Возвращение заблудшего зверя

– Куда!? – Евгений опрокинул свой бокал.

– Как бы это ни звучало, но на бал. – Андрей смотрел в глаза собеседника, вызывая у того мурашек на спине поток. – Век двадцатый, самое начало… Кружились пары в странных танцах, одеяния с картин старинных, прически моды вековой, свет в тысячу свечей. Я во фраке, в перчатках из хлопка. Ищу глазами – где же стопка. Спутница моя знакомить меня ведет к таким же, как она, напудренным, напыщенным, разновозрастным дамам и господам. Меня фамилией моей, но именем другим представляет и графским титулом все подкрепляет. Как не запить тут? Шампанское – бокал, другой… Конфликт, перчатка и дуэль… Стрелял-то я и здесь всегда неплохо…

Андрей раскурил кальян, запахом вишни наполняя атмосферу. Молчал Евгений, не веря своим ушам.

– Да, сатисфакция… Как странно, впрочем, что здесь и сейчас, что там тогда – убийство, пусть даже пафосное, вам двери закрывает в одни дома и, наоборот, в другие их настежь раскрывает. – Бурление кальяна, сладковатый дым – вечер стал более теплым, луна на небе без изъяна. – Вошел и я в тот свет, высший, и оказался на званом вечере, что был заложен в суть моего перемещенья временного… Я это понял только там.

– И как же понял?

– Пока мы к клубу шли, мне Зверь… – Андрей затянулся вновь, – иль человек в его обличии, инструкции давал, но в тот момент я был клубной жизнью ослеплен и до конца его не понимал. Сам бал и вечер тот был изрядно заморочен и, сказать по-нашему, к сделке воровской приурочен. Собралось общество одно, делили маржу меж собой с постройки храмов в нескольких губерниях. Был тут и поп в красивой рясе, и так же алчно глаза его горели, ох как, Евгений, сладко в том квартете «пели»! Таких посулов я давно не слышал. Но ладно… Об инструкциях моих. Со слов и с письмом того, кто меня послал, я одну губернию представлял, я предложил им денег в два раза больше за один из храмов. – Андрей печально улыбнулся. – Ты бы видел их! Хуже барыг из годков лихих…

– Не согласились? – округлил глаза Евгений, дрожа и глинтвейном ничуть не согреваясь.

– Нет, отчего ж, сначала с неохотой, с пафосом в словах, с зевотой, – перед глазами рассказчика лица тех, с кем торговался он, – потом сладкие до рвоты вопросы: «Зачем и почему? В почти зачахшем поместье откуда деньги таковые? Служу кому?»…

Здесь Андрей тоскливо посмотрел на диск луны, окрашенный закатом, так выразительно и ясно, что понял и Евгений. Что вопрос последний Андрея не меньше терзал его внутри, чем тех, с кем он за церковь торговался.

– Купили?

– Стукнув по рукам. Сургучом скрепили, договор и подписали… – Андрей с кровавым блеском в глазах, что отражали заката свет, в улыбке оскалил зубы, в тот же цвет багровый их «погружая». – Себе смертельный приговор…

– Что, что!?

– Появился Он… – Андрей выпил залпом бокал игристого. – И сказал: «Если хочешь в том же состоянии, что сейчас, вернуться назад, здесь прибраться за собою надо…» – Андрей откинулся на спинку и затих, в глазах закат кровавый.

Евгений тоже замер в кресле. В раздумья без остатка погружаясь, ни вишневый винный вечер, ни закат уже не замечая…

*

Нет, это уже не тот Волька. Мягкий, податливый волчонок. Которого приятно мять, гладить, с ним играть и пытаться навязать свои понятия жизни, волю… Он сам по себе, несомненно, воля.

Алиса, сын, квартира их, гостиная. Туманный вечер за окном промозгло холодит. Свечи полыхают на столе. Книга с изъеденными временем страницами и обложкой. На обшарпанной стене в круге начерчена звезда.

