Далеко от Земли. Часть первая: Ученик Древних

– Мы на них не поедем, – отрезал хозяин, – трое суток по горам ни один конь не выдержит – если будет еще человека везти. Они и так немало на себе несут.

– Ну и хорошо, – вслух обрадовался полковник.

Уже через пять минут, как только недлинная кавалькада миновала последний глинобитный дом, он показал на яркий огонек костра, оставшийся за противоположной околицей кишлака:

– Там меня люди ждут. И не только они. Искать будут.

– Пусть ищут, – пожал плечами Мулло…

Эти трое суток запомнились бесконечными спусками и подъемами на склоны гор; отвесными стенами ущелий и ледяными даже на взгляд потоками неглубоких, но стремительных горных речек, которые приходилось форсировать, все же вскарабкавшись на лошадь. Дело, в общем-то, оказалось нехитрым, но полковник резонно предположил, что протрясись он в седле, которыми были «оборудованы» лошади, хотя бы полдня… Так же он с немалым удивлением понял, что прошел эти дни по совсем нелегким тропам на удивление успешно. И даже ноги, чуть гудевшие к исходу первого дня путешествия, к его окончанию, кажется, даже требовали продолжения пути. Но Мулло, чья спина маячила перед глазами все эти дни, вдруг остановился, и сказал:

– Все! Пришли.

Уже вечерело, и Никита Владимирович шагнул вперед, остановившись рядом с проводником, который застыл – словно наткнувшись на непроходимую прозрачную стену.

– А ведь действительно, стена, – протянул негромко Черных, проведя перед собой рукой.

В ладони как-то сам собой оказался ножик, купленный за триста двадцать восемь рублей. Лезвие словно прорезало эту стену, подобную пузырю, а сквозь пальцы, сомкнутые на рукояти, было видно, как налились внутренним интенсивным светом ярко-алые и темно-вишневые сейчас, в вечерней полутьме, полосы.

Позади негромко охнул Мулло. Ножика, который полковник держал перед собой, он видеть не мог.

– Значит, – решил Никита, – так он отреагировал на новое действующее лицо этой вечерней пьесы.

Из тьмы узкого ущелья, от каменной отвесной стены отделилась темная тень, которая с каждым шагом принимала обличье обычного человека.

– Нет, не совсем обычного, – констатировал полковник, когда хозяин здешних мест остановился напротив, в двух шагах.

Чернов поклонился – не низко, но достаточно уважительно.

– Добрый вечер, – приветствовал он хозяина, – я по объявлению. Меня зовут.

– Я знаю, – изобразил ответный поклон незнакомец, отвечая на чистом русском языке, – полковник Чернов Никита Владимирович, человек, который потерял свое место в мире.

– Можно подумать, что я его здесь найду, – буркнул Никита; естественно про себя, чтобы не обижать хозяина.

– Найдешь, – кивнул тот, отчего его темная борода потекла вниз волнами.

Роскошная была борода – один в один как у ассирийских владык из учебника по истории за седьмой класс. Но это обстоятельство лишь мелькнуло краешком по сознанию Никиты, гораздо интересней и необычней было…

– Нет, – рассмеялся негромко безымянный пока хозяин, – я не умею читать мысли. Просто все это написано на твоем лице. А это я читать умею. И предполагать тоже. Да и ты умеешь. Или научишься. Да, да – здесь. Ведь ты останешься.

Это не было вопросом; констатацией факта, в котором Никита Владимирович теперь тоже не сомневался.

– Меня зовут Закария, – наконец представился хозяин гор, – пойдем со мной.

Мулло за спиной еще раз икнул; видимо, перед ним хозяин прежде не представлялся. А полковник поднял ногу, и… тут же опустил ее обратно, услышав строгое:

– Куда?! А вьюки кто будет носить. Для тебя ведь привезли.

Мулло позади теперь охнул. Но Никите до его терзаний было… в общем, как до одного известного места. Он вернулся назад, кивнул проводнику: «Помогай!», – и взвалил на плечо первый двойной вьюк. Прежде всю работу с конями и вьюками выполнял сам Мулло. Сейчас полковник немало подивился силе, как оказалось, скрытой в его некрупном теле. Этот двойной вьюк весил никак не меньше самого Никиты, а в нем было уже далеко за семьдесят кило. Мулло же вскидывал их, а потом опускал на землю так, словно они были набиты ватой.

