Свадьба Тоотса

VIII

После долгих препирательств Киппелю все же удается убедить Лесту, что тот должен и может ехать. Неважно, что Арно Тали все еще не появился в своей квартире, само собою понятно, и он тоже на праздники поедет в деревню, может быть уже находится на вокзале и ждет там своих попутчиков. А если и не успеет на полуденный поезд, большой беды не будет, – в квартиру он попадет в любое время, ключ можно оставить у дворника.

С неспокойным сердцем шагает молодой писатель вместе со всеми к вокзалу, то и дело оглядываясь, не появится ли в поле зрения его друг. Даже и на вокзале Пеэтер Леста держится обособленно и не сводит глаз с привокзальной улицы. Возле кассы предприниматель Киппель затевает ссору с продавцом билетов, объясняется с жандармом, бегает то к одному, то к другому железнодорожному служащему, требуя немедленного и точного ответа, когда же наконец эти старые ящики загромыхают по направлению к Таллинну и собираются ли они вообще сегодня сдвинуться с места. Занятый этой деятельностью, Киппель забывает свои бутылки «Сараджева» где-то на подоконнике, и тотчас же разражается громкой бранью, – какой-то шельмец стибрил его, Киппеля, дорогостоящий пакет! У торговца вновь возникает необходимость общаться с жандармом, приходится показывать паспорт, подписывать какой-то документ, а потом еще один – уже после того, как кто-то из станционных чиновников обнаруживает «дорогостоящий» пакет на подоконнике.

Старый аптекарь с философским спокойствием взирает как на эти, так и на другие действия Киппеля и за все время не произносит ни слова. Лишь порою он бормочет что-то непонятное и смахивает капли с кончика позеленевшего носа. Вот и все, чем он занят до отхода поезда. Лутс сидит на скамейке, сунув руки в рукава своего необъятного пальто и покачивается, словно бы моля у Бога благословения на долгую и опасную дорогу. Арно Тали так и не появляется. Когда звучит второй звонок, Лесту чуть ли не насильно затаскивают в железнодорожный вагон, где он и сидит неподвижно до самого конца пути, в его больших синих глазах – вопрос. Выйдя из вагона, все четверо приглашенных на свадьбу чувствуют, что, пока они ехали, погода стала заметно холоднее. Аптекарь передергивает плечами и вновь бормочет себе под нос что-то невразумительное. Паровоз свистит, пыхтит, вагоны, скрежеща, отправляются своей дорогой, на пустынной заснеженной площадке перед станцией остаются четыре беспомощные фигуры и стоят там, словно журавли среди голого болота. Станционный служащий окидывает их любопытным взглядом, после чего торопливо скрывается в помещении железнодорожной станции, которая по своим размерам никак не отличается от обыкновенной будки стрелочника.

Киппель бросает взгляд в сторону заиндевелого леса, засовывает руки поглубже в карманы брюк и говорит:

– Какая жуть! Странно, что господин опман не выслал навстречу нам лошадь и какую-нибудь одежонку – укрыться. Ничего не попишешь, придется рвануть пешедралом, не то все от холода закостенеем. Шагайте вперед, господин писатель, будете показывать дорогу – ведь моя нога пока что в Паунвере не ступала.

– Только прежде передайте мне ненадолго эту бутылку, – бормочет старый аптекарь.

– Это можно, – отзывается предприниматель. – Это разгонит кровь.

После того, как все четверо путешественников разогнали кровь, они

пускаются в путь. Однако через некоторое время выясняется, что аптекарь, дыхание которого становится хриплым, начинает отставать от компании. Его спутникам не остается ничего другого, как умерить шаг.

– Ну, как? – осведомляется Леста, с сочувствием оглядывая фигуру своего старшего коллеги.

– Хвастаться нечем, – отвечает аптекарь. – Холодно. А быстрее идти я не могу, перехватывает дыхание.

– Я и впрямь не понимаю Тоотса, – недовольно замечает молодой писатель. – Срывает людей с места, и ведь знает же, что некоторые плохо одеты. Погодите, господин аптекарь, давайте, поменяемся на некоторое время пальто. Нет, право же, иначе нельзя.

