Опрокинутый жертвенник
- -
- 100%
- +
– Наш Элпидий совсем как жаворонок – вспорхнул с первыми лучами солнца и, наверное, уже облетел всю Гадару, – сказал добродушно сытый Евфрасий.
– Масло здесь гораздо дешевле, чем в Антиохии. Я за него не отдал и трех монет, – нашелся что ответить юноша, впервые оказавшись на трапезе так близко к учителю.
– Тебе что-нибудь еще заказать? – кивнул Ямвлих на стол.
– Нет, учитель. Достаточно кусочка сыра и глотка вина. Обычно я вообще не завтракаю.
– И напрасно. В твои годы я по утрам готов был съесть быка.
– Но, однако, сейчас, учитель, ты ешь мало и от этого ничуть не теряешь.
– Когда ты вверил свое тело божественным силам, тебя уже не волнует, как оно выглядит.
– Киников тоже не волнует, как они выглядят, – парировал Элпидий.
При упоминании киников ученики Ямвлиха заворчали.
– Ошибаешься мой юный друг, – Ямвлих добродушно усмехнулся, – киников как раз и волнует, как они выглядят. Глядя на эти косматые бороды и лохмотья, я замечаю не нищету, а только тщеславие. Еще Сократ это подметил, когда сказал Антисфену, что сквозь дыры плаща он видит его тщеславие. Посмотрел бы ты на киников, которые и сегодня никому не дают прохода на улицах Афин. Все они ходят в новых плащах и новых сандалиях, но, чтобы казаться философами, готовы разрывать свои одежды в клочья и облеплять сандалии грязью. Они раболепствуют перед властителями, бессовестно льстят им и дарят свои бестолковые книги. Шествуют всюду перед ними со своим дубьем, словно отряд охраны, и бьют горожан, как скот. Но, впрочем, хватит о киниках. Не будем портить завтрак нашим друзьям. – Ямвлих обвел взглядом учеников, – хотя, похоже, что Сопатру мы завтрак уже испортили.
Сопатр поморщился:
– Мне завтрак испортил повар Симонида еще вчера вечером, когда приготовил мясо на прогорклом масле. У меня после того, как я отведал его стряпни, такая изжога – будто в желудке разожгли жаровню.
Элпидий засуетился было у стола, но Ямвлих удержал его:
– Не надо так спешить, мой юный друг. У нас есть еще время поговорить о родах масла в лавках Гадары.
Все философы заулыбались, поняв шутку учителя. Ямвлих разбирался более в высших родах запредельных сущностей, чем в каких-либо родах масла. Теург глотнул из чаши, разгладил жесткую бороду и с прищуром глянул на Элпидия:
– Так что ты успел узнать о Гадаре, пока мы оставались здесь?
– Прежде всего, имя.
Ученики теурга одобрительно закивали.
– Похвально. Ты хорошо запомнил, что я тебе говорил о значении имени. А еще что?
– Город во всем наполнен противоречиями. Красные колонны стоят рядом со зданиями из небеленого черного базальта, дорогие таверны – он кинул взгляд на улыбающегося Диониса на фреске, – с лачугами, крытыми соломой. Везде суета и нервозность, как и в Антиохии. Видно, что новые налоги, вроде хрисаргира, добрались и сюда.
– Ну кто-то же должен, друг Элпидий, платить за воссоединение Империи под знаменами Константина, – сказал с улыбкой Евстафий. – К тому же, у маленькой дочки императора, несмотря на ее нежный возраст, огромный аппетит. Знаете, какие первые слова она произнесла? Нет?
Евстафий, как опытный палач, дал ученикам теурга время помучаться в догадках и рубанул:
– Дай золотой!
– Вот как дети чеканят новые слова, – сказал с улыбкой Сопатр.
– То-то будет кому-то золотая жена! – добавил Феодор.
Философы расхохотались.
