Нелюди, противостояние - 2. Пряное послевкусие победы

Перед глазами дело командира партизанского отряда Кочубея. Поверхностно – личность, вне всякого сомнения, героическая. Более двух десятков крупных диверсий в тылу врага, не считая мелких вылазок. Неоценимая помощь фронту. Награды – ордена и медали.

Активная деятельность отряда под руководством Ивана Кочубея была схожа с умело скорректированными стратегическими и тактическими боевыми действиями. Это отдельная часть армии с опытным командиром во главе, ни больше ни меньше.

Руководитель? Бывший штрафник, лишившийся звания за банальную пьяную драку с армейским патрулем во время возвращения из госпиталя в расположение части. Несостыковка.

Да, возможны личные мотивы – ревность к девушке-медсестре, эмоциональный срыв… Потом осознание, искупление кровью. Возможно. Получить какую-либо информацию об Иване Кочубее до ранения и попадания в штрафной батальон не было возможности: его батальон, в котором он служил до этого, попал в «мясорубку» на одной из высот. Не выжил никто. Архив погибшего батальона недоступен.

Многое в этом деле беспокоило Егорова.

Раздробленный отряд Кочубея, лишившегося своего командира, действовал самостоятельно. Конечно, не столь эффективно, но тем не менее наносил удары по противнику несколькими отрезанными друг от друга группами. Остатки одной из таких групп и вышли навстречу к развивающему наступление полку пехотной дивизии. Само собой, они подверглись тщательной проверке работниками особого отдела.

Вот здесь и поступила противоречивая информация на командира отряда Кочубея. Стал известным факт неподчинения приказу руководства действующей армии. Взятого отрядом языка вместо отправки через линию фронта (как было передано с приказом шифровкой в отряд) Иван Кочубей расстрелял лично, обосновывая отсутствием опытных бойцов, необходимых для переброски пленного немца через линию фронта. И взял за самостоятельно принятое решение всю ответственность на себя.

Не плачевно – боевые заслуги отряда компенсировали своевольность Кочубея. Егоров поморщился, налив себе еще полкружки. Выпил залпом, на выдохе.

Но вот утаение нескольких коробок с документацией вермахта под грифами особой секретности, отбитых у подразделения СС во время одной из боевых операций отряда, уже рассматривается под другим ракурсом.

Да, Кочубей подозревал предательство в отряде и не сообщил в штаб армии об архиве, боясь перехвата шифровки, опасаясь тем самым потери важных документов. Но неизвестно, для каких целей он увез архив, самостоятельно, в одиночку… Куда? Не поставив в известность других членов руководства отряда. Заявив, что спрятал документы в одном, известном только ему месте!

И вообще Кочубей, со слов действующих участников отряда, обладающих определенным авторитетом, а значит, заслуживающим доверие, очень часто отлучался из расположения отряда один, появляясь под утро, без каких-либо объяснений, игнорирующий вопросы товарищей по оружию о своем отсутствии.

Один из участников зимнего перехода партизанского соединения на другое место дислокации заявил об уходе в разведку Кочубея и еще двух бойцов отряда. Отряд мучил в тот момент голод. Часть незамерзших болот и горный ландшафт скрывали группу в триста человек от противника. Вылазки были смерти подобны: по ту стороны болот шныряли отряды карателей. Кочубей вернулся с одним из бойцов с целой подводой мелко нарубленного замороженного мяса, якобы отбитого у кухни немецкого батальона. Это помогло не умереть от голода отряду. Хотя мясо не было похоже на все известные виды животных, употребляемых ранее в пищу. Вернувшийся вместе с Кочубеем боец погиб от шальной пули. При первой же стычке с немцами.

Егоров, нахмурившись, закурил. Он помнил показания немца из младшего состава подразделения СС, чья часть была смята авианалетом и ударами передовых частей Красной армии. Он как-то загнанно рассказывал о смерти своего командира, очевидцем которой он стал, заявив, что пришедший сам(!) в расположение немецких войск партизан, за которого было назначено вознаграждение, буквально рвал грудную клетку оберштурмфюрера армейским ножом. Глаза партизана в тот момент были безумны.

Сам пришел в расположение немецкой части? Очевидцы из пробившейся группы партизан подтверждают факт ухода командира отряда, но якобы в разведку, о чем действительно было известно только нескольким членам руководства партизан, которые в итоге невозвращения Кочубея поставили в известность остальных бойцов отряда.