– А как же вы сами?

– Я помоложе. Да на мне еще и фуфайка надета.

Обмен совершается, и снова – в путь. Наконец путники подходят к старой, всем известной корчме, но обогреться там им не удается: в корчме темно, сколько ни стучат они в дверь, в ответ ни звука. По-видимому, корчмарь тоже устроил себе праздник и уехал куда-нибудь в гости. Приближаются сумерки, в вышине начинают поблескивать одиночные холодные звезды, снег под ногами скрипит все пронзительнее, – у фармацевта такое ощущение, будто тонкие подошвы его обувки вот-вот примерзнут к дороге. С заиндевелых тюленьих усов предпринимателя Киппеля свисают длинные сосульки, в отблеске зажженной сигары они посверкивают под носом свадебного гостя, словно драгоценности. Разговоров уже давно не слышно, каждый занят лишь одной мыслью: хоть бы поскорее добраться до места!

Около старой мельницы навстречу им мчатся сани, и возница кричит резким голосом:

– С дороги! С дороги!

Лутс в своем долгополом пальто едва успевает отпрыгнуть в сторону, и стремительные сани уже исчезают за поворотом. Наконец, когда путники поднимаются на какой-то холм, где, как им кажется, царит самый сильный мороз, Леста, у которого зуб на зуб не попадает, говорит:

– Слава Богу! Скоро мы будем в Юлесоо. Видите, там внизу, где светятся огни – это и есть Паунвере. Но мы свернем тут направо и, если с нами не произойдет ничего непредвиденного, сможем минут через десять взять нашего приятеля Тоотса в оборот за то, что он так не по-людски с нами обошелся.

Эта фраза, произнесенная дрожащим Лестой, звучит в ушах Киппеля как музыка, – к предпринимателю вмиг возвращаются оптимизм и жизнерадостность. На повороте дороги делец проделывает два-три уморительных прыжка и кричит сиплым голосом: – Ура!

В тот момент, когда вконец окоченевшие путники собираются свернуть во двор хутора Юлесоо, они слышат у себя за спиной лошадиное фырканье и отходят немного в сторону, чтобы пропустить сани. Но те приостанавливаются возле них, и женский голос восклицает:

– Боже милосердный! Это же Леста и Лутс и еще два господина из города! Неужели и вправду Йоозеп оказался таким бессовестным, не выслал за вами на станцию возницу? Быстренько, быстренько под крышу, в жилую ригу, на печку, на печку, если вы еще способны двигаться! Так легко одеты!

И прежде чем гости успевают что-нибудь ответить, произнесшая эти слова особа быстро въезжает во двор, соскакивает с саней, бежит в дом и кричит:

– Йоозеп, мошенник, у тебя четверо замерзших гостей на улице, а ты посиживаешь в теплой комнате и в ус не дуешь! Беги, веди гостей в дом, может быть хоть кто-нибудь из них в живых останется!

И вот уже жених, раздувая ноздри, устремляется на улицу и сразу же начинает выговаривать гостям:

– Черт подери, не понимаю, с чего это вы пешком приплелись, я же послал возницу встречать вас, и тулупы, и большую санную полость, и…

– Погоди, Йоозеп, – отвечает Леста, – у нас языки к нёбу примерзли, дай им оттаять, тогда мы тебе ответим.

IX

Обитатели хутора Юлесоо с изумлением смотрят на прибывших из города гостей. Старая хозяйка, здороваясь с ними, заглядывает каждому в лицо, надеясь увидеть кого-нибудь из своих, приехавших издалека родственников. Даже больной Андреc Тоотс, старый юлесооский хозяин, выбирается на порог задней комнаты и вытаскивает изо рта трубку. Батрак и прислуга, сидевшие за столом, встают со скамейки и прижимаются спинами к подоконнику, словно бы освобождая место для гостей молодого хозяина. Какая-то старушка с морщинистым лицом садится в постели, кашляет и трет глаза. Лежавшая в печной нише кошка спрыгивает на пол, прохаживается, подняв хвост, взад-вперед по комнате, трется о юбку хозяйки, затем вновь устраивается на теплом ложе и начинает умываться. С гумна доносится лай Крантса. На хуторе, таком тихом еще несколько мгновений назад, возникает жизнь и движение.