Ямвлих движением руки прервал веселую перепалку учеников, забывших об осмотрительности, и встал с ложа. Это означало, что затянувшийся завтрак окончен и пора идти к горячим источникам.
Захватив кувшин с бальзамом и широкие полотенца, ученики теурга вышли вслед за Ямвлихом за ворота Гадары. Солнце уже начало припекать, и друзья-философы несколько раз останавливались по дороге отдохнуть в тени виноградников. Дойдя до двух ближайших источников, великий магистр предложил ученикам дальше не идти. Тем более, сказал он, никого в этих старых бассейнах нет, а, как известно, купальщики в целебных банях – все как один любители уединения, потому что не хотят выставлять напоказ свои язвы, стараются уйти подальше, и, стало быть, чем дальше идти – тем меньше места останется у горячих купален. Ученики сочли предложение Ямвлиха резонным и остановились.
Солнце стояло в зените, в винограднике пели птицы, бился между камней Гиеромакс, сбегая в долину Иордана. Вокруг источников не обреталось ни души, только невдалеке на холме пастух пас стадо овец. Вода в бассейне оказалась солоноватой и настолько горячей, что тело в ней долго не выдерживало. Ямвлиху и его ученикам приходилось часто выходить по полуразрушенным ступеням из воды и, завернувшись в полотенца, сидеть на каменных плитах, ограждающих источник. Дольше всех выдерживали в горячей воде капподокийские братья, они сидели по шею в воде красные, как вареные омары, и довольно кряхтели.
Омывшись, Ямвлих в раздумье сидел на базальтовом камне у бассейна. И тут дотошный Феодор вновь завел разговор о магии и теургии. Он вспомнил вознесение Ямвлиха во время молитвы Гелиосу в Дафне на рассвете в первый день знака Льва и с сомнением произнес:
– Мне показалось тогда, что это обман зрения. Известно же, что при восходе солнца от земли поднимаются испарения, а от этого иногда мнится, что предметы, твердо стоящие на земле, возносятся ввысь…
– Ты сомневаешься в том, что видел собственными глазами? – возразил ему с жаром Элпидий. – А вы, разве все вы – не видели того же, что видел я? – обратился он к философам. Но ученики теурга благоразумно промолчали.
– Я бы не хотел спорить с нашим юным Элпидием об обмане зрения, иначе он скажет, что я косоглаз и убедит в этом всех вас. Однако, учитель, – не унимался Феодор, – я осмелюсь высказать то, что каждый из нас, за исключением, наверное, Элпидия, думает после того… после того случая… в твоем доме в Дафне. Не мог бы ты показать еще что-либо более великое, и на сей раз развеять все наши сомнения насчет остроты нашего зрения?
Ямвлих подумал и, грустно улыбнувшись, ответил:
– Ваша настойчивость простительна. Вы по привычке смотрите на все телесными глазами, а не глазами души. Так и быть, я покажу вам то, что вы хотите. Но предупреждаю: никаких вопросов!
Ямвлих посмотрел задумчиво в воду и сказал:
– Вы знаете, как называется этот источник?
Ученики растерянно переглянулись.
Но тут нашелся Элпидий:
– Я узнаю это у пастуха, который пасет на холме овец.
Так быстро он не бегал даже на состязаниях по бегу среди юношей. Элпидий быстро вернулся и выпалил, задыхаясь:
– Учитель, истинно говорю – этот источник называется Эрот, а следующий за ним – Антэрот!