Один, в разведку, для подтверждения данных!? Действительно – безумие. Здесь Егоров полностью согласился с пленным эсэсовцем.

Капитан посмотрел на оставшуюся часть спирта и с сожалением убрал его в сейф. Выйдя на воздух, он вдохнул полной грудью его свежесть. Прислушался к гулу летящих вдалеке самолетов, залпам зениток и крикнул водителю:

– В госпиталь!

По дороге Егоров листал дело главврача. Точек для манипуляций предостаточно. А значит, есть все шансы для успешного завершения дела.

***

Никитин открыл фонарь и, обернувшись, увидел лицо штурмана, пропадающее во всполохах пламени. Рядом гремели пушки самолетов прикрытия и истребителей противника. Бой шел на нескольких «этажах». Разрывы снарядов, рев моторов. Бомбардировщик Никитина неумолимо приближался к земле. Сергей, перегнувшись через борт кабины, спрыгнул вниз. Его, уже висящего на раскрывшемся парашюте, собирался атаковать немецкий истребитель. Никитин видел, как ас люфтваффе, покачав крыльями, выпустил две короткие очереди из пушек.

Он проснулся, выдыхая. Стук. Стук в дверь. И бешеный стук сердца в груди.

На пороге комнаты Комов и… Ефимцева.

– Других методов будить еще не придумано? – Никитин смотрел с неприязнью на коллег. – Есть телефон, например…

– Сейчас три ночи. – Ефимцева отвернулась от надевающего на себя галифе капитана. – Зачем будить твоих соседей – телефон в коридоре.

– А ты думаешь, вы их не разбудили?

– Ну, и нам было по дороге. – Ксения проигнорировала вопрос Сергея, уставившись на фотографию летчиков боевого звена Никитина так, словно она в прошлый раз упустила важную деталь, запечатленную на этом снимке. – Собирайся побыстрее, капитан, у нас очередное убийство.

– Гриша! – Никитин растирал холодную воду на лице грубым вафельным полотенцем. – Поднимайся в следующий раз один.

– Да бросьте, Никитин. – Ксения усмехнулась, отрываясь от фотографии. – Нет в вас ничего такого… нового, вызывающего стремление бежать и стараться изо всех сил увидеть… Чая я рассчитывала попить, согреться, пока вы собираетесь.

Никитин посмотрел на Комова, приподнявшего брови в удивлении.

– Так вы же сами торопите, – Сергей развел руки в стороны, не выпуская из них полотенца, – товарищ лейтенант особого отдела?

– Ну да, тороплю. – Она направилась к двери. – Вы же в милицию пришли из тяжелой авиации… Приходится вас стимулировать своим появлением. Идемте, идемте, некогда болтать. Дело у нас.

*

Схожесть преступлений была налицо. Полураздетое тело мальчика помещено на стол, ноги, как и у предыдущей жертвы: ступня одной из конечности прижата к колену другой, а вот руки – правая согнута в локте и уперта в бок, а левая рука поднята вверх. Линии четкие и прямые. Догоревшая свеча возле подмышки поднятой руки. На теле темнеют срезанные полосы плоти. Маска удивления, застывшая на лице мальчика.

Обстановка квартиры говорила о достатке по послевоенным меркам. Хозяин квартиры обеспечивал продуктами членов наркома партии. Мать домохозяйка. Соответственно, единственный мальчик в семье был упитан и как жертва вполне «пригоден» для утоления голода.

– Василиса Васильевна? – Ксения смотрела в окно на кружащиеся за ним снежинки.

– Идентичность метода убийства: колотое ранение в сердце, мгновенная смерть жертвы. – Монотонно говоря, Василиса тяжело вздохнула. – Гематомы – несколько пятен на шее, ну это, вероятно, во время захвата, перед нанесением удара… Тот же характер среза плоти – очень и очень острый нож.

– Что-то ещё?

– Пока всё. – Три "В" отвернулась от жертвы, уступая место фотографу. – Остальное – после вскрытия тела.

Ксения, повернувшись, моргая от вспышек фотоаппарата, искала глазами Никитина. Тот, бледный, стоял возле двери. Она сжала губы и кивнула входящему в комнату Комову.

– Родители вернулись от знакомых в полночь, дверь была полуоткрыта, свет включен в гостиной. – Гриша листал свой блокнот, отсеивая ненужную информацию. – Они, соответственно, в гостиную – тут такое… Соседи ничего не слышали. Следов взлома на двери нет.

– Что-то пропало из вещей? – вставил борющийся с нахлынувшей на него тошнотой Никитин.

