Девятая квартира в антресолях

– Да Вы с ума сошли, голубчик! Невозможно. Никак невозможно! Вы что ж, хотите, чтобы весь Петербург говорил, что я на своем архитекторе экономлю? Что он ютится у меня в каморке, как какой-то студентишка? Не-еееет! Это лучшая гостиница города. Есть все-таки некий статус! Никак нельзя, апартаменты эти остаются за Вами.

«Ну, и черт с тобой!» – подумал Лева и сделал это после выздоровления сам из вполне приличного довольствия, никак свой новый адрес не афишируя. Если за ним присылали, то из гостиницы, по его просьбе, тут же отправляли посыльного, а так как новое жилище было в пешей доступности от особняка Свиридова и стройки, то незначительные опоздания архитектора были малозаметны и никто внимания на них не обращал.

Получив некоторую свободу, и имея теперь возможность уединения, Лева приводил постепенно расшатанные нервы в порядок. Прибыл его верный соратник, с которым они вместе прошли уже несколько недавних строительств, привез знакомых рабочих. Они встретились как уже родные люди, теперь Лева мог не перепроверять каждый шаг, а полностью доверяя им, рассчитывать на тот именно результат, которого он ожидал. Дело пошло легче и быстрее. Освободившееся время Борцов использовал для пеших прогулок по городу и для восстановления связей в архитектурном сообществе, коих у него прежде было немало. Он объезжал или обходил большие и малые стройки, идущие в городе, смотрел завезенные на них материалы. Там, где они приобретались с запасом, он выкупал остатки, которых вполне доставало для таких небольших объемов, как жилой особняк. Там, где поставки ожидались в ближайшее время, он приписывал к общему количеству свои нужды, чем экономил Свиридову немало времени и денег, потому что такие малые партии материалов, заказанные в розницу, обошлись бы тому на порядок дороже.

Не обошел он своим вниманием и ту реконструкцию, которая нынче уже подходила к своему завершению, и коей руководил архитектор Петухов. Не желая личной встречи с ним, Лев Александрович обходил за оградой флигель, в котором заканчивались работы, сворачивал за угол и подолгу рассматривал уже завершенные фасады, изучая детали, угадывая мысль художника и всячески восхищаясь увиденным. Была ли в этом зависть? Да, пожалуй, что и была. Хорошая, жадная зависть к стоящему делу. Петухову государь доверил переделку одного из дворцовых ансамблей под музейные площади. Чего-то подобного хотелось теперь и Борцову. Музей, собор, торговые ряды – любое здание общественной значимости подошло бы для воплощения его мечтаний. Пройдут годы, сменятся поколения, а имя и творение создателя переживет его самого, все еще принося пользу народу родного государства. Это ли не великая цель? «Зависть» Льва Александровича была светлой, если таковая возможна. Черная, дурная зависть выражает себя через злобу: «Хочу, чтобы у него такого не было! А было только у меня!», – гложет она обладателя. А то, что возникало в душе Борцова, звучало иначе: «Великолепное дело! Хочу подобного».

Он поймал себя на том, что ему хочется возвращаться сюда снова и снова. Он не отказывал себе в этом, и уже готов был встретиться с автором проекта лично, потому что влюбился в его детище и слова восхищения рвались с его губ, а отдавать должное Лев Александрович умел. Однажды, переходя проезжую часть, он боковым зрением заметил женскую фигуру, которая показалась ему чем-то неуловимо знакомой. Но, обернувшись с противоположного тротуара, он никого знакомых не увидел и решил, что ему показалось. В следующее его посещение строящегося музея, приключение повторилось, но уже без двусмысленностей. Мелькнувшая фигура вновь показалась Леве знакомой по походке и жестам, и снова он не разглядел, кто именно это мог быть. Постояв в этот раз на своем наблюдательном пункте совсем немного времени, он поспешил обратно, потому что пошел мокрый снег пополам с дождем. Резко завернув за угол ограды, он лицом к лицу столкнулся с Соней, приникшей к прутьям решетки.

– София Андреевна? Вы тут! Одна! Вы следите за мной, что ли? – почему-то раздраженно вырвалось у Борцова первое, пришедшее в голову.

Соня покраснела так густо, что Лев Александрович испугался за нее. Она отлепилась от решетки, как будто ее застали за чем-то абсолютно неприличным, и закрыла лицо ладонями.