На эти слова Ямвлих снова как-то таинственно улыбнулся и предостерегающе поднял ладонь. Все ученики теурга затаили дыхание. Ямвлих наклонился к воде, коснулся ее ладонью и шепотом прочитал короткое магическое заклинание. Вода в бассейне тотчас забурлила, из нее поднялось облако пара, а вместе с ним – совершенно голый белокожий мальчик лет десяти. Кожа его матово отсвечивала в лучах солнца, грудь и спина блестели от воды, волосы золотились и спадали длинными мокрыми прядями ему на грудь. А за плечами трепетали небольшие золотые крылья, разбрызгивая широкую радугу. Мальчик, казалось, стоял в этом облаке и, улыбаясь, смотрел на теурга как на отца. Ученики в изумлении не могли вымолвить ни слова. Эрот шагнул из облака пара к Ямвлиху и обнял его за шею. Теург взял его на руки и сказал, не оборачиваясь, своим ученикам:
– Теперь пойдемте к другому источнику.
Элпидий шел рядом с учителем, чувствуя на щеке колыхание воздуха от крыльев Эрота. Он хотел коснуться маленького бога хотя бы пальцем, но у него не хватало духу. Он даже боялся прямо посмотреть на мальчика и шел, дико косясь, как лошадь, с которой вдруг сняли шоры. У второго источника Ямлих отпустил Эрота и тот завис в воздухе, как стрекоза, бесшумно сверкая крыльями.
Теург наклонился к источнику Антэрота, коснулся его воды ладонью и прочитал такое же, как и в первый раз, заклинание. Вода в бассейне сразу же потемнела, из нее поднялось грозовое облако, а в центре его стоял другой мальчик, полная копия первого. Но только у этого близнеца Эрота струились длинные, блестящие и совершенно черные, как уголь, волосы, и были такие же черные подрагивающие крылышки за его плечами. От движения крыльев волосы Антэрота развевались, и поэтому его лицо казалась устрашающим. Ученики мага еще более изумились. Оба маленьких бога, совершенно беззвучно трепеща крыльями, обняли Ямвлиха и вознесли его над землей, затем божественный подал им знак головой, они опустили его и исчезли – каждый в своем облаке.
Побледневшие ученики недоуменно таращились в источник Антэрота, но вода в нем оставалась прозрачной и спокойной, как будто все то, что они только что видели, явилось им демоническим наваждением. Евфрасий, желая разогнать туман видения, даже бросил в бассейн камешек, но от этого по воде разошлись только круги.
– Друг мой, ты здесь?
Элпидий вздрогнул и открыл глаза.
– Что, мой любезный, задремал?
От увидел над собой смеющиемя глаза учителя.
Элпидий растерянно огляделся. Он сидел там же, где и застала его фантастическая дрема – на ограждении источника. А ученики Ямвлиха расселись рядком немного поодаль, свесив ноги в теплую воду, и блаженно щурились на солнце.
– А как же?.. Где?.. – юноша смотрел по сторонам, все еще барахтаясь в яви.
И тут он увидел в чаше бассейна маленькое черное перышко, открыл было рот, но Ямвлих приложил палец к губам и загадочно ему улыбнулся.
Таэсис, дочь Аммия, 25 сентября 324 года
Восточное побережье Боспора чернело от воронья. Все прибрежные скалы к югу и к северу от Хризополя, как скелетами китов, были завалены каркасами разбитых и сожженных кораблей цезаря Лициния. У берега целыми островами качались обломки мачт, снасти, вздувшиеся тела гребцов. Повсюду, словно пальцы Посейдона, из воды торчали обитые бронзой тараны затонувших трирем. А от прибрежных скал и до Хризополя, и от Хризополя на несколько миль в сторону Никомедии – резиденции бывшего цезаря Востока – на зеленых холмах Вифинии темнели трупы легионеров поверженного августа. Сам же Валерий Лициний ожидал своей участи в заточении в Фессалониках и, оставшись без свиты и без резерва, мог теперь только и набрать из брошенных под стенами Хризополя двадцатитысячную армию верных покойников.