И вновь организм не подвел. Сила, не сказать, чтобы распирала сейчас тело, но была вполне адекватной взятому весу. Никита даже прибавил шагу, догоняя Закарию. Сгрузив вьюки перед дверью небольшого, но ладного на внешний вид домика, скрытого меж двумя скалами, нависшими над ним подобно шалашу, он вернулся к границе, обозначенной каким-то неведомым пока для него чувством, и обнаружил там лишь вторую пару вьюков. Мулло Закия не было.

– Ушел, и даже не попрощался, – констатировал Никита, – и почему я не обиделся?..

Домик оказался…

– Ничего так, – обвел глазами полковник прихожую, или залу – квадратную, метров семнадцати-восемнадцати, – уютненько. Намного уютней, чем в моей московской квартире.

В груди что-то защемило. Полковник только теперь окончательно понял, что с прошлой жизнью покончено навсегда. И бесповоротно. Тут что-то негромко затарахтело, и тьму комнаты вытолкнул наружу, в окно, яркий свет из обычной люстры, подвешенной к высокому потолку.

– Домик для одного, – сообщил Закария, неслышно появившийся за спиной полковника, – ну, ничего – потеснимся. Сегодня переночуешь здесь, на диване, а завтра… посмотрим. Пойдем, устроим тебе экскурсию.

Внутри домик оказался весьма благоустроенной трехкомнатной квартирой. Очень благоустроенной – с кухней, уютной спальней, уже обследованной залой, и последней комнатой, которую Никита поначалу затруднился назвать – мастерская, оружейная, или… место для релаксации. Последнее он предположил, увидев, как хозяин двинулся вдоль недлинных верстаков, и навесных шкафов, сейчас открытых. Такого богатства тщательно подобранного стрелкового и холодного оружия, собранного в помещении размерами разве что чуть больше залы, полковник еще не видел. Хозяин останавливался, сделав очередные полшага, и гладил поочередно винтовки, сабли, какие-то станочки, и приспособления.

– Словно прощается, – решил Никита.

И устыдился, словно увидел очень интимную сцену.

Он поспешил выйти. Прошел в кухню, к полуразобранным вьюкам, в которых оказалась провизия; в основном длительного хранения. В углу стоял холодильник, но скорая ревизия агрегата показала, что он отключен, и, судя по всему, очень давно не эксплуатируется. Тогда свертки, банки и мешочки стали занимать места в шкафчиках кухонного гарнитура. Полковник при этом не стеснялся.

– А что, – сообщил он себе, будто в оправдание, – сказано ведь, что всю эту тяжесть для себя принес. Только у самого хозяина запасов-то… почти и не осталось.

Закария появился через час, когда за окном окончательно сгустилась тьма, а Никита вполне успешно освоил должность оператора радиоприемника. Последний был большим, импортным, и вполне уверенно ловил и все местные столицы новых государств, и даже Москву.

– Интересно, – проговорил он негромко, остановившись, наконец, на ташкентских новостях, – где мы сейчас находимся? За трое суток можно было уйти в любую из них. Даже в Афганистан.

– Нигде, – голос вошедшего опять бесшумно Закарии заставил задумавшегося Чернова вздрогнуть, – это место, эта долина, не указана ни на одной из карт. Естественно, оно не входит ни в одно из тех государств, которые образовались тут недавно. Больше того – оно не входило ни в какие государства никогда. И никто – даже Великий Искендер Двурогий, завоевавший когда-то все вокруг, не мог ступить в эту долину.

– Кроме нас?

– Да, кроме нас, – кивнул Закария.

– И кто же, или что, создало это замечательное место? И кто, или что дало нам допуск сюда. И главное – зачем?

– «Кто», или «Что» – я не знаю, – честно признался бородач; при ярком свете его борода оказалась иссиня черной, – а вот зачем… Пожалуй, я расскажу тебе об этом завтра. Ну, и покажу.