– Ну, будет, будет, – дал отступного Лева, а Соня задохнулась, покачнулась на каблуках, и ему пришлось подхватить ее за локоть. – София Андреевна! Милая. Да не слушайте меня, я черт знает что, от неожиданности ляпнул. Вы тут с кем? Вы ждете кого-то?

Оказалось еще хуже. Соня молчала, а из уголков глаз ее уже катились две крупные слезины. Этого еще не хватало!

– Соня, ну, скажите хоть что-нибудь. И давайте пойдем куда-нибудь отсюда, а то нас припорошило уже?

– Только не говорите Оле! – наконец выдавила из себя испуганная Соня. – И дяде не говорите. Никому!

Вот тебе раз! Ну, дяде-то как раз понятно. Но Ольге?

– Как Вы здесь оказались? Вы что, совсем одна тут? – спросил Лева, и она кивнула. Он принял решение: – Ну, раз уж я раскрыл Ваше инкогнито, то позвольте мне проводить Вас домой? У меня тут рядом коляска.

Она дала увести себя и больше не плакала.

– Как же Вас выпустили одну из дома? – аккуратно расспрашивал ее Лева в дороге.

– Не одну. Я вышла с Бекешкой, – оправдывалась на ходу Соня. – У меня сегодня урок танцев, только я на него не пошла.

Слово-за-слово, выяснилось, что учительница танцев болеет уже вторую неделю. Бекешка – Полина Бекетова, женщина лет тридцати пяти, проживающая в доме на правах компаньонки при девицах, так как бабушка их не выходит вовсе – крутит сейчас роман с полицейским приставом и рада любой возможности улизнуть из дома. Они обе доходили до дома учительницы танцев, заходили навестить больную на пару минут, а после, по обоюдной договоренности проводили два часа по личному усмотрению, встречаясь в условленное время в квартале от дома.

Ольга уроков давно уже не брала, потому что двигалась прекрасно и танцевала все известные танцы блистательно. Никто, кроме Сони и ее дуэньи об этой ситуации не подозревал. Расспросы о цели такого рода прогулок в одиночестве натыкались на глухую стену молчания и слезы в углу глаз. Лева отступил. Но так как Сонин променад был прерван нынче в самом начале, то до встречи с Бекешкой оставалось еще более часа. Не держать же девицу в холодной коляске или под хлопьями снега? Эх, была-не-была.

– София Андреевна, позвольте сделать Вам непристойное предложение! – неудачно пошутил Лева, чуть снова не введя девицу в плач. – Соня, Соня! Я шучу! Я предлагаю Вам обмен – тайну на тайну. Не побоитесь подняться в холостяцкую квартиру одинокого мужчины? Там мы обсохнем и переждем этот час. Но с Вас слово – тоже ни-ко-му! Это мое убежище. Видите, как я доверяю Вам.

– Я тоже доверяю Вам, Лев Александрович, – как-то слишком серьезно отвечала Соня, и они поднялись наверх.

***

Происшествие удалось сохранить в доме никем не замеченным. Во всяком случае – со стороны Льва Александровича, хотя после раздумий наедине с собой, оно вызывало в нем все больше досады, чем даже опасения разоблачений. Ну, покрыл девицу, ну, что с него взять. Но зачем его черт дернул показать ей свою квартиру! Да нет… Не воспользуется же она оказией и не вынудит его к браку с собой, оказавшись случайно его гостьей? Вздор. Смешно!

Но смешно не было, потому что иного объяснения побегам Софьи Андреевны из дома и нахождения в непосредственной близости от его маршрута (да-да, и в прошлый раз не показалось, она это была, не может быть таких совпадений!), как влюбленность, Лев Александрович придумать не мог. Всем известно, что девочки в этом возрасте норовят выбрать себе один и тот же предмет грез, сколько бы их ни было, всем гуртом. И тот визит к нему, болезному, когда она сопровождала Ольгу. А? Посвящение в тайну сестры. Перешептывания. Секреты на ночь. И эта краска на лице при внезапном его появлении сегодня! Этакая любовь вприглядку, любовь вдогонку? Такая догадка никак не льстила Левиному самолюбию, а только раздражала как еще одна помеха. Соню было слегка жаль, потому что ответить ей он, конечно же, ничем не мог.

Следующее утро показало, что опасения его, если и вздорны, то все равно нити взаимных интересов переплелись сейчас настолько плотно, что каждое движение любого из действующих лиц этой пьесы, лишь усиливает их натяжение. Придя с очередным докладом к Свиридову, он увидел заплаканную Соню, выходящую из кабинета. Дядюшка обнимал ее за плечи и при расставании погладил по голове как котенка. Она лишь кивнула Льву Александровичу издалека и ушла к себе, даже не улыбнувшись. «Не выдержала? Проговорилась?» – подумал Лева и шагнул в кабинет вслед за хозяином. Но тот был задумчив, и Левы как будто не замечал из-за своих мыслей.