После краха ненавистного всему Востоку так высоко взлетевшего сына дакийского простолюдина Империя окончательно воссоединилась под пурпурной мантией Констанциев. О тетрархии и о клятве Диоклетиана чтить своих соправителей, которую давали четыре цезаря Империи шестнадцать лет назад в Карнунте на алтаре Митры, мог сейчас говорить только самоубийца. Да и благосклонность Митры не нужна Флавию Валерию Константину. Он давно уже украсил свой златотканый штандарт христианской монограммой Видения Пылающего Креста: «Сим победиши!».
Лициний, лишившись диадемы и царского пурпура, ел чечевицу, пил гнилую воду и молился богам. А в Антиохии на бегах, устроенных сенатом в честь победы Константина, еще расплачивались монетами с его венценосным изображением с одной стороны и Юпитером, держащим глобус, с другой. Но сколько бы ни взывал из тюремного подземелья Валерий Лициний к Юпитеру, он явно уже от него отвернулся: глобус для Лициния оказался слишком тяжелым.
В праздничной тунике с позументом и вытканными по подолу цветами и ромбами, в венке с вплетенной в него алой лентой, с реденькой надушенной бородкой и влажным взглядом Элпидий походил на загулявшего друга жениха, бредущего поутру с богатой свадьбы. Он вышел из дома Панатия, своего приятеля по цирковому союзу зрителей и собутыльника на всех мало-мальски интересных пирах, куда после того, как Ямвлих уединился у себя в Дафне, зовут пофилософствовать всех его бывших учеников. Чтобы не пропустить бега, Элпидий еще с вечера приехал из Селевкии, где оставил на время красильню отца и только начатые комментарии к «Алкивиаду», который он так же, как и халкидский теург, считал вступлением в первую десятку диалогов Платона.
Он прошел из Старого города от подножия Сильфия узкой улочкой Стеклодувов в тени акведука, мимо форума Тиберия с высокой статуей императора и Нимфея, наполненного чистой родниковой водой, о которой поэты говорят, что она подобна вину, смешанному с медом. Элпидий хотел, было, освежиться этим нектаром, но, с усмешкой подумав, что с утра ему уже хватит, вышел на главную улицу Антиохии.
С обеих сторон широкой мостовой на целых две мили – от Восточных и до Золотых ворот вдоль всей улицы стояли величественные статуи императоров, тянулись красивые высокие портики с двумя рядами колонн из золотистого известняка и розового гранита. И этот золотисто-розовый легион состоял из трех тысяч колонн. Богатые дома выходили на улицу Трех Тысяч Колонн своими дверями, и от этого она казалась сплошной обжитой колоннадой. А на всем ее протяжении между колоннами, богами и цезарями, как гигантские канделябры из столовой атланта, на канатах висели масляные светильники, которые каждую ночь рассеивали темноту по окраинам города.
С запада, с берега Средиземного моря, дул теплый соленый бриз. Улица Трех Тысяч Колонн наполнялась толпой, спешащей по ней вниз к Оронту, и затем через мосты на остров – к стенам угрюмого дворца, похожего своими башнями больше на вместительную тюрьму, чем на резиденцию императоров. Нескончаемые волны антиохийцев в предвкушении зрелища катились по главной улице к воротам цирка. Веселые, хлебнувшие с утра в честь праздника, украшенные в цвета любимых команд возничих, одетые богато и не очень, увенчанные лавровыми, цветочными и травяными венками, закутанные в ветхие плащи, которыми, словно бреднями, можно ловить рыбу в Оронте, молодые и старые, больные и здоровые, двигаясь бегом и опираясь на палки и плечи рабов, – все стремились успеть к началу состязаний квадриг в честь триумфа Флавия Валерия Константина.
