Фиктивный брак. Агент Т9. Меня нельзя убить

До центра она ехала на автобусе и метро, держа сумку обеими руками. Люди вокруг были обычные. Кто-то сонно листал новости, кто-то пил кофе из бумажного стакана, а кто-то разговаривал по послушному телефону. Таким голосом, будто управлял судьбами мира. Хотя обсуждал доставку плитки. Лика пыталась думать о чём угодно, кроме фразы «принесите паспорт и фантазию». Фантазию она не принесла. Она честно искала её утром среди носков, чеков и тревожных мыслей, но нашла только старую шоколадку с названием «Фантазия». И на секунду даже подумала взять её с собой. Потом решила, что появиться на собеседовании с паспортом и шоколадкой, это уже перформанс. И совершенно случайно съела ее. Ну, так. Хотела только откусить. Один раз.

Здание «Белозёров и партнёры» находилось в деловом центре. Среди стекла, бетона и людей, которые умели ходить быстро, не спотыкаясь о собственную жизнь. Оно было высоким, строгим и блестящим. Такой дорогой холодильник для человеческих надежд. У входа вращались стеклянные двери. Лика минуту смотрела на них с подозрением. Вращающиеся двери не любили неуклюжих людей. Особенно Лику.

— Спокойно, — прошептала она себе. — Ты взрослая женщина. Ты умеешь входить в здания.

На третьем обороте дверь мягко вытолкнула её внутрь, как сомнительный груз.

Холл пах дорогим кофе, бумагой и деньгами, которые никогда не видели макарон по акции. Мраморная стойка ресепшен блестела так, что Лика невольно выпрямилась. На стене висел логотип: «Белозёров и партнёры». Буквы были чёрные, строгие, уверенные в себе. Примерно такие буквы могли бы задержать человека без объяснения причин. И даже применить меры воздействия.

У входа стоял охранник. Большой. Молчаливый. В идеально сидящем костюме. Он посмотрел на Лику так, будто уже знал про постель. Теперь решал, является ли она угрозой национальной безопасности или просто социальным недоразумением.

Лика нервно улыбнулась.

Охранник не улыбнулся в ответ.

Это было нечестно, но ожидаемо. У него было лицо человека, которому для улыбки нужно отдельное распоряжение руководства.

— Я на собеседование, — неожиданно для себя тоненько пропищала Лика. — К Марку Андреевичу. Белозёрову. Он сам… В смысле, меня пригласили! Не лично! То есть лично, но письменно. Я не сама! Ну, сама, конечно, ногами, но…

Тут ей показалось, что ситуация стала несколько запутанной. И решила пояснить:

— А на счет постели, это вообще не я. Это Марк Андреевич, наверное, понял не так…

Охранник молча протянул руку.

Лика секунду смотрела на неё в сомнения. Было три варианта: плюнуть, пожать и поцеловать. ЕЕ терзали смутные сомнения. И только потом она поняла, что нужен паспорт. Полезла в сумку, зацепилась пальцами за подкладку. Дернула сильней. Вытащила сначала ключи, потом пачку салфеток, затем резюме, которое тут же согнулось пополам. Следом телефон, который решил блеснуть экраном, и наконец, паспорт.

Телефон в этот момент зажёгся уведомлением. Мама.

«Ликусь, ты дошла?»

Лика быстро нажала ответить, потому что мама могла начать волноваться. Набрала: «Я в офисе, всё хорошо».

Т9 предложил: «Офигительно всё хорошо».

Лика посмотрела на экран.

— Тоже правда, — прошептала она, но отправлять не стала.

Охранник всё это видел. Его лицо не изменилось. Видимо, человек служил в таких местах, где «офигительно все» считалось рабочим состоянием.

Он проверил паспорт, выдал временный пропуск и кивнул в сторону стойки. Без слов. Вообще без слов. Лика почти восхитилась. Вот бы ей так. Молчать и вызывать уважение, а не открыть рот и устраивать утечку достоинства.

За стойкой сидела женщина лет шестидесяти с лишним. Низкая, полноватая, в очках с толстыми линзами. В тёплой вязаной кофте цвета топлёного молока. Она совершенно не вписывалась в мрамор, стекло и охранников, зато от неё пахло пирожками. И это сразу делало окружающий мир мир менее враждебным.

— Соболева Анжелика Владимировна? — официально спросила она, посмотрев на монитор.

— Да. То есть да, это я. Лика. С фант… — Лика резко прикусила язык. — С паспортом.

