсем полёта. Скорее, планирования. Обычно с высоких предметов мебели. — Он говорит это таким будничным тоном, словно обсуждает прогноз погоды. — Рекомендую убрать все хрупкие предметы повыше и постелить больше мягких ковров.

Я смотрю на Клару, которая мирно спит в своей железной кроватке, и пытаюсь представить её планирующей со шкафа. Картинка получается… впечатляющая.

— Альфред, — говорю я, — а в том дневнике леди Изабеллы случайно не написано, как воспитывать таких детей, чтобы они не разрушили дом?

— Конечно, написано, — радостно отвечает он. — Там целая глава о том, как обустроить детскую комнату для безопасного развития юных талантов.

— И что там рекомендуется? — спрашиваю я, цепляясь за надежду найти понятное правило.

— Каменные стены, железная мебель, никаких штор и много открытого пространства. А ещё специальная площадка для прыжков, — перечисляет он с деловитым облегчением.

Площадка для прыжков. В детской комнате.

— Альфред, — говорю я, массируя виски, — начинайте переделывать детскую. И закажите ещё огнеупорных тканей. Много огнеупорных тканей.

— Конечно, миледи. А что насчёт железных игрушек? — соглашается он и с тревогой косится на деревянную лошадку.

— Деревянные она будет сжигать, мягкие — рвать когтями. Железные продержатся дольше всего.

Железные игрушки для четырёхмесячного ребёнка. Да, мою жизнь можно экранизировать как комедию абсурда.

Вечером я сижу у камина, качаю Клару на руках и читаю дневник леди Изабеллы. Руки дрожат, когда я перелистываю страницы. Каждая запись — это ещё одно подтверждение того, во что я не хочу верить.

И в то же время — очень хочу.

Записи там действительно интересные. И до ужаса знакомые. Оказывается, дети рода де Рубин развиваются совсем не так, как обычные человеческие детёныши.

«Дорогая моя Эмилия сегодня впервые произнесла слово „огонь“ на трёх языках одновременно, — пишет леди Изабелла. — А потом подожгла гобелен в гостиной, пытаясь показать мне, что она имеет в виду. Пришлось заказать новые гобелены. Огнеупорные».

Как Клара с пелёнками. Точь-в-точь.

Или вот: «Эмилия научилась ходить в восемь месяцев. Правда, ходить по потолку. Пришлось объяснить гостям, что это семейная особенность».

Семейная особенность. А я думала, что просто блефую…

Но самая интересная запись — о первой трансформации:

«Сегодня моей дочери исполнилось два года, и она впервые обратилась. Прекрасный красный дракончик с золотыми глазами! После превращения попыталась съесть брошь и обгрызла край стола. Брошь отобрала. Стол теперь хранит следы первого обращения — муж уверяет, что это семейная реликвия».

Я откладываю дневник и смотрю на спящую Клару. На её рыжие волосики, зелёные глаза с золотыми искорками. На острые зубки, которые так не похожи на обычные детские.

Неужели я не блефовала? Неужели каким-то невероятным образом оказалась именно там, где должна была быть? В доме своих предков?

— Кто я такая на самом деле? — шепчу я в пустоту.

— Ну что, малышка, — шепчу я дочери, — готова удивлять мир вместе с мамой?

Клара открывает глаза — большие, зелёные, с золотыми искорками — и улыбается. Самая обычная детская улыбка. Если не считать острых зубов и лёгкого дымка, исходящего из её ноздрей.

— Ма-а-а-р-р-р, — говорит она и прижимается ко мне.

И знаете что? Пусть это означает «огонь» на древнем языке. Пусть она растёт быстрее обычных детей и нуждается в магической смеси. Пусть мне приходится покупать железные игрушки и огнеупорную одежду.

Она моя дочь. Моё чудо. Моя маленькая драконица, которая согревает меня лучше любого камина.

А всё остальное… всё остальное мы переживём. Как-нибудь.

— Спи, солнышко, — шепчу я, качая её на руках. — Завтра у нас новый день. Новые приключения. И, скорее всего, новые пожары.

Но это уже детали.

Глава 7

Луна

Лесные прогулки с четырехмесячной дочерью — это как русская рулетка, только вместо пули у тебя в руках маленький вулкан в памперсах, который может вспыхнуть в любой момент. А сегодня к обычному набору развлечений добавилось ещё одно: я умудрилась заблудиться.

Стою на тропе перед развилкой: три ответвления, одно другого неприметнее. Клара недовольно сопит на руках, а я пытаюсь вспомнить, откуда пришла. Кажется, моя способность находить неприятности опять обогнала здравый смысл.

Внезапно из кустов доносится детский плач — тонкий, отчаянный, затихающий. Звук, который пробирает до костей и заставляет материнские инстинкты подниматься на дыбы, как разъярённых ежей.

— Вот незадача, — выдыхаю я. — Клара, детка, мы попали в очередную заварушку.