Черных после ужина на скорую руку на удивление быстро и крепко заснул на диване. Заснул с какой-то детской радостью, какой не испытывал уже очень давно. А все потому, что, проваливаясь в глубокий сон, он представил себе лицо генерала Смирнова, брызжущего в ярости слюной, и бессильно топающего сапогами по паркету собственного кабинета. Мелькнула даже мысль, что события последних дней заставят какие-то силы поменять хозяина в этом кабинете…

Настроение утром было замечательным. Встали разве чуть позже, чем в кишлаке, с Муллой Закия. Утренние процедуры (Никита в ванной комнате с содроганием вспомнил кишлачный туалет), достаточно плотный завтрак – для Чернова; Закария позавтракал весьма скромно. И вот они уже на тропе, разрезают своими телами прохладный и густой, напоенный ароматами трав горный воздух. Вдруг запела ранняя пташка; ей вторила другая, громче. Никита шел, инстинктивно ставя ноги в нужные места на едва заметной среди камней и трав тропе, и улыбался – достаточно глупо, на собственный взгляд. И не собирался сгонять с лица эту счастливую улыбку. Закария, неторопливо шагавший впереди, молчал, не мешал Никите заполняться первыми, самыми верными впечатлениями.

– А ведь он сейчас вспоминает свой первый день здесь, – внезапно понял полковник, – и это действительно нетрудно – читать другого человека; особенно, когда тот позволяет это.

Закария на этот раз не отреагировал. Наконец, ближе к обеду, они дошли до вершины утеса, вокруг которого серпантином вилась труднопроходимая тропа. Эта вершина представляла собой плоскую площадку идеально отполированного камня размерами не больше залы в его новом доме.

– Камешек-то отполирован ветрами, дождями, и еще – самой мягкой частью человеческого тела, – с доброй улыбкой сыронизировал Никита Владимирович, бесстрашно обходя площадку по самому краю – в то время, как хозяин горной долины усаживался посреди нее прямо на камень.

Чернов невольно отшатнулся от дальнего, северного конца площадки. Там, глубоко внизу ревел поток, разбивающийся о скалы. Упади туда человек – жизни в нем осталось бы не дольше, чем несколько мгновений.

– Это уже за пределами долины, – сообщил Закария, наконец-то застывший на своем жестком ложе, – а теперь слушай, и запоминай. Повторить будет некому. Я – Хранитель. Храню мир и спокойствие на Земле. Предполагаю, что я не один такой, как и подобных мест на нашей планете.

– От кого?! От кого ты хранишь все это? – невольно вырвалось из груди полковника, взмахнувшего руками так, словно он хотел заключить в объятия целый мир.

– Не знаю, – признался Хранитель, – не знаю, откуда придет враг… если вообще придет. Не знаю также, что именно предстоит сделать мне, если он, или они все же появятся.

– Значит, – сделал вывод полковник, – враг, как ты его называешь, здесь еще не появлялся.

– На моей памяти нет, – покачал головой Закария, – хотя я тут не очень и долго. Помню деда Мулло Закия. Он так же, как и его сын, а теперь внук, носил сюда все, необходимое для жизни. Ну, еще и то, что я заказывал. Мне, кстати, не так много и нужно было.

Никита улыбнулся, вспомнив оружейку в доме, но промолчал. Впрочем, улыбка тут же сползла с лица; он вдруг понял, что вполне здоровому, полному сил мужчине с внешностью древних ассирийцев много больше ста лет – если верить его словам.

– Можешь не верить, – чуть пожал плечами Закария, – потом убедишься. А лет мне – почти двести. И я устал. Устал каждый день ждать, когда наступит миг моей битвы. Как видишь, такой не настал. Если веришь в богов, Никита, молись, чтобы и тебя не застал такой час. А так – живи; обживай теперь уже свой дом и долину. Раз в месяц будет приходить Закия, а потом его сын, и внук. Ты почувствуешь, когда он будет подходить. Лучше не показываться ему на глаза. Впрочем… в любой момент можно уйти отсюда. И потом, наверное, всю оставшуюся жизнь жалеть об этом. Не знаю… я сотни раз подходил к границе, и столько же раз возвращался сюда. Все рассказать не в силах. Наверное, для каждого Хранителя служение проходит по своему. Свое ты определишь и поймешь сам. Со временем. А пока… иди домой. Сегодня меня не жди.