– Им сейчас не до этого, мать с трудом реагирует на голос мужа. – Гриша поморщился, пропуская перед собой людей с носилками. – Думаю, опросим потом.

– Это сфотографируй, Витя, – раздался голос Ежова, все повернулись к Олегу, к его указательному пальцу: смазанная кровь на полке секретера, – как можно ближе!

Яркий свет фотовспышки камеры выделял тело, лежащее на столе. Это действительно было похоже на послание. На страшное. Словно с того света. А вокруг люди, застывшие в различных позах в разных точках комнаты, не способные прочесть сообщение. Силуэты. Образы.

Ксении показалось: эти образы ее товарищей напоминают рисунки Кати. Мрачные. Нелюдимые в скорби по утрате. По утрате не близкого им человека. Ей стало трудно дышать, она открыла окно, пытаясь вдохнуть свежий зимний воздух, но не могла – он словно не поступал в квартиру. Вакуум.

– Предусмотрительны… – донеслась фраза Ежова до слуха Ксении. – Повсюду рассыпаны специи, кинолога вызывать нет смысла.

Тело мальчика вынесли из гостиной. Нечеловеческий вой матери, словно раненой волчицы, в соседней комнате, видящей вынос ее ребенка. Увиденный сюжет отдельным кадром – по коридору в дверном проеме.

В гостиной было неуютно и тесно. Нет, не от ее метража, ее площади. На самом деле, она была просторной. Сама атмосфера – комната, ставшая залом для жертвоприношения, – ужасала своей принадлежностью к ритуалу. Тесно от человеческих эмоций, бурлящих в каждом находящемся в ней. Подсознательный ужас людей, внешне выражающих спокойствие и уверенность в себе и в деле, которым они занимаются.

Убийца, отправив послание (если это было послание) добился своего. Люди, не прочитавшие его, но осознающие весь его ужас, находились в ступоре.

Вывел их из него вбежавший в квартиру Михаил. Он опрашивал соседей по дому.

– Их было двое как минимум. – Михаил, звеня посудой, налил из графина стакан воды, разряжая атмосферу, выпил залпом. – Сосед напротив курил и видел в окно: один из них очень высокий, сомневается, но, может, военный… Как ему показалось, он шел вторым, они скрылись в арке.

– Что-то конкретное он заметил? – Никитин первым направился к выходу из гостиной.

– Нет, было темно. Сами видели, какое освещение в подворотне. – Михаил, осмотрев всех, тоже направился к выходу. – Так, тени, силуэты…

За ними из гостиной вышли остальные члены группы. Ксения выходила последней, ее качало из стороны в сторону.

Вошедший в автобус Никитин закрыл за собой дверь. Мотор, чихнув, завелся со второго раза. Матюгнулся сержант-водитель. Ровный гул убаюкивал невыспавшихся людей.

Ксения дрожала, прислонившись к холодному металлу салона. Очистив от инея поверхность стекла, она смотрела на слабо освещенные улицы города, ночного, мрачного.

Доктор села рядом.

– Ты как? – Василиса толкнула ее по-дружески в бок.

– Нормально… – Ксения едва заметно улыбнулась, глядя в живые глаза доктора.

– Выглядишь не очень, может, заболела?

– Нет, я в порядке. – Она еще раз натянуто улыбнулась.

– Одна живешь?

– Да.

– Давай ко мне заходи, – Василиса подмигнула ей, – лечить тебя буду. С сорванцами моими познакомишься. Своих-то нет еще?

Ксения сжала зубы, отвернувшись, потупила взор.

– Нет.

Диалог перебил повернувшийся впереди сидящий Никитин, пробуждая остальных членов группы, дремлющих и качающихся в ритм движения автобуса.

– Игрушки! – Сергей, повернувшись, посмотрел в глаза Ксении и, увидев непонимание, отвернувшись, продолжил: – Отец мальчика говорит, там стояли детские игрушки. На мебели, где мы обнаружили следы крови. Плюшевый слон и пожарная машина, это любимые предметы из детства подростка, никто к ним не прикасался, кроме уборщицы, уже несколько лет…

Ксения прижалась к Василисе, чувствуя ее тепло, закрыла глаза.

– Странные ноты инфантильности в ужасных поступках, – прошептала доктор, по-матерински прижимая Ксению к себе. – Это делает их деяния еще ужаснее.