– Да-да, голубчик, присаживайтесь, – рассеянно указал Свиридов на кресло. – На чем мы там остановились?

– Облицовка бальной залы, – напомнил Борцов. – Розовый оттенок для мрамора очень редок, и есть мысль сделать зал белым, а элементами декора и панелями добавить розового оттенка и получить общее впечатление «цвета утренней зари».

– Утренней зари… – в той же задумчивости повторил Свиридов. – А знаете что, голубчик! Вам надо отдыхать. Отдохните сегодня, я что-то не расположен к делам. Завтра. Давайте перенесем на завтра?

Лева вынужденно откланялся.

А назавтра все закрутилось так, что, видимо, звезды легли единственно возможным образом для разрешения всей этой напряженности. Бывают, случаются такие дни, когда событие следует за событием и влечет тебя судьба сама собой, и нет возможности остановиться.

Войдя назавтра в кабинет Свиридова, Лева увидел его – привычного, уверенного в себе, знающего, как и что правильно и не терпящего возражений.

– Ну, что, голубчик, собирайтесь в дорогу! – с порога огорошил он Льва Александровича. – Вы сами вызвались заботиться о материалах. Так вот, получите. Это проездные, – он сунул Леве пухлый конверт с деньгами. – Это билеты – тут до Варшавы и от границы до Вены, а там сами уж сообразите – Венеция, Рим, Флоренция… Заодно и отдохнете, Вам надо! Не спешите обратно, как отыщете розовый мрамор, так займитесь своим здоровьем, прошу Вас. Ну, ступайте, с Богом!

– Но, позвольте, – в принципе, наемному Леве возразить по существу было нечего, – а отчего такая спешка?

– Почему же спешка? Все по нашему плану, Вы сами вчера говорили. Проект полностью завершен, строительство благополучно идет, дело за отделкой. День на сборы, а завтра под вечер и отправление. Конечно, не сезон сейчас для отдыха, да уж как-нибудь совместите. Говорят, простая перемена мест очень благотворно влияет на здоровье.

Уехать не объяснившись, было немыслимо, и Лев Александрович направился к Ольге. Он был почти уверен, что здесь не обошлось без Сони. Услать с глаз долой! Это ли не выход?! Ах, она, паршивка! Он попытался перед дверью успокоиться и ничем сестре своей злости на ее кузину не показать. Тем более, что он понимал, что никаких доказательств у него нету. По дороге он не встретил ни души, но знал дорогу и бывал в комнатах Ольги – правда дальше той, где она рисовала и занималась чтением, его не пускали.

Ольга отослала всех со своей половины и теперь сидела в первой из комнат, исполнявшей роль гостиной, и ждала – зайдет или не зайдет – крепко вцепившись в завитки подлокотников. На его стук в дверь молниеносно ответила: «Да!». Лева зашел и по ее глазам понял, что его отъезд ни для кого в доме тайной не является.

– Вы уже знаете? – на всякий случай спросил он.

– Ты! Ты уезжаешь?! – она вскочила из кресла и бросилась к нему на шею.

– Ольга Ефремовна. Я не смел раньше. Оля! Оленька! – она тыкалась ему в лицо мокрыми губами, мешая говорить. – Ольга! Ты моя девочка! Я, как только вернусь, тут же буду говорить с твоим дядюшкой. Я не могу сейчас сказать всего, что я должен тебе сказать. Я только хотел спросить. Я могу надеяться?

– Надеяться?! – она отстранилась и с каким-то даже возмущением смотрела теперь на него. – Ты можешь надеяться?! Но я! Я не могу! Я не могу больше ждать, неужели ты не понимаешь! Я не могу без тебя больше. Ни дня! Ни минуточки!

Они стали целоваться, как целуются впервые – жадно, до потери памяти, до сухости на губах. Задохнувшись, она с коротким смешком запрокинула голову, а он, все еще обнимая ее за талию, вгляделся в ее глаза, и оба они улыбнулись. Она высвободилась из его рук, подошла к окну, где на столике стоял графин, налила воды и стала жадно пить, обернувшись лицом к Леве. Он несколько мгновений наблюдал за ней, потом бросился и снова схватил ее в объятия. Она шутливо увернулась и напоила его водой из своего бокала. Он забрал его у нее из рук и снова стал целовать.

