Мой случайный Босс-Мороз

Глава 6. Артем

Анна стоит у комода, упрямо держит спину ровно, и от этого ровного упрямства мне хочется сказать что-нибудь резкое, чтобы она перестала изображать из себя человека, которому все равно, потому что мне отчаянно не нравится, когда люди делают вид, что хаос — это форма характера, а не недостаток дисциплины

— Она… она просто… — начинает она, и голос у нее сначала уверенный, потом сбивается, как будто она сама слышит, что звучит это плохо, — я убирала, я точно помню, и папку закрывала, я…

Я молчу, потому что любая моя реплика сейчас будет либо обвинением, либо снисхождением, а ни то, ни другое мне не нравится, и потому, что в голове у меня уже выстроена простая схема, по которой есть факт, есть документ, есть ответственность, и по этой схеме не полагается место словам «просто» и «точно помню».

— Анна, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос не стал слишком ровным, — это звучит нелепо.

Она вздрагивает, будто я сказал не фразу, а поставил печать.

— Нелепо, — повторяет она, и в этом повторе есть что-то упрямое, почти обидное, — а как должно звучать правдоподобно, по-вашему, Артем Лагутин, чтобы вы одобрили.

— Правдоподобно звучит то, что можно проверить, — отвечаю я, и в этот момент замечаю, что она кусает внутреннюю сторону щеки, как делают люди, которые изо всех сил держатся, чтобы не начать оправдываться слишком горячо, потому что горячо оправдывается только виноватый, и она это, похоже, тоже знает.

— Я не понимаю, зачем мне это делать, — говорит она, уже тише, — если бы я хотела саботировать, я бы… я бы хоть выбрала что-то эффектнее, чем бумажка.

— Эффектнее, — повторяю я, и сам слышу, как это слово цепляется за мое раздражение, превращая его в сухую насмешку, — вы считаете, что вы сейчас в положении выбирать эффектность.

Она смотрит на меня, как смотрят на человека, который слишком уверен, что все объясняется логикой.

— Хорошо, — говорит она после паузы, и эта пауза не театральная, а такая, когда человек внутри ищет последнюю опору, — хорошо, хотите факт, который можно проверить, хотите что-то, что не про накладные, а про… про утро.

Я поднимаю бровь, и это движение выходит само собой, потому что утро не имеет отношения ни к документам, ни к нашему разговору.

— Утром, — говорит она, и в голосе появляется неожиданная злость, не на меня даже, а на ситуацию, которая ее выставляет дурой, — утром на кухне у меня в тарелке была сосиска, я отвернулась налить чай, а потом сосиски не стало, зато появились вы…

Я моргаю, потому что мозг не сразу находит ячейку, куда положить эту информацию, и в этот момент мне вдруг отчетливо становится понятно, насколько абсурдна наша ситуация, хотя абсурдность не смешит, а раздражает.

— Вы сейчас серьезно, — спрашиваю я, и сам слышу, что это звучит, будто я проверяю ее на вменяемость.

Она поднимает подбородок, словно я ее уже достал.

— Анна, не сводите меня с ума! — раздражение начинает брать верх над самообладанием.

— Артем, если бы я хотела вас свести с ума, я бы делала это куда элегантнее, - произносит она с тем самым спокойствием, от которого у меня иногда сводит челюсть.

— Вы троллите меня? Это месть за смету? — вырывается у меня, и я понимаю, что это прозвучало слишком живо, слишком по-человечески, и от этого мне становится неловко.

Она пожимает плечами, будто мы обсуждаем не пропавшие документы, а странный вкус чая в этом доме.

— А может, это вселенная намекает, что не все в мире подчиняется вашим диаграммам?

Я смотрю на нее, и в голове на секунду возникает нелепая картинка, в которой я, взрослый мужчина, всерьез обсуждаю с менеджером по организации праздника исчезающие сосиски и самоскомкавшиеся накладные, и мне хочется сказать, что это цирк, что это детский сад, что я не подписывался на мистику, но вместо этого я вдруг понимаю, что я бы сейчас очень хотел получить рациональное объяснение, и не могу.

— Ладно, — говорю я, сдерживая раздражение, которое подступает волной, потому что мне неприятно, когда я не понимаю, что происходит, — допустим, утром у вас пропала сосиска, и вы решили, что это я.

— А что я должна была «решить»? — тут же перебивает она.