*

Кабинет. Раскрасневшиеся от мороза лица. Согревающий всех невкусный чай. Часы бьют шесть. Утро. Отодвинуты шторы. Но за окном по-прежнему темно. Тем не менее, самообман, связанный с открытием штор, пробуждает.

– Почему его? Или их интересуют игрушки? – Никитин задает вопрос, ответ на который мучит всех.

– Вероятно, он живет не один. – Олег Ежов мастерит фигурки из бумаги – оригами, ставит на стол чуть кривоватого журавля. – И, принося с места преступления игрушки, дарит их… – он оглядел всех и пожал плечами, – как бы страшно это ни звучало, ребенку или детям.

– Почему он не забрал куклу с предыдущего места преступления?

– Может, не хватило времени… – Ежов, задумавшись, монотонно размешивал ложкой не существующий в чае сахар.

– Или рук… – Михаил закашлялся, увидев обращенные к нему взгляды. – Ну… Мы же не знаем, сколько было там кукол или игрушек, может, мы видели единственную оставшуюся вещь из нескольких.

– Об этом нам может сказать только Катя… – Никитин повернулся к выглядевшей отчужденно Ефимцевой. – Ксения Павловна, вы были в клинике, как там девочка? С ней можно говорить?

Ксения, кутающаяся в пледе и все еще дрожащая от холода или чего-то другого, необъяснимого, не сразу реагирует на вопрос.

– Нет. – Она прикуривает свою длинную папиросу и поднимает глаза на Никитина. – Девочка в тяжелом эмоциональном состоянии, профессор Вяземский… меня отговорил от столь раннего посещения, опасаясь усугубления и без того критического состояния ребенка.

– Вы убиваете себя никотином, Ксения Павловна. – Ежов, не отрываясь от оригами, хмурится.

– Значит, там ничего? – Никитин морщится от внезапно проявленной заботы товарища.

– Пока нет. – Ксения, выпустив дым в потолок, отрешенно отвернулась к окну. – Профессор взял номер телефона отдела и обещал позвонить при первом же улучшении состояния пациентки.

– Мне интересно, как он проникает в квартиры? – Михаил рассматривал фотографии с места преступлений. -Ни следов взлома, ни следов борьбы в районе входных дверей. Ладно днем, но в полночь?

– Действительно, – Ежов начал сгиб очередной бумажной фигурки, – это в период, когда население предупреждено о возможных кражах и ограблениях, связанных с ростом преступлений в городе и области. Они сами открывают ему дверь?

– Возможно… – Никитин задумчиво взглянул на Ефимцеву. – И все-таки меня беспокоит эта инфантильность, проявившаяся внезапно. Насколько я помню, в предыдущих случаях подобного не было, не так ли, Ксения Павловна?

– Да, я тоже не заметила. – Ксения тушила ставшую ей противной папиросу. Возможно, и эта навязчивость Никитина вызывала в ней подобные ощущения.

– С вами все в порядке?

– Более чем. – Ксения, поморщившись, взяла кружку с вновь налитым чаем, отогревая онее руки.

– Да… И он как-то зачастил, – Ежов, помещая свое очередное творение на стол, поправил челку, – с появлением этой инфантильности. Не находите? Раньше убийства совершались раз в три-четыре месяца, сейчас с последнего прошла всего неделя. Может, это как-то связано с инфантом?

– Хорошо, Олег, ты и пробьешь по всему региону, не пропадали ли где-либо за последнее время дети. – Никитин сел на стол возле стенда с фотографиями жертв. – Срок давности пропаж и возраст определишь сам. Занимайся!

– Не факт, что в его окружении появился ребенок… – Василиса впервые оторвалась от своих записей в тетради. – У людей с частичными умственными отклонениями и не только, как показывает практика, с возрастом появляется тяга, причем ярко выраженная, к предметам, недостающим им в детстве. И это зачастую просматривается у вполне здоровых людей. Коллекционирование и прочее. Может, ему просто не хватало игрушек в детстве?

– Спасибо, доктор. – Никитин задумчиво посмотрел на фото тела первой жертвы. – Работаем, Олег, работаем… – Он посмотрел на Ежова, отвлекшегося на интерпретации доктора.

– Миша, – Сергей зачем-то поменял местами фотографии на стенде, – через дежурного оповести ночные… или нет – все патрули о высоком человеке, одиноком или в составе группы, возможно с ребенком. Предельное внимание, обо всех подозрительных докладывать сразу непосредственно нам.

– Комов, что там с твоими иероглифами, школьными посланиями? – Сергей взглянул на Гришу, когда за Михаилом закрылась дверь. – Есть какие-то соображения?