Природный диссонанс – сын старше матери на вид, а внутренне старше всего их поколения. Симметрия в лице, блестящие черные глаза, на них светлых волос упрямо спадает челка – копия отца в мимике и жестах. Алису это радует, пугает и угнетает. Эмоциональным маятником ее то вниз, то вверх толкает.

– Как на работе? – Воля, не отрывая глаз от старой книги, легким подъемом головы обращается в сторону матери.

– Все хорошо… – Алиса говорит, как с другом, мужем или с отцом.

– Не устаешь?

– Конечно, устаю. – Она смотрит сквозь красный цвет льющегося в чашку отвара шиповника и каркаде. – Но так это ведь работа, с… сын. – Сама краснеет в тон отвара.

– А как же уровень прогресса и карьерный рост? – Воля, не отрываясь от книги, грустно усмехается.

– Администратор зала или старший продавец? – Алиса влюбленно смотрит на профиль сына, а думает об инцесте и его вреде. – Деньги те же, а ответственность гораздо выше. Зачем мне это?

И Воля смотрит на нее. Впервые так, с откровенным интересом. Вгоняя в краску. Глаза сощурив. Ищет в ней что-то. Или понимает ход мучивших мать мыслей.

– Ты сейчас про связь? Тебе действительно не нужно это…

– Я про работу! – Алиса вновь краснеет, не зная, куда деть глаза. – Деньги те же…

– Я понял, – сын, отвернувшись, обрывает. – Но можно ведь найти что-то совсем другое.

– Без полного образования, с дипломом музыкальной школы? – она нервно ухмыляется и пьет отвар, на скатерть лужи неуклюже проливая.

– Я думаю, возможно и такое…

– Давай об этом завтра, сын. – Алиса встает, отодвигая с шумом стул. – Сон одолевает…

– Спокойной ночи, мам… – Он подошедшую и склонившуюся к нему целует в щеку, бережно за талию обняв.

Алисе не первую ночь сниться тот же сон.

Душный и душащий, как жар пустыни. Предположительно, с песком во рту, без капли влаги. Она нагая лежит на алтаре, вокруг огонь пылает, бушует, как море штормовое. Лижет тело, обжигает. Появляется в проеме храма залы Он. Играет мышцами тела получеловека-полусущества, лица не видно, голова в полумраке постоянно утопает, как назло, скрывает. Алису на расстоянии возбуждает и внутренне пытает. Все больше и больше в ней пламя разжигая, он движется к ней, к ее раскаленному ложу. Лица по-прежнему не видно, но оно знакомо, сжимает сердце ей и всю ее до боли. Он ближе, ближе, огонь все жарче, жарче в ней и вокруг нее самой…

Она просыпается в поту. Ветер легкий колышет занавески. В комнате туман, как в утреннем лесу. Пот, липкий от жары. На столе завяла лилия, вчера еще свежа была и благоухала. Дыханье в норме, на цыпочках проходит в душ. Сквозняк мурашки вызывает. Поток воды горячей смывает ночной кошмар и липкость утра. Сквозь звук фена слышится дверной хлопок.

– Воля! – Алиса, крикнув, в ответ слышит тишину и шорох.

Дверь открывает – сын на балконе. Одет, обут. Читает.

– Ты не ложился, сын?

– Поспал недолго, гулял под утро, размышлял… – он вполоборота головы с ней говорит.

– Надумал что? – мать кусает губы, глядя на любимое дитё.

– Придумал кое-что, повстречал кое-кого, – вздохнул он глубоко, – а в целом, мама, ничего. Ты на работу собралась?

– Как видишь… – Перед карманным зеркалом ее мимолетный макияж.

– До вечера, поговорим потом.

– О чем?

– Сама поймешь, и, как я уже сказал, всё потом…

Алиса выбегает из квартиры, полной грудью вбирает воздух. Свежо, легко. И нет той конфронтации чувств: любовь, материнство, инцест, связь из кошмарных сновидений… Рабочий день скрасить должен всё.