Женщина медленно подняла на неё глаза. Взгляд у неё был добрый, внимательный. Лика поняла и приуныла. Эта женщина знала всё. Вообще всё. Вероятно, даже то, где в детстве Лика спрятала мамину помаду и почему потом три дня ходила с розовой кошкой.

— Я Зинаида Петровна, — представилась женщина. — Секретарь Марка Андреевича. Проходите, милочка. Он ждёт.

«Ждёт» прозвучало почти как «капут».

Лика сглотнула и пошла за Зинаидой Петровной к лифтам. Каблуков она не надела из соображений общественной безопасности, поэтому была в аккуратных кедах. Самых приличных из всех, что у неё были. Всё равно на блестящем полу она чувствовала себя так, будто любой шаг мог стать последним. Пол был слишком гладкий и дорогой. На нём хотелось поскользнуться с размахом и войти в историю компании как кандидатка, уничтожающая мрамор лицом.

Лифт поднял их на последний этаж почти бесшумно. Лика смотрела на цифры и думала, что это похоже на обратный отсчёт. Чем выше они поднимались, тем ниже опускалось её самомнение.

— Не бойтесь, — вдруг участливо сказала Зинаида Петровна.

Лика вздрогнула. И сделала отважное лицо.

— Я не боюсь.

Зинаида Петровна мягко улыбнулась.

— Конечно. Вы просто держите сумку так, будто там сердце в контейнере.

Лика посмотрела на свои руки. Действительно. Сумка была прижата к груди с такой силой, что паспорт внутри мог получить травму.

— Я немного нервничаю, — призналась она.

— Это нормально. Перед Марком Андреевичем все нервничают.

— А после?

— После по-разному. Кто-то увольняется. Кто-то влюбляется. Другие просят перевести их в архив без окон.

Лика нервно рассмеялась. Зинаида Петровна не выглядела шутницей. Это тревожило.

Двери лифта открылись. Последний этаж оказался тихим, почти стерильным. Серые стены, тёмные двери, мягкий ковёр, поглощающий шаги. На стенах висели фотографии города с высоты. Лика почему-то сразу представила, что где-то здесь есть комната с мониторами. На которых видно каждую улицу, голубя и человека. Который когда-нибудь написал «постель» вместо «кампания».

Кабинет Марка Андреевича находился в конце коридора. Дверь чёрная. Матовая. Без таблички. Только маленькая металлическая буква «Б», как отметка на деле.

Зинаида Петровна постучала один раз и, не дожидаясь ответа, открыла.

— Марк Андреевич, к вам Соболева Анжелика Владимировна.

В кабинете было темно.

За панорамными окнами висело серое утреннее небо. Город лежал внизу мокрый и равнодушный, а на огромном столе горела настольная лампа с тяжёлым чёрным абажуром. Но остальное пространство тонуло в полумраке. Чёрная кожаная мебель, чёрные стеллажи, тёмные карты на стенах. Контрастные схемы с линиями, фотографии зданий, какие-то отметки и папки. Кабинет выглядел так, будто здесь не проводили собеседования. А просто решали, кто исчезнет до обеда.

И в глубине, за огромным столом, сидел человек. Спиной к двери. В чёрном плаще. И чёрной шляпе. Лика замерла на пороге. Первой мыслью было: «Он серьёзно?» Второй: «Боже, он серьёзно». Третьей: «Может, это не собеседование, а квест? И сейчас нужно найти подсказку под ковром».

Зинаида Петровна деликатно подтолкнула её взглядом и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал слишком окончательно. Лика осталась одна. С человеком в чёрном плаще.

Несколько секунд ничего не происходило. Человек сидел неподвижно, словно ждал, когда грянет музыка. Лика уже почти решила, что ей нужно самой поздороваться. Но! В этот момент кресло медленно повернулось.

Марк Андреевич Белозёров оказался блондином.

Неожиданно. Лика почему-то ждала брюнета с тяжёлым подбородком и взглядом налоговой проверки. А перед ней сидел мужчина лет двадцати девяти. Высокий даже в кресле, с короткими пепельно-светлыми волосами, резкими скулами и лицом, которое было слишком красивым. Чтобы быть добрым, и слишком холодным, чтобы быть безопасным. На нём был чёрный костюм, чёрная рубашка, чёрный плащ. Шляпу он уже снял, значит, не всё потеряно, — и чёрные очки.

В помещении. Утром. При сером небе.