Чернов двинулся к едва заметной тропинке, и тут же замер, подчиняясь новой команде Закария:

– Стой! – пауза длилась, и длилась; наконец, Хранитель промолвил – совсем не то, что хотел поначалу сказать (так понял Никита), – нож у тебя… особенный. Храни его. Предчувствую, что он тебя выручит.

Полковник кивнул. Обернулся на пару секунд, и пошел вниз, мотая головой, словно конь, отгонявший слепней. Так Никита Владимирович выгонял из головы картинку, запечатлевшую фигуру Хранителя на фоне кроваво-красных лучей заходившего солнца. Картинка была та еще. Закария висел в воздухе, скрестив ноги, и между ним и каменной площадкой солнечные лучи свободно проходили, освещая пространство не меньше двадцати сантиметров в высоту. Полы халата, который своим видом тоже напоминал о давно минувших веках, были заткнуты за пояс, и совершенно не мешали разглядывать в этот проем далекие снежные пики одной из среднеазиатских республик. Какой именно – полковника это уже не интересовало.

В дом он вернулся уже глубокой ночью, ни разу не заплутав на практически незнакомой местности, и не подвернув ноги на тропе, где камней и камушков было великое множество. Привычно, словно в сотый, или тысячный раз, он ткнул в кнопку пуска четырехтактного японского дизелька, подававшего энергию; приготовил немудреный ужин, с аппетитом поел, и вышел на пару минут из дома. Чтобы отключить до утра дизель.

– Надо бы в дом вывести кнопку, – пробормотал он, привыкая к роли хозяина, и Хранителя.

Свежий горный воздух, и прогулка, растянувшаяся на целый день, действовали не хуже снотворного. Он проспал крепко, без сновидений, не меньше восьми часов. А потом уже привычно, по распорядку, начал свой первый день на новом рабочем месте.

– На полном гособеспечении, – ухмыльнулся он, – хотя и без денежного содержания. Которое тут и не нужно. Магазинов все равно нет. Но раз служба – значит, будем соответствовать. В том числе и внешним видом. Поэтому напишем, чтобы не забыть, записку Мулле Закия. Чтобы, значит, обеспечивал бритвенными станками, ну и другими мыльно-рыльными принадлежностями. Все равно такая борода, как у Закарии не вырастет.

На каменную площадку он забрался к полудню. Бывшего Хранителя ни там, ни по дороге он не обнаружил. С опаской заглянув вниз, в ревущий, подобно дикому зверю, поток, он с трудом разглядел в вихре брызг и белоснежной пены что-то зеленое. Именно такого цвета был халат старца Закарии, выглядевшего в свои двести максимум на сорок. Почему-то Никита поверил каждому его слову. Поверил, и… не забыл, нет. Память не позволила. Но вот загнать ее в самый дальний уголок, и никогда не доставать наружу – это он себе пообещал. Пообедав прихваченной с собой снедью, он занял место посреди площадки, и, подобно прежнему Хранителю, занял «рабочее место». Сел, скрестив ноги не так, как это делают йоги, с вывертом коленных и бедренных суставов. Сел вполне комфортно; даже камень показался не таким жестким.

– Скоро тоже начну левитировать, – заявил он в полный голос; давать обет молчания, хотя бы в разговорах с самим собой, он не собирался.

Так потекли дни; один за другим. Он обошел всю долину; «познакомился» с каждым деревцем и кустом, каждым гнездовьем птиц, и даже с семьей снежных барсов, которые облюбовали себе под логово пещеру в противоположном от утеса конце долины. Здесь не было привычной всем смены времен года. Было вечное начало осени, с недолгими теплыми дождями и прохладными ночами. Вполне комфортно он чувствовал себя в доме, не отрезая себя от внешней жизни посредством радиоприемника. Спокойно воспринял весть о смене власти в России; о коронации – как говорили в соседних республиках – нового русского царя. Но его действия, как и всех других двухсот с лишним официальных правителей планеты, никак не комментировал. Находил темы для бесед с собой гораздо интересней и злободневней.

В своих медитациях на вершине утеса он словно растекался сознанием по долине, одновременно не отпуская пристального внимания от того сектора пространства, что могло нести угрозу извне. Оно, это пространство, было громадным, просто несравнимым по размерам с такой маленькой и беззащитной Землей. Не говоря уже о крошечной долине, затерявшейся в пространстве и времени, но все равно принадлежавшей планете. И называлось это пространство Космосом.