– Ты никуда не поедешь! Иди сейчас к нему и все скажи! – велела Ольга, когда они смогли оторваться друг от друга.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. А завтра повенчаемся!

– Оленька, ты как ребенок. Так сразу не делается. Надо подождать, – он улыбался ей прямо лицом в лицо, заправив ей за ухо выбившийся локон.

– Чего нам ждать? – настойчиво спросила она.

– А и действительно! Чего нам ждать? – Леве сейчас казалось все простым и понятным, он сам недоумевал, почему так долго тянул с объяснением.

Во дворе раздался цокот копыт. Ольга выглянула в окно и помрачнела. Взяв со стола серебряный колокольчик, она позвонила. Видимо она отослала всех так далеко от места предполагаемого объяснения, что теперь ждать им пришлось несколько минут, пока не прибежала запыхавшаяся горничная.

– Узнай, куда уехал барин и когда вернется, – велела ей Ольга.

Они теперь не подходили близко друг к другу, но Лева постоянно ловил ее взгляд, а она молча кусала губу. Горничная вернулась моментально:

– Кучеру велено было за город везти. Верно, кутить до утра. К обеду завтра и будут, барышня.

– Иди, – упавшим голосом отпустила ее Ольга.

Если Никанор Несторович собирался с радости или с горя напиваться, или широко гулять с товарищами по какому-либо деловому поводу, или устроить себе суаре-интим с барышнями известного толка, то домой в неподобающем виде старался не возвращаться. Утром он отпивался рассолом, если гульба шла по-крупному, или просто растирался снегом зимой и обливался водой летом, а после заезжал в цирюльню. Домой он всегда возвращался свежим и бодрым. На общих праздниках девочки иногда видели своего опекуна хмельным, но пьяным – никогда.

– Оля! – когда они снова остались наедине увещевал ее Лева. – Ну, ничего же страшного не случилось! Теперь нам вообще ничего не страшно, ведь мы вместе, да?

– Вместе, да.

– Надо просто немного подождать.

– Надо. Ждать, – как эхо вторила она, и такая покорность очень Льва Александровича настораживала, настолько это было не в характере Ольги.

– Оленька! Ну, улыбнись мне, чтобы я ушел со спокойной душой, – она послушно улыбнулась. – Ты отпускаешь меня? Мы же выдержим все это, мы же сильные вдвоем, так? Ну, что нам месяц?

– Так! – улыбка ее стала осознанной, голос твердым, а в глазах мелькнула какая-то мысль. – Иди, милый!

Выйдя от нее Лева только что не слышал, как хлопают крылья у него за спиной. Он шел к выходу успокоенный и счастливый, а войдя в галерею, увидел Соню, и радость всю как рукой сняло. Она явно поджидала его и грызла кончик носового платка.

– Вы уезжаете, Лев Александрович? – сделала она шаг к нему навстречу.

– Вашими молитвами! – не удержался от ехидного высказывания Лева и прошел мимо, не останавливаясь, хотя она вовсе этого не заслуживала.

– Моими? – услышал он вслед еле слышно. – Но я вовсе этого не хотела…

– Счастливо оставаться! – он на секунду остановился, развернулся на каблуках, щелкнул ими и приложил два пальца к несуществующему киверу. «Мышь тихая!» – подумал он про себя и ушел из их дома собираться в дорогу.

***

Вечером Борцов допоздна засиделся с бумагами, которых перед отъездом оказалось откуда-то полно срочных и неотложных. Было уже так поздно, что он подумывал лечь, а доделать все завтра, ведь еще почти целый день был впереди. И тут в дверь постучали. Он глянул на часы – шел второй час ночи. Не может быть, чтобы из гостиницы, они бы подождали до утра! Только если что-то совсем уж неотложное… Лева встал, накинул пиджак и пошел открывать. На пороге, вся в снегу стояла улыбающаяся Ольга. Он охнул от неожиданности, она повисла на нем, и он снова почувствовал ее холодные руки у себя на шее. На лестнице больше никого не было, как Лева ни вглядывался в темень, поэтому он развернулся, не отпуская девушку, и захлопнул входную дверь изнутри.

– Ты вся замерзла! – говорил он, отогревая ее ладони в своих. – Ты что, пешком прибежала? Одна? Сумасшедшая!

Она улыбалась и кивала на каждое его слово. Потом начала любопытно рассматривать его жилище.