Черт. У него точно фингал под глазом!

Лика уставилась на очки. Потом опомнилась, и тут же заставила себя смотреть куда угодно, только не туда. Например, на стол. Стол был огромный, без единой лишней бумаги. Ручка лежала строго параллельно краю. Папка — ровно по центру. Чашка кофе — на идеальном расстоянии от ноутбука. У Лики дома даже пыль лежала хаотично, а здесь, кажется, подчинялась уставу.

Марк молчал. Лика тоже молчала.

Потом он сказал:

— Вы — та самая, которая хочет работать в моей постели?

Голос у него был низкий, спокойный и совершенно невозмутимый. Так, наверное, сообщают, что объект обезврежен, свидетели отсутствуют, погода пасмурная. Все свободны!

Лика вспыхнула так резко, что, возможно, осветила кабинет лучше лампы.

— Нет! То есть да! То есть я та самая, но не в смысле постели. Я хотела в кампанию. В вашей компании. Работать. Нормально. Документы, звонки, кофе, скрепки, вот это всё. Не постель. Никогда. То есть вообще когда-нибудь, наверное, у людей бывают постели, но не с работодателем. И не в первый рабочий день. И не до трудового договора. Нет, это не значит, что если день не первые и трудовой договор подписан, то…

Она замолчала, потому что поняла одно. Чем больше объясняет, тем глубже закапывает себя. Карьера, уже видела на дне ямы лежащей её репутацию и махала лопатой. Или рукой. На прощание.

Марк не улыбнулся. Это было обидно. Хотя, наверное, если бы он улыбнулся, она бы умерла быстрее.

— Т9, — выдохнула Лика. — Это всё Т9.

— Автозамена? — уточнил он.

— Да. Она меня ненавидит.

— Технологии не способны на ненависть.

— Вы просто не знакомы с моим телефоном.

Марк чуть наклонил голову. Из-за чёрных очков было невозможно понять, смотрит он ей в глаза или просчитывает траекторию её бегства.

— Присаживайтесь, Лика Владимировна.

Она шагнула к креслу для посетителей. Кресло было чёрное, кожаное и выглядело дороже всей её кухни вместе с батареей-философом. Лика старалась идти спокойно, но ковёр оказался слишком мягким. Каблуков не было, но это не спасло. Она зацепилась носком кеда за край ковра и почти полетела вперёд. Почти — потому что в последний момент схватилась за спинку кресла.

Кресло слегка сдвинулось.

В тишине это прозвучало как выстрел.

— Я проверяла устойчивость мебели, — объявила Лика, отплевываясь от волос, лезущих теперь в ее рот.

— И как результат?

— Мебель уверена в себе больше, чем я.

Марк снова не улыбнулся. Но пауза стала чуть другой. Не мягкой, нет. Этот человек, кажется, вообще не хранил мягкости в открытом доступе. Но что-то в воздухе едва заметно сдвинулось.

Лика села. Положила сумку на колени. Сжала ручки.

Марк открыл папку. На ней не было надписи, но Лика почему-то была уверена: если присмотреться, там окажется «Дело Соболевой. Постель. Предварительное расследование».

— Вы окончили филологический факультет? — спросил он.

— Не окончила. Бросила.

— Почему?

Лика напряглась. Вот оно. Началось. Сейчас надо было придумать что-то приличное. «Семейные обстоятельства». «Финансовые трудности». «Переоценка жизненного пути». Но врать она не умела. Когда врала, краснела, заикалась и выглядела как человек, который украл торт и забыл вытереть крем со лба.

— Из-за депрессии, — сказала она тихо. — После расставания.

Марк замер всего на долю секунды. Другой бы не заметил. Лика заметила, потому что в кабинете и так всё было слишком неподвижно.

— Понятно, — погрустнел он.

Не стал спрашивать подробности. Не сказал «бывает» или «надо быть сильнее». Ничего из того, что обычно говорят люди, когда хотят побыстрее закрыть чужую боль аккуратной крышкой. И это неожиданно помогло Лике выдохнуть.

— Опыт работы у вас разнообразный, — продолжил Марк.

— Это вежливое слово для «хаотичный»?

— Это слово для «не задерживались». Летали.

Лика кивнула.

— У меня есть проблемы с техникой, координацией и некоторыми начальниками.

— С начальниками?

— Они часто не понимают мой творческий подход к ошибкам.

— Ошибки — это угроза.

— Для кого?

— Для всех.