Снова магазин. Работа. Касса. Конвейер продуктов, денежный расчет. Но все какое-то другое, утомительное до смерти, раздражающее. Деньги, товары, лица, одни и те же лица… Тупые фразы, липкость комплиментов. Стойкий алкогольный перегар пьянчуг…

Как раньше этого всего не замечала? К обеду Алиса вдруг устала, словно отработала четыре смены без выходных. Запуталась не раз в расчетах. Три раза покупателям хамила…

– Что с тобой? – Напротив нее удивленный взгляд толстой Катерины, в жаре распаренное, как в бане, лицо за кассой. – Или твой молодой тебя сегодня не это…?

В двух очередях раздается смех.

– Да, Аля, кто он? – Виктор Палыч качается, как при ветре штормовом тонкая осина. Перегарит бочкой спиртовой. – Вас видели, говорят, здоровая детина. Я ревную. Не без… осно… ва… ния запил…

– Чего!? – Алиса, не понимая, «застывает», догадка ее приводит к очевидному – что могут подумать люди со стороны. Она и Воля не мать и сын, а…

Она была готова взорваться отборной бранью. И правота их, что была недалека от ее импульсных желаний, усиливала гнев. Спасли администратор зала и какой-то прилично одетый человек. Администратор кивает в сторону Алисы, что-то говоря, кивает, соглашаясь, и интеллигент.

«Ну вы еще мне про сына и меня скажите!» – Алиса вне себя от переполоха борющихся внутри чувств приподнимается со стула.

– Аля, – администратор возле кассы (в глазах растерянность) прыщавого подростка подвела к кассе, как сына в первый класс. На цветастой футболке того бейджик «ученик», – он тебя подменит, идем со мной!

– Куда?

– Хозяин магазина здесь. – Администратор – тридцатилетняя красивая, холеная, по всем законам фитнеса подтянутая, директора «вторая половина в обход его жены» с теми же функциями и прерогативами, глаза стыдливо опускает. – У нас проблемы, а твой английский и класс с математическим уклоном… Короче, он ждет нас в кабинете.

Два потока ротозеев, застрявшие на кассах, всё поняли без слов. Трактором усмехнулась Катерина. Ее другие гулом поддержали.

– Вот показатель небывалого прогресса… – отворил сарказму и обсуждению «ворота» еще до кассы открывающий портвейн Виктор Палыч. – Здесь по-другому всё, куда же я сослепу полез?

Раздался гул неприятных для Алисы выражений. Она дрожала от гнева и желания оспорить поток оскорбительных предположений. Администратор ее быстро увела.

Прохладный коридор, остановка. Красивая и строгая расплакалась, как ребенок, дороженный макияж свой размазывая по одежде на Алисиной груди. Прижимаясь как к матери родной.

Гнев как-то сам отпал от неожиданности. Машинально Алиса гладит ее по голове.

– Почему? – сквозь слезы и рыдания донеслось.

В голове Алисы – увольнение администратора, смещение по должности, аудит, налоговый провал, закрытие магазина, тюрьма, сошедшая с оси Земля…

Дальнейшие слова ее вернули в коридор, в треск люминесцентных ламп, в прохладу вентиляции складского помещения.

– Почему меня… Сережа так оставил?… – Она икала в промежутках между словами, – Так скоро и трагично, когда… все стало только… только хорошо.

– Да что случилось-то!? – Алиса женщину раскисшую встряхнула, взглядом ища ее глаза в смеси из слез, ресниц и туши.

– Ты еще… не знаешь? – Она вздохнула с содроганием, всхлипнув. – Он ушел от нас… На пробежке утром, с моста упал… Спрыгнул, говорят.

Алиса, ахнув, машинально ей дала свой платок. И, вспоминая с директором короткие общения, смотрит на приводящую в себя порядок живую женщину его.

– Ты… иди, там хозяин, этот англичанин… Я потом.

Бесконечный коридор. Мерцание ламп. Сожаление о потере. Не близкой, но потере. Дверь в кабинет полуоткрыта. Алиса была когда-то здесь однажды. Вспоминает: директор стоит перед глазами – жизнерадостный, живой.