Я уже собираюсь сказать, что мы вернемся к сосискам позже, потому что сейчас важнее, чтобы работа шла, когда с улицы доносится короткий треск, и кто-то из рабочих, стоящих у входа, ругается, а следом появляется администратор, и на лице у него впервые за все время видна не нейтральная деловитость, а растерянность.

— Извините, — говорит он, и обращается больше ко мне, чем к ней, — уличную подсветку сейчас не закрепить нормально, ветер усиливается, крепеж на деревьях гуляет, если сделать как в схеме, его просто вырвет.

Я поворачиваюсь к Анне, ожидая, что она начнет паниковать или оправдываться, но она, наоборот, оживает, будто это наконец ее территория, где не нужно объяснять сосиску.

Она накидывает свой красный шарф и выбегает на улицу. Мы с администратором выходим за ней.

— Так, — говорит она быстро, и в этой быстроте нет суеты, есть только привычка принимать решения, — по схеме не надо, по схеме у нас «красиво на бумаге», давайте так, вы переносите точку крепления ниже, не на ветку, а на ствол, и выносите питание через защитный короб, а гирлянду мы разворачиваем не по кругу, а по диагонали, тогда ветер не будет работать как парус.

Администратор моргает, рабочий, который только что ругался, кивает, и я вижу, как они начинают делать именно так, как она сказала, без лишних вопросов, потому что уверенность — это такая вещь, которую слышат сразу.

— Это будет смотреться иначе, — говорю я, не потому что мне важно «иначе», а потому что мне важно зафиксировать, что мы отклоняемся от утвержденного плана.

— Иначе, — спокойно отвечает она, — но лучше, и, главное, не улетит в соседний лес.

Мне хочется возразить из принципа, но принцип сейчас выглядит глупо, потому что ветер действительно усиливается, и если улетит хотя бы часть декора, виноватым окажусь я, и я понимаю, что она, со всей своей «вселенная намекает», в работе думает быстрее и точнее, чем я ожидал.

— Делайте так, — говорю я сухо, и слышу, как это звучит почти как одобрение, от чего мне становится еще более неловко.

Анна на секунду смотрит на меня, будто хочет улыбнуться, но она не позволяет себе.

Мы возвращаемся в дом, и я ловлю себя на мысли, что она двигается по комнатам уверенно, не как человек, который оправдывается, а как человек, который действительно ведет процесс. Это раздражает почти так же сильно, как и привлекает, потому что я предпочитаю предсказуемость, а она почему-то оказывается эффективной именно там, где я ждал провала.

В коридоре снова появляется администратор, и в его голосе слышится тревога.

— На вечер обещают буран, — говорит он. — Если разойдется, дорогу может замести.

Я киваю. Буран, конечно, не по плану, но уезжать, не проверив все, что запланировано, я не привык. Машина у меня хорошая, времени достаточно, к тому же вечером я собирался к Элен, и этот пункт в расписании пока никто не отменял.

Анна смотрит на меня так, будто ждет продолжения, будто наш разговор еще не закончен, и, по правде говоря, он действительно не закончен.

— Мы к этому еще вернемся, — говорю я сухо. — Сейчас мне нужно проверить территорию.

Я поворачиваюсь к администратору и иду с ним дальше, чувствуя на спине ее взгляд и с удивлением отмечая, что отложенный разговор тревожит меня почему-то сильнее, чем этот самый буран.

Глава 7. Вера

Когда за Артемом закрывается дверь, дом словно делает шаг назад и мягко оседает, и в этой внезапной тишине мне вдруг становится неловко даже за собственное дыхание, потому что еще минуту назад здесь звучали вопросы, шуршали бумаги и висело это плотное, неприятное ощущение проверки, а теперь остаюсь только я и пространство, которое будто смотрит на меня с немым ожиданием.

Я иду по коридору медленно, почти нарочно не ускоряясь, и в голове всплывают не его слова, а то, как он смотрел, как делал паузы, словно каждый раз решал, стоит ли тратить на меня еще одну реплику или проще закрыть вопрос.

Мысль о том, что проще всего сейчас уйти, приходит сама собой, без драматизма, как рабочее решение, и я почти физически чувствую, как внутри выстраивается короткий, четкий план бегства, без эмоций и без объяснений.

В комнате я прислоняюсь к подоконнику и открываю переписку с Аней, набирая текст аккуратно, почти официально: «Я завтра уеду утром, думаю, так будет правильно», потом добавляю вторую строку про то, что, возможно, я не тот человек, который нужен этому проекту, перечитываю и понимаю, что все это звучит не честно, а удобно, и потому стираю.