Он сказал это так серьёзно, что Лика невольно выпрямилась. В его мире, видимо, чашка, поставленная не на то место, могла привести к международному кризису. Хотя, если честно, в её мире тоже иногда приводила.

Марк отложил папку и сложил руки на столе. Его пальцы были длинные, спокойные, уверенные. У Лики такие руки вызывали двойственное чувство. С одной стороны, красивые. С другой — слишком сильные. После Артёма она не любила, когда мужские руки были слишком близко. Даже если они просто, лежали. И принадлежали человеку в чёрных очках, который пока только задавал странные вопросы.

— Вы когда-нибудь стреляли? — спросил Марк.

Лика моргнула.

— Из чего?

— Из оружия.

— Нет.

— Даже в тире?

— В детстве стреляла шариками по жестяным банкам на ярмарке. Попала в продавца сахарной ваты. Случайно.

— Понятно.

Он что-то записал.

Лика вытянула шею, но не увидела, что. Очень хотелось, чтобы не «опасна с шариками».

— Как вы относитесь к слежке? — спросил он.

— Плохо.

— Почему?

— Потому что это слежка.

— Аргумент эмоциональный.

— Зато честный.

— А если слежка обеспечивает безопасность?

Лика хотела ответить резко, но удержалась. Слово «безопасность» зацепило. Оно всегда цепляло. Потому что она слишком долго жила без него. Без слова этого.

— Тогда всё равно страшно, — ответила она, с достоинством. — Когда за тобой следят, ты не всегда знаешь, тебя защищают или держат на поводке.

Марк не двигался. Только тишина в кабинете стала плотнее.

— Интересный ответ, — хмыкнул он наконец.

— Это значит неправильный?

— Это значит интересный.

Он снова сделал пометку. Лике захотелось забрать у него ручку и написать самой: «Кандидат нервная, но честная. Не стрелять. Пока».

— Как вы относитесь к чёрному цвету?

Лика посмотрела на его костюм, плащ, очки, стол, кресла и, кажется, даже в душу кабинета.

— Честно?

— Желательно.

— Он практичный. Но в таких количествах немного давит. Как будто интерьер готовится к похоронам. Всего света.

Марк молчал.

Лика прикрыла глаза.

— Простите.

— Не за что. Продолжайте.

— Я люблю розовый, — призналась она, чувствуя, что сейчас окончательно проиграет собеседование. — Не ядовитый. Нормальный. Пыльно-розовый. Ещё голубой. И жёлтый, если он не слишком радостный, с утра.

— Жёлтый может быть слишком радостным? С утра?

— Некоторые оттенки, орут.

Марк чуть повернул голову к окну. Серое небо за стеклом выглядело так, будто жёлтый цвет ему тоже не нравился. С утра, особенно.

— Зачем вы пришли? — резко спросил он.

Лика ожидала ещё один вопрос про оружие или диверсии, поэтому не сразу поняла.

— На собеседование?

— После вашего сообщения. Моего ответа. Вы могли не прийти.

Она посмотрела на сумку на коленях. На пальцы, сцепленные так крепко, что побелели костяшки. Можно было сказать: «Меня заинтересовала вакансия». Или: «Я ответственный кандидат». Даже пошутить про фантазию. Но вдруг устала. Слишком много вчера было стыда, страха, маминого голоса и пустого кошелька.

— Мне нужна работа, — жалобно призналась Лика. — Очень. Маме нужна операция. Я не могу выбирать долго и красиво. У меня нет такой возможности. А ещё я… — она запнулась и попыталась улыбнуться, — решила, что если меня уже опозорил телефон, надо хотя бы извлечь из этого пользу. Финансовую.

Марк смотрел на неё сквозь чёрные очки. Лика ненавидела эти очки. С открытыми глазами человека было проще понять, как сильно он тебя осуждает. Хотя, может, именно поэтому он их и носил. Чтобы никто не видел, что он чувствует внутри.

— Вы боитесь мужчин, — предположил он вдруг.

Не спросил. Догадался.

Лика застыла. Сразу. Вся.

Тепло отхлынуло от лица. Пальцы сильнее сжали сумку. В груди возникло знакомое чувство, будто кто-то открыл старую дверь и оттуда пахнуло сыростью прошлого. Подвалом, например.

— Это не имеет отношения к вакансии, — твердо произнесла она.

— Имеет. Вы будете работать в охранном агентстве. Здесь много мужчин.

— Я умею работать рядом с людьми.