Увлеченный толпой, как галька мощным потоком Оронта, Элпидий дошел до центральной арки, обращенной на все четыре стороны света, прошел мимо храма покровительницы города богини счастья Тюхэ и свернул на набережную. Впереди, на мокром галечнике, как огромный панцирь мертвой черепахи, цепенел дворец, построенный Диоклетианом по одному проекту с его «гнездышком» в Салонах, где, уйдя на покой от дел, он до самой смерти усердно поливал на грядках капусту. Над южным фасадом здания, обращенного с острова всей своей мощью к городу, возвышались две квадратные башни, а по всей его длине на большой высоте проходила широкая галерея с полусотней мраморных колонн. И улицы перед дворцом также были обнесены колоннадами из розового гранита и золотистого известняка. Западная стена отражалась в реке, и от этого казалось, что она вдвое выше других. А в стороне от дворца, на берегу Оронта, за огромными колесами водяных мельниц и частоколом кипарисов стоял величественный цирк, способный за один зевок проглотить десяток тысяч зрителей.
У самого моста через Оронт, на углу площади Селевка философ столкнулся с грамматиком Каллиником. С ним он также не раз бражничал на ученых пирушках. Набравшись дурных манер у богатых горожан, в чьи дома он частенько нанимался учить азам наук их нерадивых сынков, Каллиник бывал со знакомцами неумеренно заносчив. Остроносый, как дятел, с закрученными в спирали волосами, он напоминал одновременно Носача Овидия и блудницу из сирийского квартала. Разговаривая на ходу с учеником, за которым еле плелся старый раб-провожатый, грамматик едва не выронил из-под мышки книгу, когда на него налетел философ.
– Радуйся, славный грамматик Каллиник! – взметнул как-то неискренне руку Элпидий. – Гляжу, у тебя новый ученик?! Даже в праздник ты остаешься тираном над бедным школяром и мошной его родителей.
– А ты, Элпидий, судя по твоему разудалому виду и запаху, уже успел стать тираном над целым кратером вина. Не так ли?
Элпидий с благодушной улыбкой кивнул.
– Одного только я не могу понять. Что ты здесь делаешь, у ипподрома? – желчь распирала Каллиника. – Неужели ты, Элпидий-философ, променял перо на петушиный хвост? Или же случайно надел в бане такую вот расписную тунику, как у твоего дружка Панатия?
– Нет, это Панатий постоянно крадет в бане мою тунику, – отшутился ученик магистра.
– Тогда засуди банного сторожа за этот петушиный гребень, – Каллиник кивнул на ленты, вплетенные в венок философа.
– Я так и сделаю, – парировал Элпидий. – Но я не считаю зазорным стоять за тот цвет, который делали мой отец и дед. А они слыли богами индиго и пурпура. И, к тому же, лихими крикунами на ипподроме. И если бы ты, Каллиник, чаще ходил на бега, то обратил бы внимание на то, что я всегда сижу на тех же рядах, где и все красильщики.
– Увы, это только ты знаешь толк в красках, – грамматик ехидно улыбнулся. Он-то знал, что Элпидий, несмотря на то, что он сдал в аренду и помещение, и ремесло, до сих пор состоял в селевкийской коллегии красилен.
Философ перевел влажный взгляд на мальчика.
– Тебя как зовут, ученик великого Каллиника?
– Либаний, – сказал мальчик негромко.
Элпидию показалось, что в его больших удивленных глазах навернулись слезы.
– А, юный племянник славного декуриона Панолбия?! Что, и тебя нисколько не интересуют бега, мужественные возницы, красивые лошади? Твой дядя – настоящий олимпиец! Он так любит бега, что сам вызвался получить венок и жезл распорядителя на следующих Олимпиях.
Мальчик потупил взгляд и смущенно ответил:
– Нет, я люблю голубей.
– Вот простая душа! И только-то? – деланно удивился философ.
Либаний покосился на своего учителя и сказал:
– Еще мне нравится Гомер.
Элпидий наклонился к Либанию, ленты его чудные упали на голову мальчика – и он шепотом спросил:
– Так сколько же кораблей привел Одиссей к стенам Трои?
– Двенадцать носов, горящих пурпуром и охрой! – выпалил ученик.