Пробую снова, уже мягче, уже с намеком на усталость, и снова удаляю, потому что не хочу, чтобы это выглядело как жалоба, я ведь действительно справлялась, просто кто-то решил, что этого недостаточно.

Телефон в руке становится тяжелым, и я ловлю себя на том, что держу его, как чемодан перед дверью, не решаясь ни поставить обратно, ни выйти.

Чтобы переключиться, я машинально открываю ленту, пролистываю чужие лица, чужие успехи, и вдруг натыкаюсь на пост мамы, где она пишет что-то простое и теплое про нас с Аней, без громких слов, без надрыва, и в этом тексте нет ни тени сомнения в том, что мы лучшие.

Это не вызывает слез, не переворачивает мир, но словно ставит его на место, напоминая, что я не обязана принимать резкие решения только потому, что кто-то смотрит на меня с подозрением.

Я закрываю телефон, откладываю его на тумбочку и впервые за этот вечер позволяю себе просто выдохнуть, не делая ни шага вперед, ни шага назад.

На кухне тепло и спокойно, все устроено так, чтобы делать, а не решать, и это неожиданно оказывается именно тем, что мне сейчас нужно. Телефон остается лежать на столе, и я не убираю его, не прячу, просто перестаю смотреть в его сторону, словно мы с ним молча договорились, что сегодня не будем друг друга провоцировать на поспешные шаги.

Мысль о том, чтобы не писать Ане и не уезжать завтра, оформляется не сразу, она приходит вместе с движениями, которые становятся спокойнее и увереннее, словно тело само подсказывает, что спешка сейчас лишняя.

Я беру гранат, разламываю его, сок стекает по пальцам, оставляя липкое ощущение, которое почему-то не раздражает, а наоборот, вызывает улыбку, и когда лед падает в стакан, этот звук кажется почти праздничным.

«Сегодня я ничего не буду доказывать», — мелькает в голове, и эта мысль не требует подтверждений.

Музыку я включаю уже в гостиной, сначала тихо, как фон для мыслей, но мысли постепенно растворяются, и я прибавляю громкость, позволяя звукам заполнить пространство.

Тело начинает двигаться само, сначала осторожно, будто проверяя, безопасно ли, а потом свободнее, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, потому что дом с его огоньками, тенями и елкой вдруг перестает быть рабочей площадкой и становится местом, где можно просто быть.

Я не думаю о том, как это выглядит со стороны, потому что со стороны сейчас никого нет, и это редкое, почти забытое ощущение освобождения, когда движения не требуют объяснений.

Проходя вдоль стены, я замечаю коробку с костюмами, останавливаюсь, словно споткнувшись взглядом, и понимаю, что вечер, кажется, только начинается.

Костюм Снегурочки оказывается сверху, будто нарочно, словно коробка тоже решила поучаствовать в моей судьбе и аккуратно подтолкнуть в сторону окончательного абсурда. Я сначала просто смотрю на него, потом на коробку, потом снова на костюм, и только после этого смеюсь, коротко и искренне, потому что в этом есть что-то до смешного неуместное и при этом пугающе логичное.

— Конечно, — говорю я сама себе, вытаскивая его наружу. — Именно этого сейчас и не хватало.

Я примеряю костюм, возясь с пуговицами и ленточками, подхожу к стеклу и замираю, рассматривая отражение, в котором огоньки елки превращают все вокруг в мерцающее облако, а я сама выгляжу странно, слегка не по возрасту, слегка не по статусу, но при этом неожиданно живо.

— Ну здравствуй, — говорю я отражению с той интонацией, с какой обычно знакомятся с людьми, о которых пока ничего не понятно. — Будем надеяться, ты не окончательно меня дискредитируешь.

Музыка тянет за собой, и я начинаю петь, не заботясь о том, попадаю ли в ноты, изображаю па, кружусь, как будто в зале действительно есть публика, и дом отвечает мне тенями, бликами и ощущением пространства, которое, кажется, впервые за эти дни перестает быть просто арендованным объектом.

Я делаю селфи, проверяю, как это выглядит, морщу нос, улыбаюсь и оставляю фото в телефоне не потому, что стесняюсь, а потому что это мой маленький секрет, момент, который совершенно точно не предназначен для рабочих чатов и отчетов.