– Как же ты меня нашла? – задал он глупый вопрос, и тут же улыбка сползла с его лица, не дождавшись ответа. – А-ааа! Понятно.

– Понятно? Что тебе понятно? Ах, какие вы секретчики! – Оля все разглядывала скромное убранство Левиного кабинета. – Значит, она была здесь? А что там? Покажи!

– Там она не была. Там спальня.

– Покажи сию секунду! – Ольга нахмурилась и топнула ножкой.

– Оля, прекрати, – Лева попытался свести все в шутку. – Этого нельзя.

Она упрямо смотрела на него и молчала.

– О, господи! Ну, смотри. Что ты там ожидала увидеть? – он распахнул дверь в спальню, встав в проеме и не пуская ее пройти.

Но Ольга изловчилась и, просочившись у него под рукой, тут же растянулась на спине, раскинув руки на не разобранной постели.

– Оленька! Ну, это уже просто неприлично! – Лева не знал что делать.

– А Соньку сюда пускать прилично? – безо всякой ревности, но с прищуром вопрошала Ольга.

– Что она тебе наговорила? – начал злиться Лева.

– Что поднималась к тебе на минуточку, когда шла с танцев. А что, это не так?

– Так, так.

– Она мне все-все описала подробно. И дом, и лестницу, и дверь. Она спасла меня в последний момент! Иди сюда.

Лева сделал несколько шагов, Оля протянула руку, он попытался поднять ее, но она только хихикала и баловалась, и ему пришлось сесть рядом с ней.

– От чего спасла? – нехотя спросил он.

– Ты знаешь – я упрямая! Как сказала, так и будет. Сказала – завтра повенчаемся, значит… – В это время часы прозвонили два раза. – Уже сегодня! – засмеялась она, подняв указательный пальчик. – Я бы все равно тебя нашла. И пришла к тебе. Я еще днем решила. Я уже запрягать хотела приказывать и к тебе в отель ехать. Сонька меня все отговаривала, нудела, а тут не выдержала и говорит: «Не буди никого, не устраивай спектакль, его там все равно нету!». Ну, тут я из нее все и выудила!

– Что ты хочешь сказать? – у Льва Александровича от волнения ладони стали влажными, и он стал тереть одной из них по колену, боясь посмотреть на Ольгу.

– Я пришла к тебе. Я твоя жена. Возьми меня! – она, видимо, все-таки тоже волновалась, потому что облизала влажные губы, а потом, перевернувшись, положила голову к нему на свободное колено и смотрела теперь снизу вверх вопрошающе.

Лев Александрович в ужасе вскочил. Ольга лежала теперь поперек кровати, голова и плечи свесились с нее, волосы рассыпались, а руки она протягивала к Борцову. Она лежала перед ним – такая свежая, такая молодая, такая доступная. И желанная. А он не мог пошевелить даже пальцем. Он закрыл лицо ладонью:

– Ольга. Оленька. Вы не понимаете, что Вы говорите! – он перешел на «Вы» не для того, чтобы увеличить дистанцию, а чтобы сохранить в себе остатки разума.

– Я все понимаю. Вот я! Иди ко мне.

– Нет-нет! Ольга! Зачем же так?!

– Как «так»? – она резко села на кровати и стала похожа на маленького злобного зверька. – Ты любишь меня?

– Да, конечно! – Лева бросился перед ней на колени, обнял за талию, и говорил, говорил, говорил, изредка поднимая на нее глаза. – Девочка моя! Ты самое мое сокровище, но пойми! Я же не только люблю тебя, я тебя уважаю. Давай сделаем все по-хорошему. Зачем такие жертвы? Разве он отказал нам? Разве нет иного выхода? Ты достойна самого лучшего. Я не хочу начинать нашу жизнь так! Я не хочу украдкой!

– Ты не любишь меня! – Ольга отпихнула его и встала. – Иначе бы ты не раздумывал!

– Оля! Оля! Подумай, что ты говоришь! Именно, что о тебе я и думаю! – он подошел и обнял ее сзади. – И я понимаю, какой подарок ты мне принесла сегодня. Но я не могу взять. Прости. Давай я сейчас провожу тебя домой, а утром все станет совсем другим. Хочешь – я не поеду ни в какую Италию? Я завтра дождусь его и буду говорить сразу?

– Завтра? – она резко повела плечами, показывая, что хочет освободиться, Лева опустил руки. – Все уже стало по-другому! Я целый час у тебя, а ты даже ни разу не поцеловал меня!

– Но я не могу тут. Так! – снова попытался объяснить ей свое отношение Лева. – Это же… пошло в конце концов.