– … Говорит, не было у него врагов, – донесся голос из кабинета, переводящий с английского. – Этот бизнес не настолько серьезный, чтобы кому-то перейти дорогу. По его мнению… С подчиненными, насколько известно ему, отличные отношения. Он всегда премировал их, мотивируя, и обоснованно…

То, что сказал жесткий, хоть и молодой, мужской голос, заставило Алису вздрогнуть и разогнало ее воспоминания.

– Ну да, под описания ревнивого соперника тот переросток с моста не походит – слишком молод. – Пауза, видимо, для размышления. – Жена уж слишком в возрасте… Ревновать, хотя в наше время…

– А еще к кому? – голос переводящего диалог до этого слегка надломился.

– Ты что, Лужин? Не видел лицо администраторши? Ты сколько уже в органах?

Шум отодвигаемых стульев. Прощание, извинения.

– Пусть позвонят, когда проверят бухгалтерию! Черт знает, где искать мотив…

Алиса замерла: перед ней в проеме двери высокий человек. В глазах жесткость и недоверие ко всему вокруг. В руках мнет сигарету.

– Ты кто?

– Аля, продавщица.

– Директора знала хорошо? – Сигарета в губах, взгляд жестче.

– Нормально. – Аля пожала плечами, отстраняясь, чтобы дать пройти. – По работе, как и все…

– Не ссорились?

– Да нет… Виделись-то пару раз: во время найма и… – Алиса сглотнула слюну. – Я здесь всего несколько месяцев.

– Ну-ну… Иди… Лужин!

Они уходят с напарником, подмигивающим ей весело. Из коридора с эхом доносится:

– Несколько месяцев… Я за эти несколько месяцев поседел, сон потерял, жена почти ушла с детьми, – долетело эхом до слуха Алисы. – Что за город?

Он скорее был голландец, чем англичанин. Вежливо предложил Алисе сесть. Разобраться в финансовой отчетности, подробно. Угостил чаем. Сделал комплимент ее английскому. Ей. Математическим способностям. Полчаса говорили на отвлеченные темы. Затем с улыбкой предложил временно, на несколько месяцев, занять место… директора(!).

– Молодость, перспективы, развитие… – Он улыбался несколько неэтично – слишком широко, во весь рот. – Я подумываю о глобальном расширении в сфере торговли, возможно, у вас большое будущее, Аля. – Он исковеркал, как мог, имя из трех букв. – А у нас с вами в будущем тесное сотрудничество, поработайте для начала здесь …

Она едва пережила этот день. Оставив косые взгляды, усмешки и открытую неприязнь в стенах магазина, Алиса медленно шла домой. Не спеша – впервые она боялась увидеть сына. Своего любимого Вольку.

*

Андрей и Евгений все там же на балконе. Луна как будто тоже неизменно с ними. Вино, кальян как продолжение разговора. Но тишина – раздумье после нескучного рассказа. Глухой крик болотной выпи доносится издалека. «Пробуждает», сигналом дает продолжение диалогу.

– О чем ты думаешь, скажи?

– Кому продался я…

– Я хоть и не инсайдер, лишь посторонний наблюдатель в этом деле, но это, как мне кажется, как раз-таки и очевидно…

– Значит, должен быть и ответ в другую сторону, точнее, вверх, чтобы отбелить себя и жить спокойно или умереть не менее спокойно…

– Как-то все звучит трагично, – Евгений кальяном побурлил и выдохнул обильно дым, – не находишь? Чтобы вот так прийти в себя, подняться с самого дна, после того, что было!? И спокойно умереть…

– Я устал этого хотеть…

– Но это в прошлом! Теперь-то ты живешь, не прозябаешь, тем более не умираешь. – Евгений дымом поперхнулся от очередной затяжки. – Оглянись вокруг, она прекрасна – жизнь, и тебе понять доступно дали: бежать не надо, надо дальше жить!

– Подвох я чувствую, и странно, – Андрей оглянулся вокруг, словно в первый раз он на балконе этом, – что ты не видишь этого… Сам знаешь, где лежит бесплатный сыр.