– Черт побери! – кипятится молодой хозяин. – Где же, в таком случае, пропадает Либле? Хотел бы я знать, куда он усвистал, вместо того, чтобы вас встретить?!

– Это дела не поправит, – решает Тээле, уже успевшая отнести свою шубу в заднюю комнату, – лучше помоги гостям снять верхнюю одежду и немедля отведи их в жилую ригу, там они окончательно согреются. Пока мы тут чай кипятим, дай им по глотку водки или чего-нибудь в этом роде, чтобы вернуть их к жизни. Видишь, у Лесты зуб на зуб не попадает, а борода господина Киппеля – кажется так ваше имя, не взыщите! – ну да, борода господина Киппеля в буквальном смысле этого слова «отмерзла».

Предприниматель, действительно, до того продрог, что даже и важничать не в состоянии, его «пятикопеечная бородка» дрожмя дрожит, даже смотреть страшно.

Тоотс зажигает маленькую коптилку и направляется в жилую ригу, следом за ним плетутся городские гости.

– Откуда только такие чучела взялись? – произносит старый хозяин, сплевывая на пол.

Лутс, который идет в ригу последним, слышит это критическое высказывание, строит забавную рожицу, припоминает кое-какие моменты из своей прошлой жизни, читает себе небольшую мораль и делает глотательное движение, тем самым он как бы уничтожает все то, что было прежде, чтобы теперь, именно теперь начался совершенно иной период в его жизни и деятельности.

В жилой риге за день до приезда гостей пекли всех сортов хлебы – и кислые, и кисло-сладкие, и сладко-кислые, и вовсе сладкие – поэтому печь еще дышит приятным теплом, словно вожделенная писательская обитель. Возле стены попискивает объемистая бочка с пивом, ее содержимое словно бы хочет сказать прибывшим: «Попробуйте меня наконец! Отведайте меня в конце концов!» Старый аптекарь садится рядом с бочкой на низкую скамеечку, стаскивает с ног гамаши, обхватывает свою достопочтенную голову руками и громко вздыхает, остальные гости прислоняются спиной к печке, бьют ногой об ногу и дуют себе в кулаки. Йоозеп Тоотс ставит лампу на пивную бочку, лицо у него такое, словно он собирается сказать своим гостям что-то очень приятное, но молодой хозяин все же ничего не говорит и быстренько исчезает в доме. Несколько минут тишину нарушает лишь злое рычание Крантса в риге. Затем слышно, как кто-то выходит из дома во двор, отворяет ворота гумна и заводит туда лошадь раяской хозяйской дочери.

– Интересно, – произносит вдруг Киппель, – долго ли мы станем так киснуть, никто даже словечка не произнесет, надо было прихватить с собою из города парочку посыльных – для поддержания разговора.

Тут предпринимателю вспоминаются его бутылки «Сараджева», те самые, которых он чуть было не лишился на тартуском вокзале.

– Позвольте, любезные господа… – начинает он, но не успевает закончить фразу – в жилую ригу входит Йоозеп Тоотс в сопровождении Тээле, на лице его все та же многозначительная улыбка. В руках жениха бутылка с каким-то питьем, невеста несет на тарелке закуску.