Когда я останавливаюсь, дыхание сбивается, в голове становится тихо, и я оглядываюсь вокруг, замечая, как елка, огоньки и комнаты складываются в цельную картину, похожую на сказку, собранную не по инструкции, а по наитию.

Как бы все ни закончилось, это было не зря.

Глава 8. Артем

Мы выходим на задний двор, туда, где по плану должны быть фейерверк, горка и эти бесконечные тюбинги, на которых взрослые люди почему-то превращаются в подростков, готовых визжать и падать в сугробы ради пяти секунд детской радости, хотя на следующий день у них, разумеется, будет все болеть.

Пространство кажется шире, чем на плане, который я смотрел в офисе.

— Павел, да? — спрашиваю я, когда мы идем вдоль забора к площадке, где уже намечены контуры будущей горки.

— Павел, — подтверждает он.

Павел идет уверенным шагом, руки в карманах, без суеты, с видом человека, который привык к чужим ожиданиям и давно понял, что все предусмотреть все равно не получится.

Он рассказывает о том, как обычно здесь все проходит, когда собирается много людей, но я слушаю рассеянно, отмечая детали, которые не были указаны в смете. Снег под ногами хрустит громче, чем должен, и это почему-то раздражает.

— Здесь фейерверк, — говорит Павел, — а там тюбинги. Главное, чтобы никто не перепутал.

— Главное, — соглашаюсь я и, помолчав, добавляю, — как вчера все прошло?

Он сразу понимает, о чем речь.

— Вы про разгрузку?

— Про нее, — киваю я.

Он замедляет шаг, смотрит на меня внимательно, будто решает, насколько можно быть откровенным.

— Не идеально, — говорит он честно и тут же добавляет, — но без катастроф. Вы же знаете, когда все приезжает одновременно и люди новые, обычно либо истерика, либо потери по спискам.

— Потерь не было?

— По документам все сошлось, — отвечает он аккуратно, — а Анна… Анна держала процесс крепко.

Я задерживаю взгляд на его лице, потому что меня интересуют не общие слова, а оттенки.

— Она вам как, в целом, — произношу я, — по работе.

Павел усмехается, но без фамильярности, скорее так, как усмехаются люди, которым смешно наблюдать чужие переживания.

— Она… живая, — говорит он после паузы. — Шумная, быстрая. Иногда я даже не успевал понять, что вопрос уже решен. Но хуже всего, когда человек стоит и боится. Она не боится. Берет и делает, и люди за ней идут.

Мне хочется возразить, сказать что-то про регламенты и контроль, но слова застревают, потому что его спокойная уверенность сбивает привычный ритм.

Мы останавливаемся, и я смотрю на небо, где снег уже начинает идти гуще.

— Я поеду, — говорю я, больше себе.

Павел смотрит на небо, потом на меня.

— Я бы не советовал, — говорит он спокойно. — Буран близко, дорогу быстро заметает, тут низина.

Я машинально проверяю телефон, будто он может отменить погоду. Внутри возникает привычная, упрямая мысль о том, что у меня есть планы, есть Элен, есть график, и я не привык, чтобы график зависел от снега.

— Поеду сейчас, — отвечаю я, застегивая куртку. — Машина хорошая, времени хватит, успею проскочить.

Павел смотрит на меня без комментариев, как смотрят на человека, решившего поспорить с природой, и мы на этом расходимся.

В машине я бросаю взгляд на сообщение Элен, короткое и выверенное: «Ужин в восемь». Эта привычная определенность немного успокаивает, хотя в голове тут же всплывает Анна с ее красным шарфом и фразой про вселенную, которая не подчиняется диаграммам, и меня это раздражает.

Первые пару сотен метров дорога терпимая, снег усиливается, но дворники справляются, и я думаю, что Павел просто перестраховался. Но очень быстро становится ясно, что дело не в перестраховке. Ветер гонит снег так, что линия горизонта стирается, и в какой-то момент я понимаю, что еду не по дороге, а по белой полосе, которую угадываю по ощущению под колесами, и это ощущение мне не нравится, потому что оно про случайность, а случайности я не люблю.

Я все равно пытаюсь ехать, пока машина не начинает буксовать и окончательно не садится в снег, словно решив, что на сегодня хватит.

— Ну конечно, — говорю я вслух.