Теперь в его глазах действительно стояли слезы, но это сияли слезы радости.
– Всего-то? Не путаешь? – хитро улыбнулся философ.
– Не-а, – Либаний просиял, уверенный в своей правоте.
– Похвально, похвально, – потрепал его по щеке Элпидий.
– Так все же, почему ты идешь на бега, а не в Дафну к Ямвлиху? – с глумливой улыбкой разглядывая наряд знакомца, Каллиник явно решил допечь его своими вопросами.
– У божественного разыгралась желчь, и он временно не принимает друзей, – у философа-красильщика при этих словах нервно вздрогнули красивые ноздри. И он бросил взгляд мимо грамматика на угол площади Селевка, откуда неспешно и суетливо, величаво восседая в носилках, в сопровождении десятков рабов, как консулы в окружении ликторов, двигались богатые горожане на ипподром. По его виду можно было понять, что это внезапное немощное затворничество Ямвлиха сильно задевало его самолюбие.
Каллиник заметил это и добавил с издевкой, смакуя каждое слово:
– Неужели Ямвлих не принимает даже и Сопатра? А я слышал, что они породнились.
– Да, божественный выдал дочь за Сопатра Младшего, – устав от его вопросов, нехотя ответил ученик теурга и отвел взгляд.
Вдруг он заметил в толпе девушку и изменился в лице. Беззаботное и даже насмешливое лицо его внезапно просветлело и стало торжественным. В воздушном пеплосе цвета горной лаванды с вышитыми по нему золотыми львами, крокодилами и сернами, в голубой прозрачной накидке девушка плыла, как казалось ему, словно лиловое облачко над пестрой улицей. Стройная, как Артемида – с узкими бедрами и острой грудью без подвязки, с тонкими запястьями, увитыми змейками браслетов. С мягким, почти детским лицом невинной нимфы, маленькими припухлыми губами, блестящими от яркой помады. Со строгими черными бровями и полными тайны большими зелеными глазами, которые так лучились каким-то неземным светом, что сразу же и обожгли душу бедного философа, как только он увидел их в толпе.
Элпидий коснулся спрятанного на груди образа своего покровителя Сераписа, и прошептал страстно:
– О, богиня всех богинь, Афродита! Будь милостива ко мне!
Сердце его в ответ стукнуло в магический амулет и замерло. Он даже и не успел подумать, что погиб. Но девушка в голубой накидке этого не заметила и прошла мимо, говоря о чем-то со служанкой, так и не удостоив вниманием молодого философа.
Каллиник проследил за его взглядом и весело подбросил:
– Не выверни себе шею, друг-философ, а то перестанешь нравиться Эроту. Ты мечешь стрелы напрасно, уверяю тебя. Эта нимфа не интересуется философией.
Ослепленный зеленым светом таинственных глаз, теург не сразу пришел в себя.
– Неужели? Но зато, судя по тому, куда она направляется, ее интересуют бега. Хотя, если иметь в виду ее голубую накидку, она не из нашей команды. Но это же поправимо! Верно, друг? – попытался он призвать себе на помощь свое чувство юмора, которое до этого момента его еще ни разу не подводило. Но шутка не удалась.
– Вряд ли, – покривился грамматик.
– Почему? Что за птичка?
– Не та, уж точно, что станет петь на одной ветке с таким разукрашенным павлином, как ты, – усмехнулся Каллиник, имея в виду алые ленты Элпидия. – Это Таэсис, дочь Аммия, архитектора из египетского Антинополя. Отца отозвали на восстановление разрушенного войной Византия, а дочь пока осталась здесь.
– И она одна, без провожатого, ходит на ипподром? – не унимался ученик Ямвлиха.
– Ты, видимо, редко стал бывать в Антиохии и забыл, что здесь не любят деревенских, – съязвил Каллиник.
– Спасибо, друг, я это учту.
