Магические изыскания Альмагии Эшлинг

Хотя до чего ей вообще было дело? Она не пролила над отцом ни слезинки. Не рыдала, не стонала, не заламывала руки, не падала в обморок – даже когда гроб опускали в землю. Знай себе гуляла с утра до вечера, глядя не пойми куда, – как обычно.

Слухи, утихшие давным-давно, теперь возобновились: поговаривали, молодая госпожа Эшлинг не человек. Или просто бесчеловечна.

Когда она была мала, злые языки твердили, что Альмагия Эшлинг – вовсе не Альмагия Эшлинг, а самый что ни на есть подменыш. Откуда взялись эти домыслы? Ведь ребёнок не отличался экстраординарным аппетитом, не капризничал сверх обыкновенного, даже наоборот, если уж на то пошло, был скорее тихим, чем громким. И всё же люди замечали – или верили, что замечали, – в малютке Эшлинг какую-то инаковость, чуждость.

Однако животные не чуяли в ней угрозы, никаких необъяснимых явлений или пропаж не происходило, а когда всё-таки случилось таинственное исчезновение свежих – с пылу с жару! – коричных плюшек прямо из-под носа у кухарки, то виновным, как вскорости выяснилось, оказался её же собственный сынишка-сорванец вместе с хитроумным приятелем.

Когда Альмагия Эшлинг переступила невидимую грань, отделявшую девочку от девушки, поток злословия окончательно иссяк: раз молодая госпожа не сбежала раньше, то теперь уж точно не сбежит.

Дело в том, что подменышей звал лес. Некоторые исчезали, едва научившись ходить; иные – чуть погодя. Но ни разу не бывало такого, чтобы подменыш вошёл в пору, оставшись в доме своих не родных родителей.

Во всяком случае, так гласили предания. Те предания, которые народ Бонегии давным-давно перестал воспринимать всерьёз. Но полвека назад вернулась магия – а вместе с ней вернулись страхи.

Почему Альма не лила слёз по отцу? Потому что не чувствовала горя. Она чувствовала лишь пустоту.

Пустым казался и дом – лишившийся старого хозяина и пока не обрётший нового. Альма не ощущала себя его хозяйкой, да и не была ею; до сей поры они с домом, скорее, сосуществовали, оба покорные воле господина Эшлинга. Теперь их связь исчезла.

Внешне ничто не изменилось: всё тот же полный штат слуг (слишком большой для двух господ, но господин Эшлинг упрямо содержал всё так, как было при его отце, а до того при его деде. И ежели ему вдруг казалось, что слугам нечем заняться, то он немедля придумывал для них занятие – не важно, была в том взаправдашняя нужда или нет), всё тот же распорядок, всё та же обстановка, всё те же кушанья.

Горничные без устали хлопотали, наводя чистоту и поддерживая иллюзию жизни. Изрядная часть дома годами обходилась без хозяйского внимания, однако на мебель не опускались чехлы, призванные защитить её от пыли, ставни не захлопывались намертво, зеркала и полы не тускнели, углы не зарастали паутиной. Каждая комната оставалась жилой – или, по крайней мере, казалась таковой. «Тёмные Тисы» в любой момент были готовы принять пышную ватагу гостей – вот только некого было принимать.

Все притворялись, что всё идёт как прежде. Каждый день повторял предыдущий, «Тёмные Тисы» замерли в смутном промежутке между старым и новым.

Замерла и Альма.

Зато Джулс – бывшая гувернантка и нынешняя камеристка – плакала за двоих горючими слезами. Ей было жаль и старого господина, и молодую госпожу, и саму себя. Господин Эшлинг всегда держал полный штат прислуги – а сохранит ли заведённый порядок его наследник? Не даст ли он расчёт Джулс или Никсу?

Лакей Никс – сын дворецкого Одана – был красавцем хоть куда, и пускай иногда позволял себе замечать, как ему строит глазки младшая кухарка, гораздо больше знаков внимания оказывал Джулс. Та с замиранием сердца ждала, что всё у них сладится, что душка Никс сделает ей предложение, что молодая госпожа благословит их и, возможно, одарит перед свадьбой… Но теперь будущее было смутно. Нельзя было ожидать, можно было лишь надеяться.

Призрачный звон колокольчика. Едва различимый шорох. Или то был шёпот? В нём угадывался зов. И Альма на цыпочках заскользила по коридору.

Эта часть дома была незнакомой. Или её исказила ночная тьма?

В руках Альмы не было ни свечи, ни хотя бы лучины. И всё же она ясно видела, куда ступала. Но не дальше, чем на пару шагов вперёд. Этого хватало, дабы ни обо что ни запнуться и ни с чем не столкнуться, однако недоставало, дабы разглядеть источник звона и шёпота: он неизменно оставался чуть впереди, не исчезая, но и не приближаясь, как бы Альма к нему ни стремилась.

Коридор был подобен пещере: длинный – длиннее, чем любой коридор «Тёмных Тисов»! – и со всех сторон обволакивавший тьмой, которая могла скрывать что угодно.

Вот печальный звон перестал убегать, замер у одной из дверей. Альма толкнула тяжёлую створку. Безрезультатно – дверь оказалась заперта. Однако за ней что-то было – что-то важное, звавшее Альму, должное увидеться с ней. Что-то…

Судорожно вдохнув, Альма распахнула глаза. И тут же заслонила их рукой, облачённой в батист ночной сорочки: утреннее солнце, не встречая преград (кто только откинул занавесь балдахина и отдёрнул тяжёлые шторы?…Ах да, сама Альма минувшей ночью. Ведь так?), на мгновение ослепило её. Резкий свет ударил по глазам, выжег из памяти тьму ускользавшего сновидения.

Но подспудная тревога осталась. Незаданный вопрос, неразгаданная тайна, неведомая печаль, тенью лёгшая на душу.

Весь день Альма не находила себе места и была рассеянна сверх всякой меры: даже кабы захотела, не сумела бы припомнить, что ела на завтрак или о чём говорил ей дворецкий Одан.

Не помогла возвратить душевный покой и привычная прогулка: после завтрака погода нахмурилась, и вскоре зарядил промозглый дождь, сбивая с деревьев огненно-рыжие и алые листья, превращая тропинку в раскисшее месиво, крадя из-под одежды запасы тепла. Пришлось Альме вернуться домой.

Дома стало только хуже.

Так бывает, когда неосторожным движением коснёшься необработанной древесины или ощетинившегося иголками растения: ты уже и думать о том забыл, но вскоре в уколотом пальце начинает тлеть боль, не давая покоя и не ослабевая, а виновник боли – крохотная заноза – столь мал, что без должной сноровки его не найти ни взглядом, ни чувством, и кажется, будто болит не точка укола, а весь палец сразу.

Самой себе Альма объяснила нежданную перемену в настроении тем, что глухая, не находившая выхода тоска по отцу слегка улеглась, уступив место думам о будущем.

Будущее было смутным.

Намедни поверенный господин Бенго сообщил, что ему удалось отыскать дядюшку Альмы, нового хозяина «Тёмных Тисов» – капитана Джуриниса Эшлинга. Точнее, удалось навести справки о нём: капитан Эшлинг был в море, и ждать его возвращения стоило не ранее конца осени. Сойдя на берег и получив известие о наследстве, он наверняка вскорости прибудет в «Тёмные Тисы». Выставить Альму за порог капитан Эшлинг не сможет (откуда у неё столь мрачные мысли?..): завещание предписывало ему обеспечить ей кров и содержание вплоть до вступления Альмы в брак.

Сноски