Чтобы не потеряться в этом самом пространстве и времени, Никита каждый день, рано утром, выходя из дома на очередное дежурство, громко провозглашал с крыльца дату. И каждый день с удовлетворением отмечал, что предыдущий не загрузил плечи тяжестью прожитого времени; что он не стал физически старше, что в свои… семьдесят – с чем там? – лет он чувствует себя даже лучше, чем в далеком уже сентябре одна тысяча девятьсот девяносто третьем году…

– Первое июля две тысячи девятнадцатого года, – привычно громко сообщил он окружающему миру, и двинулся вперед по любимому, одному из шести маршрутов, которые он сам проложил к подножию утеса.

На ходу проверил – не забыл ли что, громко комментирую проверку:

– Так, – начал с улыбкой, – обут и одет, не забыл. Офицерский камуфляж старого образца. Крепкий еще, но нужно заказать новый – сыну Мулло Закия. Малый тактический рюкзак с обедом и НЗ – на всякий случай. И – главное – нож.

Рука сама огладила рукоять ножа, чье лезвие утопало в ножнах на поясном ремне. Через два часа неспешной ходьбы он был у подножия горы. Еще через полчаса – на ее вершине. Там легкий перекус, и привычная медитация. Только сегодня почему-то сознание никак не желало расползаться по долине, в пределах практически правильной окружности диаметром в пять километров, отчерченной неведомо кем и когда. Все внимание сегодня устремлялось вверх, к тому самому Космосу, который его манил и пугал. И он – Космос – пришел к нему сам. Поначалу в виде невероятной силы удара, который Хранитель не увидел, но почувствовал всем своим существом, включая физическое. Этот удар потащил бывшего полковника российского Генерального штаба к краю площадки – туда, где ушел в свой последний путь предыдущий Хранитель, а может, и кто еще до него. До гибельного краешка осталось не больше десятка сантиметров, когда рука – уже не в первый раз в жизни – схватилась, как за последний шанс, за рукоять ножа. Никита махнул над собой клинком, отмечая, как налились силой и цветом слои неведомого металла на рукояти. И как что-то перестало давить на него; но легче от этого не стало. Теперь, наоборот, неведомое «нечто» принялось тащить Чернова вверх, к необозримым просторам Космоса. Только теперь уже не физическое тело, а внутреннее его составляющее.

– Вот это, наверное, и называется душой, – успел подумать Никита, – и вот так ее выворачивают наизнанку.

И опять он, как утопающий за соломинку, ухватился покрепче за рукоять ножа, который – показалось ему – заметно полегчал. Теперь волшебный металл служил якорем, помалу поддающимся пришедшей издалека силе. Он почти физически, своими человеческими ушами, слышал, как с треском и хрипом вырывается из плоти то, что составляло саму суть Никиты Владимировича Чернова. И пришла мысль – простая и естественная, как сама жизнь:

– А почему, собственно, я держусь всеми силами за эту скалу? Чтобы сдохнуть здесь? Враг вон он, наверху. Так пойду, и посмотрю, кто это там грозит мне, а заодно и самой жизни на планете.

Он прекратил сопротивляться, и его потащило вверх стремительно и необратимо. Словно кто-то тянул его невидимое тело за уши – так, что они вытягивались, подобно рысьим. И перед глазами, за миг до того, как провалиться в черное ничто, проявилось божественно прекрасное, и очень надменное лицо, главным «украшением» которого были те самые вытянутые остроконечные уши.

– Вот он, исконный враг, – констатировал Никита, проваливаясь в забытье.

Но даже так, без сознания и тела, он продолжал влиять на окружающий мир. Чудовищная энергия, с которой он с помощью ножа сопротивлялся влиянию извне, не могла деться в никуда. Следом за лучом, что нес человеческую душу в далекий Космос, проявлялся след торможения.

Тысячи ученых, занимавшиеся проблемой этого, или подобного явления в космических мирах, продали бы, не сомневаясь, собственную душу… да кому угодно – лишь бы присутствовать при зарождении одного из самых удивительных и загадочных явлений. Впрочем, эти самые ученые дали ему весьма непрезентабельное название – червоточина.