Элпидий быстро попрощался с грамматиком, пожелал мальчику Либанию стать знаменитым философом и поспешил за голубой накидкой. У входа на ипподром он догнал Таэсис и, улыбаясь, заглянул ей в лицо. Девушка встретилась с ним взглядом, нахмурилась, отвернулась к служанке и сказала с нескрываемой неприязнью:
– Смотри, Мелия – вот еще одна козлиная борода трясется у нашего виноградника.
Служанка через плечо бросила взгляд на Элпидия и прыснула в кулачок. Убежденный в своей неотразимости, философ не был готов к такому решительному отпору и опешил. Но из замешательства его быстро вывели нетерпеливые и нагловатые антиохийцы, которые, как известно, не привыкли, чтобы на их пути возникали какие-либо препятствия. Они, одержимые зрелищами, однажды чуть не затоптали величайшего эллинского святого Аполлония Тианского, тогда что и говорить об Элпидии? Кто бы из них заметил под ногами щуплого, отверженного красавицей, неизвестного селевкийского философа-красильщика?
Антиохийский цирк бурлил, как котел с чечевичной похлебкой, заваренной Лицинием еще в июле в битве под Андрианополем и которую сам он теперь расхлебывал в тюрьме в Фессалониках. Тысячи горожан и жителей округи пришли, приехали и приплыли по реке сегодня сюда, чтобы посмотреть на лучших возниц и редкостных лошадей, собранных со всех провинций Востока для состязаний в честь победы Константина. Оборванные калеки на костылях и тачках, странствующие философы в пыльных черных одеждах, вольноотпущенные рабы и даже дети, поминутно рискуя быть затоптанными напирающей толпой, стояли у входа в цирк и умоляли всех и каждого о подачке. Но они старались не ради куска хлеба, а ради того, чтобы попасть на бега. Однако желающих облегчить свои кошельки не находилось, и хор попрошаек становился все громче. Толпа ругалась по-гречески, сирийски, италийски, персидски, иудейски. Из этого многоголосья рвались пронзительные крики задавленных, неслись проклятия от имени всех божеств Востока. Охрана цирка из полусотни солдат, потных и злых, то сцепляясь, то расцепляясь, оттирала от ворот торопыг – и людская масса конвульсировала и ломалась, когда в нее, как прессы в оливки, впечатывались щиты легионеров.
Украшенные в цвета команд беговых квадриг, трибуны цирка пестрели, как сирийские ковры. Элпидий, опомнившись от первой неудачной попытки покорить Таэсис, не упускал из вида ее голубую накидку с самой площади.
Пробившись вслед за ней через ворота, он оказался выше и немного в стороне, но со своего места хорошо видел ее прозрачную накидку, собранные в диадему волосы, черные брови, и из-под них – зеленые волны души.
Гул над цирком постепенно стих и на арену выехали на своих квадригах возницы, одетые в яркие одежды. В коротких туниках без рукавов, в мягких шлемах, с широкими ремнями, накрученными от кулаков до локтей и от сандалий до колен, едва помахивая бичами, они проехали на легких колесницах, гордые собой, мимо главной трибуны ипподрома. Красивые белые, вороные, пегие, золотистые лошади, кося и фыркая, нетерпеливо перебирали тонкими ногами.
В первом ряду ехали кумиры публики, многократные победители ристаний и венценосцы антиохийских Олимпий – поджарый, как рысь, рыжебородый галл Геркулан с руками и ногами, увитыми тугими канатами мышц и густо заросшими рыжей шерстью, и бронзовокожий гигант из Египта Самбатион. Они ехали, сверкая улыбками, полные величественного достоинства, как и подобает живым богам. А впереди них, сотрясая землю, по рядам ипподрома с восточной трибуны на западную катился вал восторга, и под колеса колесниц олимпиоников летели цветы и венки. За олимпиониками следовали не менее известные в Сирии возничие: финикиец Ификл и Диомид из провинции Киликия.