Некоторое время спустя в жилой риге уже царит оживленная беседа, смех и шутки; общество, как обычно бывает в подобных случаях, распадается на группы. Киппель беседует с Лутсом о литературе, в частности – о современной эстонской драматургии, причем Лутс удостаивается нескольких отеческих советов; старый аптекарь дает жениху наставления относительно жизненного пути, вновь и вновь доказывая, что наивысшая ценность в этом мире – покой. Да, теперь, то есть, в данный момент господин Тоотс, разумеется, в таком состоянии, когда человек весь земной шар делит на две половины, и ему представляется, будто на одной половине находятся все прочие, в то время как на второй нет никого, кроме его любимой; но когда господин Тоотс поживет – да, да, поживет! – и станет, примерно, таким же старым, как эта дряхлая обезьяна, которая сидит тут, рядом с бочкой, тогда он непременно увидит, что покой – да, да, покой! – превыше всего. Разумеется он, старая горилла, не собирается предрекать господину Тоотсу недоброе – напротив, от всего сердца желает ему только добра – но за свою довольно-таки долгую жизнь он многое повидал и пришел к выводу, что семейная жизнь – не что иное, как крестовый поход, где лишь немногие достигают земли обетованной… как поется в псалме. Брак… как бы он ни был иной раз заманчив… частенько становится могилой любви, а жена – крестом на этой могиле. Иные утверждают даже, что там, где начинается семейная жизнь, кончается любовь, другие же говорят: семья похожа на осажденную крепость – кто находится уже в ней, те хотят выбраться наружу, а те, кто снаружи, стремятся попасть внутрь. А не замечал ли господин Тоотс и сам что-либо наподобие этого, гм, а? Ему, аптекарю, снова и снова вспоминается его старый дядюшка… Золотая душа, он от своей жены лишь единственный раз услышал слово «да» (а именно, перед алтарем), всю же остальную жизнь она говорила ему только «нет». Но, само собой разумеется, пусть молодой друг поступает так, как он сам считает нужным, потому что каждый – кузнец своего счастья. Не правда ли, гм, а?

В ответ на эти слова, так же, как и на другие, Тоотс лишь таинственно усмехается и угощает старого господина помимо всего прочего еще и свежим пивом.

Пеэтер Леста, толкнув Лутса локтем в бок, тихо замечает:

– Прежде нужен был посыльный для поддержания разговора, а теперь, похоже, не мешало бы пригласить наемного слушателя.

В это время кто-то стремительно въезжает во двор, оставляет лошадь, где остановилась, влетает в дом, прокаркивает там несколько непонятных слов и – возникает на пороге жилой риги.

– Хоть голову с меня снимайте, – хрипит вновь прибывший, – снимите с меня хоть две головы, господин управляющий, но из города не приехала ни одна душа.

– Ты вроде бы поехал встречать людей, а не души, – отвечает жених. – Ладно, Либле, поди, распряги лошадь и поставь в конюшню, а там будет видно, сколько голов мы с тебя снимем.

– Кто?! Что?! Ну, нет – вот тебе и на! – изумляется Либле, всплескивая руками, и исчезает за дверьми.

Тээле вновь обносит гостей закусками и, дойдя до Лесты, между прочим, спрашивает, нет ли в городе чего нового?

– Ну, как же, есть! – восклицает молодой человек. – Арно Тали – в Тарту!

И сразу же, едва он это произносит, на лице его появляется виноватое выражение, – Пеэтер Леста догадывается, что сказал нечто такое, о чем сейчас лучше было бы промолчать.

– Правда? Возможно ли это? – заметно оживляется его бывшая соученица, однако тут же берет себя в руки и продолжает вполне безразличным тоном: – Ах вот как… Арно, стало быть, снова в Тарту… Странно, что он не приехал на рождество в деревню.

В этот момент к невесте подходит Киппель с наполненной рюмкой, он произносит пламенную речь, провозглашает здравицу за невесту и жениха, и за всех добрых духов, не забывает даже и лежащего в могиле Носова. Невеста благодарит с вежливым поклоном и со своей стороны желает всего доброго гостям, почтившим своим присутствием этот кров.

– Затем Тээле уходит в дом, словно бы похлопотать об ужине, однако через минуту-другую снова появляется на пороге жилой риги и окликает Пеэтера Лесту.

– Неужели ты, Леста, и впрямь не знаешь, почему Арно не приехал в деревню на рождество? – спрашивает Тээле, предлагая бывшему соученику присесть в задней комнате хутора Юлесоо.