– Нет. Не работал ещё над этим. – Недоумение на лице Никитина подняло его со стула. – Ну так я пойду?

– Иди, Гриша, иди…

– Ну а мне, – поднялась Василиса Васильевна с виноватым видом, – еще предстоит нелегкий диалог с судмедэкспертом, я ушла.

Они остались вдвоем. Никитин, налив чай, пил его. Ксения, закурив, подошла к окну, вглядываясь во мглу утренних сумерек, сквозь стекло, до конца не отмытое от маскировочной краски.

– Браво, капитан. – Ксения, повернувшись, села за стол. – Ваша активность впечатляет.

– Не могу же я дать заглохнуть машине следствия, – Никитин усмехнулся, глядя в глаза Ксении, – когда ее основной двигатель, извините, хандрит…

– Я и говорю: браво, капитан. – Она отвернулась, почувствовав, как на ее глазах наворачиваются слезы. – И большое спасибо.

– Ксения Павловна? – Никитин вкрадчивым голосом остановил ее уже возле двери. – Ничего не хотите рассказать?

– Не сейчас, капитан!

Она, выйдя, забежала в туалет и плакала там, закрыв лицо руками, едва сдерживая рвущийся наружу рёв. Рев раненой дикой кошки…

***

– Что с вами, Игорь Викторович? – Егоров критически взглянул на перебинтованную голову главврача, усмехнулся над его очками с резинкой, перетянутой поверх повязки. – Вы изменились с нашей последней встречи.

– Издержки профессии, знаете ли… – Главврач потрогал перебинтованное ухо, морщась от боли.

– Я бы рекомендовал вам поберечь себя. – Егоров осмотрел кабинет, портреты медиков с мировыми именами, висящие на стене. – Жертва в вашем лице не поможет ни нашему делу, ни спокойной жизни вашей любимой дочери. Понимаете меня?

– Вполне, вполне… – Игорь Викторович, волнуясь, налил стакан воды и, стуча зубами о стекло, опустошил его. – Мне всё предельно ясно.

– Ну и хорошо. – Егоров открыл портфель, доставая папки и сортируя их перед собой на столе. – Что там с нашим пациентом?

– Агрессия, нечеловеческая агрессия, связанная с контузией, а возможно, – главврач наполнил еще один стакан водой, но не прикоснулся к нему, – и с какой-то психологической травмой, полученной ранее…

– Доктор! – Егоров внимательно посмотрел в бегающие глаза главврача. – Сейчас идет война, если не заметили. Что само по себе и есть большая психологическая травма, основанная на гибели миллионов людей. Вряд ли найдется семья, в которой не погибли бы ее члены. Мы говорим о человеке, который героически воевал в тылу врага, ковал победу, так же, как вы и я, только в условиях, в десятки раз более опасных! Он, понимаете ли, не из санатория после отпуска к нам прибыл, а из самых опасных очагов войны. Конечно, вы находите в нем вспышки необъяснимой агрессии, да и ещё с учетом контузии… Мне ли вам об этом всем говорить?

– Вы не понимаете, – почему-то шепотом проговорил главврач. – Я во время написания диссертации сталкивался в работе с людьми с ярко выраженными психическими отклонениями. Я видел их глаза. Реакцию на окружающее, несвоевременное сужение и расширение зрачков глаз при смене пациентом эмоциональных ощущений; выражение страха, граничащего с диким ужасом, всплески необъяснимой агрессии во время эмоционального подъема.

– Из всего вами сказанного, доктор, я делаю вывод, – Егоров разжал сложенные в замок пальцы рук, – что вы утверждаете, что наш пациент психически не здоров. Так?

– Да.

Егоров, поднявшись, принялся ходить по кабинету из угла в угол.

– Тогда подумайте, доктор, прежде, чем дать ответ, – капитан остановился возле окна, закрашенного светомаскировкой, – мог ли в подобном состоянии человек командовать относительно большой группой людей, успешно командовать(!), совершая с находящимися под его командованием людьми успешные боевые операции?

– Знаете, капитан, – Игорь Викторович все-таки опустошил стоящий перед ним стакан с водой, – множество героических подвигов, которые знает история, связаны с отчаянием, с бесстрашием, храбростью, граничащим с безумием людей, совершавших их, а где-то переходящих даже эту грань.

Егоров, повернувшись к нему, стиснул зубы.

– Вы что, сейчас серьезно, доктор?