– Ты отверг меня. Я этого не забуду. Выпусти меня отсюда немедленно!

– Оленька, зачем ты так? – Лева снова не знал, что говорить и что делать.

Ольга нервно похватала перчатки, кое-как напялила капор, и запуталась в скомканном пальто. Лева подошел, отобрал его и помог надеть.

– Отопри сейчас же! – она встала перед входной дверью и нервно топнула ножкой.

– Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя одну? – сказал он и тоже стал одеваться. – Я доведу тебя до дома.

Всю обратную дорогу они молчали. Подойдя к особняку Свиридова с черного крыльца, Лева ждал, что она сейчас достанет какой-нибудь ключ и тогда, в последний момент перед расставанием, он придумает и скажет ей что-то самое важное, что снова сделает их счастливыми. Но видимо, кто-то ждал, посматривая в потайное окно. Дверь отворилась изнутри, он только успел взять Олю за руку, но она вырвала ладонь и стала подниматься по ступенькам. В проеме ее ожидала тень, в которой Лев Александрович узнал Соню. Сейчас он ее просто ненавидел.

***

Вся постель пропахла ее свежим запахом, и заснуть было невозможно! Лев Александрович весь извертелся на мятых простынях и все думал, за что же это он сейчас наказан? За то, что поступил единственно мыслимым для себя образом? За то, что не смог переступить невидимую никому черту? А может он ошибся? И его излишняя щепетильность поломала все его возможное счастье? Нет! Разве можно поломать что-то настоящее благородством души? Можно?

Сейчас она уже была бы его женой, все утром разрешилось бы с дядей тем или иным образом, они бы забыли об этой ночи через месяц. Нет! Как же можно забыть о таком? Об этой ночи они помнили бы всегда, всю свою жизнь. И цеплялось бы за это воспоминание что-то лишнее, нехорошее. Что ж нехорошего? Если двое любят друг друга. Кому какое дело до них! Это все не так важно – гости, белое платье. Это все равно все было бы потом. Какая разница когда, если это неважно для обоих? Но для него-то это, оказывается, важно. Ему важно ввести ее в храм такой чистой, какой ее создал Бог. Из одной только любви! А долг и обязанность чтобы были в их жизни из осознанности и доброй воли, а не от принужденности. Только тогда он знал бы, что все в жизни сложится хорошо. Вернее, все что сложится, то и правильно, то и принять не сложно. А так, получается, кувыркайтесь сами по себе, раз вам все неважно, что важно другим! «Нет. Я все сделал правильно!» – думал Лев Александрович сквозь подступающий утренний сон, который сломил его уже на рассвете.

Он проспал! Вскочил, когда уже пробил полдень, умылся, наскоро привел себя в порядок и бросился к ее дому. Узнав от слуг, что барин еще не возвращался, Борцов отказался ждать его в доме и снова вышел на улицу. Сейчас он никого не мог видеть из домашних. Даже Ольгу. И он должен был поговорить со Свиридовым первым. Потому что там еще и Соня эта! Мало ли что они смогут наговорить друг другу… Нет, он подождет здесь.

Когда подъехала карета, он бросился наперерез, не дав той въехать в ворота. Никанор Несторович свежий и благоухающий дорогим одеколоном вышел из нее, махнув рукой, отпустил кучера и подошел к Леве.

– Голубчик! Да на Вас лица нет. Что стряслось-то? – спросил он, смахивая тростью нападавший на плечи Левы снег. – Рабочие снова напортачили?

– Никанор Несторович! Я обращаюсь к Вам как к опекуну Вашей племянницы, – Лев Александрович задыхался морозным воздухом. – Я люблю Ольгу и прошу у Вас ее руки.

– Ба! – удивления в глазах Свиридова не было вовсе, но в уголках зажглись озорные искорки. – Ну что? Италия отменяется? Пойдем, голубчик в дом. Уж, думал, ты так никогда и не решишься!

– Я не понял! – вслед ему выкрикнул Лев Александрович. – Это значит – Вы согласны?

– Пойдем, пойдем! Ну, не враг же я своим девочкам. Но, давай хоть для проформы спросим и у невесты?

Они сбросили одежду на руки камердинеру и, никуда не заходя, вдвоем отправились на половину Ольги. Она все еще дулась, а глаза были красными – либо плакала, либо тоже не выспалась. Ольга подошла, чмокнула дядю, а на Льва Александровича вовсе не посмотрела, не кивнула, не поздоровалась.