– Н-не-ет… – произносит Леста, запинаясь, – вправду не знаю. Ведь я его даже не видел, это Киппель вроде бы разговаривал с Арно в городе сегодня утром.

– Гм… И что он Киппелю сказал?

– Н-нее… в сущности, ничего такого.

– Этому можно поверить. Это на него похоже.

– Может быть, он приедет вечерним поездом, – продолжает объяснять Леста. – Я ждал его в полдень, но он не появился.

– Да-а, да-а… – произносит Тээле, – нет, вообще-то это неважно, я ведь просто так спросила… между прочим. И все же было бы славно, если бы Арно приехал, он же наш старый школьный друг и все такое.

– Да, конечно, – неуверенно подтверждает молодой писатель высказывание Тээле.

Некоторое время дочь хозяина хутора Рая пребывает в задумчивости, устремив взгляд в пространство, затем, словно бы очнувшись ото сна, с улыбкой произносит:

– Делать нечего, дорогой Леста, надо идти назад, к гостям. Чай, наверное, уже вскипел, да и стол накрыт. После такой долгой дороги и в такой мороз аппетит у вас должен быть волчий.

– Ничего, терпимо, – улыбается Леста в ответ своей бывшей соученице.

Молодой человек доволен, что разговор, достаточно для него мучительный, так быстро закончился, положение дел оказалось вовсе не столь трагичным, как можно было предположить.

Ужин готов, гостей просят к столу. Приглашение принимается с радостью, уже пришедшие в себя гости перебираются из жилой риги в дом, лишь фармацевт остается по-прежнему сидеть возле бочки с пивом. Все приглашения, уговоры и даже ласковые слова невесты и жениха ни к чему не приводят.

– Благодарю, благодарю вас, друзья! – возражает старый господин. – Не тратьте на меня свое драгоценное время, добрые люди. Я уже наелся и напился, а если вдруг снова почувствую жажду, бочка с пивом тут, рядом со мною. Одним словом, сейчас мне достаточно хорошо и здесь, зачем же искать еще лучшего.

– В таком случае, может быть принести что-нибудь для вас сюда? – настаивает Тээле.

– Нет, нет! Больше ради меня сегодня и пальцем не шевелите.

Жениху и невесте не остается ничего иного, как, пожав плечами, пойти

в дом к другим гостям. К этому времени успевает закончить свои хлопоты и старый буян Либле, он входит в дом и при виде гостей удивленно таращит глаза, словно перед ним – домовые.

– Нет, вроде как, ик, – начинает он жалобным голосом, – что-то я никак ума не приложу, что это за такой обман зрения в дорогое праздничное время? А ежели оно вроде как не обман, так разрешите спросить, почтенные господа, по какому это пути вы, одним словом сказать, пожаловали: то ль через воздух, то ль скрозь землю? Какое там, ик, ежели бы я хоть мышонка на дороге или на станции видел! И еще, вот оно как, молодой хозяин, еще спрашиваю у дежурного, дескать, приехал ли кто? Нет! Старик Богданов говорит, мол, не было никого, мол, только четверо мазуриков сошли с поезда и невесть куда направились.

– Ладно уж! Ладно! – умеряет Тоотс пыл разговорившегося Либле. – Присаживайся к столу. Садись вон туда, на край скамейки рядом с отцом, там есть еще место. И благодари судьбу, что хоть сам-то вернулся.

– Черт побери, а куда ж это я мог подеваться?!

Всё в наилучшем виде: гости едят, пьют, разговаривают с обитателями хутора о том, о сем, о морозной погоде, о плохих временах, о завтрашней свадьбе и тому подобное. Внезапно предприниматель Киппель начинает проявлять беспокойство, поглядывает то туда, то сюда, шепчет что-то на ухо Лутсу и, в конце концов, громко спрашивает:

– Но позвольте узнать, уважаемые господа, не может ли мне кто-нибудь ответить, куда подевалась будущая краса и гордость этого хутора? Почему не сидит она среди нас? Неужели мы и впрямь доставляем ей столько хлопот, что у нее нет времени побыть в нашем обществе?