Я выхожу, пытаюсь откопать колеса, снег липкий, тяжелый, куртка быстро намокает, пальцы немеют, и через несколько минут становится ясно, что это борьба не со снегом, а с тем фактом, что вся дорога такая, и даже если я сейчас вытащу машину, я встану через сто метров.

Я возвращаюсь в салон, хлопаю дверью сильнее, чем нужно, и несколько секунд просто сижу, глядя на белую стену за лобовым стеклом, чувствуя, как внутри поднимается злость, очень чистая, почти детская, потому что в ней нет логики, есть только бессилие, которое мне не свойственно и потому бесит еще сильнее.

Я звоню в техпомощь, слушаю вежливый голос, который обещает «принять заявку», затем еще более вежливый голос сообщает, что «в связи с погодными условиями ближайший экипаж сможет подъехать не ранее утра», и я на секунду ловлю себя на желании спросить, а нельзя ли «ранее утра» по знакомству, по графику, по распоряжению, но отвечаю сухое «понял» и сбрасываю, потому что распоряжения здесь не работают.

Тогда я пишу Элен коротко и сухо:

«Дорогу занесло, застрял, приеду, скорее всего, утром».

Экран молчит, и в этом молчании снова возникает Анна, ее странная энергия, ощущение, что с ее появлением у меня началась какая-то несанкционированная жизнь, как параллельная вселенная.

Я выхожу из машины, закрываю ее, иду обратно пешком, потому что другого варианта нет, и каждый шаг дается тяжело, потому что снег набивается в ботинки, ветер тянет за капюшон, будто пытается стащить, и когда я наконец вижу огни дома, я испытываю почти физическое облегчение, хотя признавать это неприятно, потому что облегчение означает, что я принял поражение.

Я вваливаюсь внутрь мокрый, злой, с замерзшими пальцами, и первое, чего мне хочется, это горячий чай. Прохожу на кухню, включаю чайник, нахожу кружку, и в тот момент, когда вода начинает шуметь, свет внезапно мигает, и гаснет, оставляя меня в тишине и полумраке, и у меня внутри, на самой границе терпения, возникает очень ясная, очень неприятная мысль, что этот день, похоже, решил доконать меня.

И тут, сквозь тишину и вой ветра за окнами, я слышу тихое пение.

Я иду на звук почти автоматически и замираю в дверях гостиной, не потому что собирался останавливаться, а потому что внутри вдруг что-то мягко щелкает и просит паузу.

Анна танцует в костюме Снегурочки, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне, который выхватывает из полумрака то ее руки, то край юбки, то россыпь огоньков на елке. Она кружится, сбивается, смеется, поет вполголоса, не особенно заботясь о том, слышит ли ее кто-то и насколько это вообще уместно.

В этом нет ни расчета, ни логики, только чистая, спонтанная радость. И я замечаю, как отступает холод, а взгляд словно прикован к ней и отказывается отвестись. Я стою, боясь спугнуть эту хрупкую сцену.

И в этот момент, глядя на нее, на этот странный, нелепый, совершенно неуместный танец в доме посреди бурана, я ловлю себя на мысли, что любуюсь, и это ощущение не имеет ничего общего ни с контролем, ни с планами, ни с рациональностью.

И это, пожалуй, самое тревожное открытие за весь день.

Глава 9. Вера

Свет мигает один раз, второй, а потом сдается окончательно, но я даже не останавливаюсь, просто улыбаюсь этой внезапной темноте, как очередному сюрпризу дня, и автоматически включаю фонарик на телефоне, выхватывая из полумрака ближайшие предметы и собственные голубые рукава, которые в этом свете выглядят особенно нарядно и совершенно неуместно для серьезных разговоров.

— Ну конечно, — говорю я вслух, — когда еще, если не сейчас.

И продолжаю кружиться по комнате, будто ничего не произошло, напевая мелодию вполголоса и позволяя музыке вести меня дальше, чем обычно позволяют обстоятельства, пока через пару поворотов не замечаю, что Артем стоит у стены и, кажется, наблюдает за мной уже какое-то время, не вмешиваясь и не комментируя, словно боится спугнуть редкое природное явление.

— Это… — он запинается, потом берет паузу, — часть концепции?

Я замираю на месте, луч фонарика дрожит в моей руке, направляясь куда-то в пол. Внезапно я остро, до жжения в щеках, ощущаю весь этот абсурд: костюм, танцы в темноте, его взгляд. Все это со стороны должно выглядеть как полное помешательство.