– Вполне. – Игорь Викторович достал колбу со спиртом и уже в пустой стакан налил из нее. – Вспомните фанатиков-революционеров, их подвиг, героизм… – Выпив, он увидел недоверие в глазах особиста. – Ну хорошо! Это…– Игорь Викторович указал рукою на перебинтованную голову: – Это вам что-то говорит?

– Вы хотите сказать…?

– Именно! – Игорь Викторович буквально выкрикнул. – Это сделал он!

Егоров сел на стул, все еще не веря услышанному. Он налил себе из колбы главврача и, взглянув, как ему показалось, в не совсем вменяемые глаза собеседника, выпил спирт.

– И…?

– И, откусив кончик мочки моего уха, – главврач снова понизил голос до шепота, – он не выплюнул его, а жевал… Причем жевал, как пищу!

Перед глазами Егорова поплыли строчки из показаний партизан о привезенном в отряд Иваном Кочубеем замороженном мясе, мелко нарубленном и не похожем ни на один сорт животной плоти.

Слова, сказанные пленным эсэсовцем о звериной жестокости, с которой терзал грудную клетку его командира освобожденный из плена авианалетом партизан. И немец, явно что-то при этом не договаривающий, чего-то опасающийся.

Волосы невольно зашевелились на голове Егорова, поднимаемые пришедшим со спины потоком мурашек.

***

На этот раз Ксению пропустили быстро. Едва она назвала имя профессора Вяземского.

Она лишь доли секунд помялась перед входом в клинику, хрустя на снегу подошвами ее несезонных сапог. Она взглянула на садящееся солнце так, как смотрят на светило уходящие надолго в подземелье люди.

– Вы правы, – Вяземский с улыбкой отреагировал на впечатления Ксении, – здесь совсем другой мир, другие люди и, соответственно, другая атмосфера, но… – он по-джентельменски открыл дверь перед спутницей, – я бы не стал сравнивать его с подземельем. Те лучики света, которые отблеском вырываются из душ наших пациентов, очень и очень яркие, но они вряд ли осветят темноту сознания людей, живущих по ту сторону забора нашего заведения. Взять хотя бы ваше дело…

– Это снова случилось, профессор… – Ксения кивком поблагодарила Игоря Викторовича за помощь в снятии верхней одежды. – И это был снова ребенок, мальчик.

– Расскажете?

– Подпишетесь?

– Бестактно, – Вяземский, ухмыляясь, взял в руки ручку, – не верить присягнувшему уже когда-то Гиппократу.

– Правила, профессор. – Ксения закурила папиросу, делая несколько глубоких затяжек. – Вы же, когда оперировали, каждый раз мыли руки, а не только однажды – впервые войдя в операционную!?

– Откуда в вас это, Ксения? – Профессор занялся ритуалом приготовления чая. – Сравнивать несравнимое. А впрочем, в наше время… Рассказывайте!

Пока Ксения вела свой мрачный монолог, двигая к себе и от себя поочередно кружку с чаем, пепельницу и курительные приборы, перемещался по кабинету и Вяземский. Он то подбегал к окну, то к двери, успел посидеть на всех стульях кабинета, то вскакивая с них, то медленно опускаясь с озабоченным выражением на лице.

– Мораль той басни такова, что плоть он резал, не засучив рукава… – после всего услышанного, рифмуя, проговорил профессор.

– Что, простите? – Ксения удивленно подняла брови, отрываясь от полуостывшего чая.

– Странно…

– Что именно?

– Всё! И в частности, ваше непосредственное участие в этом деле. – Вяземский рассматривал Ксению, словно видел впервые.

– О чем вы, профессор? – Свое замешательство она попыталась скрыть в дыму очередной папиросы.

– Серийность налицо, маниакальность… – Профессор поднялся, увидев сквозь дым в глазах собеседницы подтверждение своих предположений. – Лучше всего поймет убийцу с отклонениями человек, способный пережить подобное состояние… Согласны со мной?

– Частично. – Ксения нервно жевала мундштук папиросы.

– Или же специалист, имеющий опыт работы с людьми с патологией. – Вяземский подошел к окну. – В первом случае человек, понимая, что сделал бы он сам в той или иной ситуации, читает шаги преступника. Эти предположения строятся на эмоциях, желаниях, пусть даже на скрытых глубоко в подсознании. Пусть даже в выражаемых в несколько иной форме. Но они маниакальны. Опыт работы специалиста в данной области формируется на сравнении состояния пациентов со схожими симптомами, и методика лечения основывается на результатах этого сравнения.