— Я сказал не «рядом с людьми». Я сказал «с мужчинами».

Она подняла подбородок. Не очень уверенно, но подняла. Гордо.

— Я не боюсь мужчин. Я боюсь некоторых мужчин. Очень разные вещи.

Марк молчал несколько секунд. Потом едва заметно кивнул.

— Верно.

И снова что-то записал.

Лика уже была готова встать и уйти. Да, ей нужны были деньги. Да, мама. Да, операция. Но сидеть под этим холодным взглядом, который видел слишком много, было почти невыносимо. Она не хотела, чтобы незнакомый мужчина с чёрными очками угадывал про её. Это было неприлично. Хуже, чем вчерашняя постель. В смысле, глупого сообщения. Она не собиралась анализировать его постели. Ни вчерашние, ни сегодняшние!

Марк закрыл папку.

Лика приготовилась услышать: «Мы вам перезвоним». Это была самая популярная фраза работодателей. Означавшая: «Скорее всего, нет. Но не надо тут рыдать и держаться за угол стола! Уходите без сцен».

Он торжественно произнес:

— Вы приняты.

Лика моргнула.

— Что?

— Вы приняты, Лика Владимировна.

— Простите, у меня, возможно, стрессовая галлюцинация. Вы сказали «приняты»?

— Да.

— На работу?

— Нет, в тайное общество любителей жёлтого цвета. Конечно, на работу.

Она уставилась на него. Вот теперь он точно шутил. Или нет. Господи! А что если есть такое общество? И об этом нужно было знать?!

С Марком Андреевичем Белозёровым невозможно было определить. Его голос был одинаковым для сарказма, угроз и кадровых решений.

— Но я не умею стрелять!

— На административной должности это не потребуется. Наверное. Первое время.

— Я не люблю слежку.

— Большинство объектов её не любит.

— Я написала вам про постель.

— Именно поэтому я и пригласил вас. Мне понравилось.

Лика открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Это плохая причина для приёма на работу.

— Это нестандартная причина. Плохой она станет, если вы окажетесь внедрённым агентом, мошенницей или человеком с неконтролируемым доступом к конфиденциальной информации.

— Я человек с неконтролируемым доступом к Т9.

— Однако! Да это хуже!

Сказал он это совершенно серьёзно.

Лика почти рассмеялась. Почти — потому что страх ещё сидел в горле, но уже немного потеснился. Марк Андреевич был странным. Холодным. Пугающим. Возможно, немного безумным. Но он не унижал её. Не смеялся. Не делал мерзких намёков. Он просто принимал её на работу так, будто проводил спецоперацию. На Луне.

— Что я должна делать? — спросила она осторожно.

— Работать с документами. Входящая корреспонденция. Архив. Часть расписания. Контроль поручений. Работа с закрытыми папками только после допуска.

— Допуска?

— Проверки.

— Проверки чего?

— Всего.

— У меня нет ничего интересного.

— Я выясню.

Лика нервно сглотнула. Странным образом после этой фразы хотелось не убежать, а спросить, входит ли в проверку содержимое холодильника. Там было слишком много правды. И тайных пороков.

Марк встал.

Она не ожидала, что он такой высокий. Когда он поднялся из кресла, кабинет будто стал меньше. Плащ мягко расправился по плечам, чёрная ткань почти не шелохнулась. Он подошёл к окну и встал спиной к городу. Как человек, который ежедневно решал, кому можно жить спокойно, а кому пора нервничать. И даже—бежать.

— Работать будете здесь, — распорядился он.

— В здании?

— В моём кабинете.

Лика замерла.

— Простите?

— Ваш стол поставят у стены. Временно. Под моим личным контролем.

— Зачем?

— Чтобы я мог следить за каждым вашим шагом.

Он произнёс это спокойно, почти буднично. Лика даже не сразу поняла, что нормальные люди так не говорят на собеседовании. Нормальные люди говорят: «У нас дружный коллектив». «Есть чай и печенье». «Зарплата два раза в месяц». А не: «Я буду следить за каждым вашим шагом», стоя в чёрном плаще на фоне серого неба.

— А это законно? — пискнула она.

— В рамках трудового договора — да.

— А в рамках здравого смысла?

— Здравый смысл часто мешает безопасности.

Лика посмотрела на него. На очки и плащ. На карты, схемы, идеальный стол. На лампу, которая освещала его. Так, будто он был не работодателем, а подозреваемым в красивом нуаре. Только не хватало проливного дождя. Прямо с потолка кабинета.