– Оставь ты фразы и пословицы, затертые до дыр. Ты в прекрасном положении, больше позитива, с тобой случилось то, что я готов бы испытать и сам. Это не квест и не за деньги, щекочет нервы адреналин на грани жизни и ее концовки. – Евгений встал, прошелся по длине балкона, снова сел. – Только я испытал бы это все от скуки, ты же… отлично выглядишь, здоров, после долгосрочной муки. Да я устал тебе твердить, уже и сам запутался, тебе надо просто жить…

– Но он придет ведь снова… – Андрей слегка глаза расширил, пытаясь проникнуть в непонимание друга.

– И что?

– Так мне придется, может, сделать что-то еще, что обретет меня на муки вечные. Это знаешь, как бывает, когда вот только-только все хорошо…

– Хватит, Андрей! – Евгений встал, завернут в плед, как трибун из Рима «обращается к толпе»: – Я слышу лишь нытьё… Скорее всего, ты трясешься от похмелья.

– Похмелья жизнью? – Андрей устало улыбнулся. – Что дальше? Поцелуй со смертью, с ней же пьяный полуночный секс?

– Ну вот, опять! – Евгений нашелся внезапной мыслью, выйдя из порыва гнева: – Позвони Настасье, она прекрасна и умна, пусть скрасит твоей тоски раздолье…

– Настасья… – Андрей усмехнулся грустью. – А кто она?

– Что!?

– Сама она… откуда появилась?

– Не знаю. – Евгений оторопело смотрит в глаза Андрея, разглядывая отраженье пары лун в них. – Тебе видней…

– То-то и оно. – Он налил вина бокал и осушил его мелкими глотками. – Придут за мной или за ней…

– Стоп-стоп, – Евгений проникся интересом. – А как вы?…

– Случайно. – Андрей налил в бокал еще, убрал под стол пустую тару. – Хотя в случайности теперь уже не верю…

– В смысле?

– В прямом. – Он снова выпил, и, видимо, алкоголь не действовал на него. – Я говорю пространственно о ней. А мне кажется, она сейчас стоит за этой дверью.

Евгений посмотрел на дверь балкона. На черноту ее полной тонировки. Андрей смотрел туда же. Оба сглотнули слюну одновременно. Крикнула пролетевшая мимо них ворона. Евгений привстал и протянул руку к двери. Его опережая, та медленно открылась, тихим скрипом нарушая тишину. В дверях Настасья. В лунном свете. Красива и невинна с виду. В глазах печаль. Платье темное стройнит фигуру. В ушах два бриллианта звездами сверкают.

– Андрей, я вас искала, и не первый день… – Мгновенно загоралась радость в ее глазах, печаль сменяя.

– Настасья? – Андрей удивление не скрывает. – А вы как здесь?

– Мне в вашем офисе, – она взглянула мельком Евгению в глаза, затем к мужчине своему обратилась, – об этом адресе сказали.

– Мм-м, простите, у нас серьезный разговор, минут на пять, не больше, – Андрей подошел к ней и поцеловал. – В гостиной подождите. Напитки, фрукты на столе, отдохните с дороги, ведь устали…

– Конечно. – За ней закрыта дверь.

Андрей спиной к ней. В глазах недоумение.

– Что скажете теперь?

– Ну что ж, эффектна в появлении… Как актриса. – Евгений, сглотнув слюну, снова вспомнив камыши и купальщицу в их первое знакомство, отпил затем вина. – Впрочем, ей под стать – эффектна и она сама.

– Да, но… – Андрей подошел к Евгению вплотную. – Поверь, об этом адресе никто не знает, и даже в офисе, и здесь я не блефую… Что за чертовщина!?

– Тише, – сказал Евгений, борясь с нахлынувшим ознобом и мурашками на теле, – тише… Будь в конце концов мужчиной!

*

Алиса долго шла домой. Впервые так долго. Сидела в парке до сумерек. Давилась круассанами с кислым лимонадом. Прошла вдоль дома не один раз. Смотрела в окна, в их слабое свечение. Прислушивалась к звукам. И вечер с ней, затихнув, ожиданием дышал, как перед ненастьем. Нерешительность прервал звонок телефона:

– Алло, мама, может, хватит прятаться между деревьями парка? – голос Воли заставлял дрожать от страха и от чего-то далекого, забытого, случившегося однажды с его отцом. – От себя не спрячешься – невозможно, от меня тоже. Пора домой, …мама.