Моя дочь смотрит на меня с выражением глубокого философского спокойствия. Видимо, за четыре месяца жизни со мной она уже привыкла к тому, что мамины прогулки редко обходятся без приключений цвета хаки.

Иду на звук плача, как мотылёк на огонь — и с таким же печальным предчувствием финала. Вскоре нахожу источник: маленькая девочка лет семи сидит под дубом, размером с небольшой многоквартирный дом, и держится за ногу. Вокруг неё лужа крови, которая выглядит настолько драматично, что впору вызывать не скорую, а сразу морг.

— Милая, что случилось? — спрашиваю я, подходя ближе и стараясь не поскользнуться на собственном адреналине.

Девочка поднимает на меня глаза, полные слёз и ужаса. Личико бледное, как первый снег, волосы тёмные, как мои перспективы, и взгляд такой взрослый, что хочется спросить у неё совета по жизни.

— Большой зверь укусил, — шепчет она голосом, который дрожит, как осиновый лист на ветру. — С жёлтыми глазами, как фонари.

Осматриваю рану и чуть не глотаю собственный язык от ужаса. Глубокие рваные раны на голени, из которых кровь течёт, как из прохудившегося крана. Без срочной помощи девочка протянет максимум час.

— Как тебя зовут, храбрая? — спрашиваю, разрывая подол юбки на импровизированные бинты.

— Лили, — отвечает она и хватает меня за руку с силой утопающего за соломинку. — Не бросайте меня, пожалуйста. Я боюсь умирать одна.

И тут что-то внутри меня ломается и перестраивается. Семилетний ребёнок просит не дать ему умереть в одиночестве, и все мои проблемы внезапно кажутся мелкими, как блохи на спине слона.

Я осторожно укладываю Клару на расстеленный плащ рядом со своими коленями, прижимаю ткань к ране девочки и закрываю глаза. Пытаюсь нащупать то тепло, что уходило в виноградник. Только теперь его нужно направить в маленькое тело, которое вздрагивает под моими руками.

Сначала ничего. Потом покалывание в пальцах, словно слабый электрический ток. Затем тепло — мягкое, живое, почти разумное — начинает течь из моей груди к рукам, как расплавленное золото по жилам.

— Ваши руки такие горячие! — удивляется Лили.

Под моими ладонями творится чудо, которое противоречит всем законам биологии и здравого смысла. Рана затягивается, как молния наоборот — медленно, но неумолимо. Кровь перестаёт течь, края разрывов соединяются, кожа розовеет и разглаживается.

Через пять минут от ужасной раны остается только тонкий розовый шрам, как напоминание о том, что медицина — это не только таблетки и скальпели.

Я убираю руки и покачиваюсь, как пьяная. Голова кружится, будто я катаюсь на карусели в парке развлечений для мазохистов. В животе урчит так громко, что можно подумать, будто внутри проснулся голодный медведь.

— Как вы это сделали? — шёпотом спрашивает Лили, ощупывая место бывшей раны.

— Честно? Понятия не имею, — признаюсь я, опускаясь на траву, пока ноги окончательно не подкосились. — Видимо, у меня есть скрытые таланты.

Девочка пробует подняться, но я удерживаю её за плечо. Рана закрылась, а потерянная кровь никуда не делась. Лили всё ещё бледна, губы дрожат. Мы остаёмся сидеть, пока из леса не доносится голос.

— Вы волшебница! — говорит она с таким восторгом, будто я только что вытащила из шляпы розового единорога.

— Если бы я была волшебницей, — отвечаю я, — то первым делом наколдовала бы себе инструкцию по применению к собственным способностям.

— Лили! — раздаётся голос из чащи, такой обеспокоенный, что птицы взлетают с деревьев. — Лили, где ты, дитя моё?

— Бабушка! — кричит девочка в ответ. — Я здесь! И я не умерла!

Из леса выходит женщина, при виде которой у меня по коже бегут мурашки размером с тараканов. Высокая, как каланча, худая, как мачта, с седыми волосами до пояса и глазами цвета зимнего льда. Одета во всё чёрное, в руках посох с резными символами, на которые больно смотреть.

Классический образ лесной ведьмы из учебника «Как напугать путешественников за пять минут». Единственное, чего не хватает — это кота и метлы.

Женщина окидывает взглядом картину: бледную девочку с перевязанной ногой, меня с трясущимися руками, Клару, которая с научным интересом изучает новоприбывших.

— Лили! — выдыхает женщина, опускаясь перед внучкой на колени. Ощупывает окровавленный подол, проверяет ногу, резко оборачивается ко мне. — Вы её исцелили?

— Она меня спасла! — восторженно докладывает Лили. — Положила руки на рану, и та зажила, как по волшебству!

Ведьма — а сомневаться в её профессии уже не приходится — смотрит на меня с выражением коллекционера, наткнувшегося на редкую бабочку.

— Любопытно, — наконец произносит она. — Весьма любопытно.