— Марк Андреевич, — задала она вопрос, — вы понимаете, что говорите как человек, который кормит акулу в подвале? Останками подозреваемых.

— У нас нет подвала. Вы что, знаете слово, останки?

Пауза.

— Акул тоже нет.

— Спасибо. Это очень обнадеживает.

— Пожалуйста. Но это пока.

Лика не выдержала и фыркнула. Совсем тихо. Почти незаметно. Но он услышал. Она поняла это по тому, как он чуть повернул голову. Вдруг ей стало до ужаса интересно, какого цвета у него глаза. Не потому что это было важно. Просто человек, который носил чёрные очки в собственном кабинете, точно что-то прятал. Или от мира. Или от себя.

— Завтра к девяти, — сообщил Марк. — Зинаида Петровна оформит документы. Испытательный срок один месяц. Опоздания не люблю. Хаос тоже. Вранье не терплю.

— А розовое?

— Переживу.

— Да это прогресс.

Она сказала и тут же испугалась собственной наглости. Но Марк опять не рассердился. Он просто смотрел на неё из-за очков. Лике показалось, что где-то глубоко под его чёрной бронёй шевельнулась тень улыбки. Или ей очень хотелось в это верить.

— Свободны, Лика Владимировна, — завершил встречу он.

Она встала слишком быстро, сумка соскользнула с колен. Паспорт выпал на ковёр, резюме разлетелось веером. Лика присела собрать бумаги, стукнулась плечом о край стола. Прошипела, снова выпрямилась и увидела, что Марк уже поднял паспорт. Он протянул ей документ двумя пальцами, аккуратно, без попытки заглянуть внутрь. И прикоснуться к ней. Якобы, случайно.

Это было странно. Многие мужчины пользовались моментом. Задевали ладонь, задерживали пальцы, наклонялись слишком близко. Марк не сделал ничего такого. Между ними остался воздух. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Лика не отпрянула.

— Спасибо, — тихо поблагодарила она.

— Завтра к девяти, — повторил он.

— Да. Конечно. Я приду. Наверное. То есть приду. Я же принята. Значит, приду.

— Лика Владимировна.

— Да?

— Телефон по дороге никому не отдавайте.

Она напряглась.

— Почему?

— Он опасен.

И вот теперь она точно увидела. Не улыбку. Нет. Но её тень. На одну секунду уголок его губ едва заметно дрогнул.

Лика вышла из кабинета в странном состоянии. Она вроде бы получила работу. Это была хорошая новость. Отличная. Почти чудесная. Но работа находилась в кабинете мужчины, который носил чёрные очки в помещении, задавал вопросы про стрельбу и слежку. К тому же принимал людей после неприличных автозамен и официально собирался следить за каждым её шагом.

У двери стояла Зинаида Петровна. Точно не уходила. Знала, сколько длится любая судьбоносная катастрофа в кабинете Марка Андреевича.

— Ну что, милочка? — заботливо спросила она.

— Меня приняли, — ответила Лика. Голос прозвучал так, будто её завербовали.

Зинаида Петровна кивнула с видом человека, который ни секунды не сомневался.

— Я так и думала.

— Почему?

Секретарша наклонилась ближе и понизила голос:

— Вы ему понравились. Сразу.

Лика поперхнулась воздухом.

— Что? Нет. Нет-нет. Вы ошиблись. Он смотрел на меня как на подозрительный чемодан в аэропорту.

— Марк Андреевич на всех так смотрит. На вас он смотрел иначе. Немного.

— Он был в очках.

— Милочка, я с ним десять лет работаю. Я уже по наклону плаща понимаю, кого он мысленно уволил, а кого не хочет отпускать.

У Лики по спине пробежал холодок.

— Не хочет отпускать?

— В хорошем смысле, — успокоила Зинаида Петровна и тут же добавила: — Наверное.

Лика не знала, что на это ответить. Она оглянулась на чёрную дверь. За ней остался Марк. Человек в плаще. Очках. Человек, который сказал «вы приняты», будто подписал приказ о наблюдении за редким природным явлением.

Зинаида Петровна снова наклонилась к ней.

— Он так смотрел только на одну женщину.

Лика замерла.

— На кого?

— На свою маму, — прошептала секретарша. — А маму он похоронил пять лет назад.

Повисла пауза. Длинная. Неловкая. Очень информативная. Лика открыла рот, закрыла, потом снова открыла.