– Да, сын, я уже иду, – Алиса почувствовала, как покраснела лицом. – Хотелось побыть одной: эти покупатели, коллеги по работе… Никакой этики.

– Но уже же все хорошо?

– Да. И я уже иду.

В квартире тишина. Запредельная. Казалось, сюда не проникают звуки улицы. Хотя какие? Там тоже слишком тихо. Воля за столом. Перед ним старинный пергамент. На нем символы и странные схематичные изображения. Алиса только мельком взглянула на сына и вновь испытала дрожь.

– Тебе не стоит бояться меня, мама… – Повернув к ней голову, он на секунду сверкнул желтизной глаз. – Я не причиню тебе зла. Тебе нужно опасаться людей… Других. Своих чувств и внезапных, неосознанных желаний. Скажу тебе, если ты вдруг не знаешь, звери часто моногамны…

Алиса покраснела до корней волос. Перед сыном. Она прятала чувство стыда, отвернувшись к кухонным шкафам в поисках чего-либо.

– Ты сейчас… это к чему, сынок?

– Если ты ищешь сахар, то он на столе, и кружки, и лимон… и всё, что тебе нужно.

Алиса чувствовала, как взгляд его глаз прикован к ней. И боялась повернуться.

– Это я к тому, что и женские особи этих зверей, так же моногамны. Я надеюсь, ты не забыла моего отца?

Она резко повернулась к нему в порыве гнева.

– А о какой полигамии идет речь, я ни с кем и никогда!…

– Надеюсь… – Воля улыбнулся, притупляя взгляд. – Как обстоят дела на работе?

– Все в порядке! – Алиса кипела изнутри и не из-за ложных обвинений сына, а из-за того что они били в цель, но в несколько другую. – Меня повысили.

– Карьерный рост? – Волька внезапно усмехнулся, показав острые клыки зубов.

– Слишком стремительный скачок… Такая редкость для такой периферии. – Она, глядя в его черные, как ночь, глаза, резала лимон, остервенело, как режут плоть в поединках насмерть. – Что думаешь об этом ты?

– Я рад, мам. – Он встал и, подойдя, положил руку на ту её, что резала лимон. Вызывая потоки дрожи. – За тебя. И может, как раз для такой периферии это и нормально…

– А ты не знаешь об этом ничего?

– Нет.

Алиса, сев, вкратце рассказала о ротациях в магазине. О реакции в их коллективе. О гибели директора трагической. О случайных очевидцах…. Она смотрела в глаза сына, ища каких-либо изменений от получаемой им информации, но тщетно.

– Да, пути господни неисповедимы. – Воля смотрел на мать, что чай пила напротив с одержимостью в глазах. – Но разве ваш директор не жил двойной жизнью? Не променял свою семью, жену, детей на любовницу молодую?…

– И что? Это наказание за грех!?

– Спокойно, мама. – В голосе ее любимого волчонка послышался рык. – Грех – понятие субъективное, для каждого своё. И наказание также каждому проступку эквивалентно.

– Ты снова о полигамии?..

– Директора? – Воля улыбнулся, отразив плафона свет в глазах.

Сын демонстративно закинул ногу на другую.

– Вообще…

– Давай не будем о плохом. Сыграешь, может?…

– Что!? – Алиса выдохнула с вопросом всю бурю эмоций, что в ней бушевала.

– Я скучаю по той мелодии из детства, что ты играла мне… – Он замахал ногой, сверкнув глазами и поправив челку так, как делал всегда его отец. – По минорным переборам клавиш, по звукам, что рождали прикосновенья твоих красивых рук к «сердцу» рояля, его душе… Сыграй мне, мама, про то, как волк воет на болоте на полную луну тоскливо и уныло, ожидая от нее ответа эхом. Так тоскливо, что сердце холодит…