Речные разбойники

Лу Цзюньи не пустили к Линь Чун, не помогла даже щедрая взятка серебром, но теперь она держала в руках все подробности этого дела. Управитель столичной области уже заслушал доводы Линь Чун, но так и не вынес приговора, что было весьма необычно. Лу Цзюньи доводилось общаться с этим человеком раньше, но только однажды и мимоходом, а потому она не сомневалась, что лучше всего сперва обговорить все с Сунь Дином.

Если бы только он помог. Если бы только он мог помочь! По крайней мере, он выслушает ее. Он ведь беспристрастен, он наверняка ее выслушает…

Но куда важнее то, что он был честным и порядочным. Она старалась верить в это.

– Да, я слыхал об этом, – наконец ответил он с беспокойством на лице. – Управитель едва не поседел, занимаясь этим делом. Командующий Гао Цю настаивает на немедленной казни.

Лу Цзюньи, хоть и предвидела подобное, но все же от столь прямого ответа у нее скрутило внутренности.

– Линь Чун невиновна, вы и сами должны это понимать. Гао Цю оклеветал ее. Покушение на убийство? Да это немыслимо, я же ее прекрасно знаю. Я порасспрашивала людей в Имперском городе. По их словам, стражники схватили Линь Чун только по приказу Гао Цю, а вовсе не из-за того, что она якобы задумала кого-то там убить. Да вы и сами знаете, что за человек этот Гао Цю!

Сунь Дин вздохнул, выражая болезненное согласие. Ну, она хоть сдерживалась в словах, и на том спасибо.

Лу Цзюньи продолжила:

– Стоит управителю опросить стражников, и правда тут же выплывет наружу…

Сунь Дин поднял руку, прерывая ее:

– Сестрица Лу, тут проблема-то совсем в другом. Управитель Тэн так медлит как раз потому, что доказательств недостаточно. Гао Цю постоянно приправлял свои показания новыми подробностями: сначала он говорил, что та покушалась на государя, потом – что на него самого. То стражники его спасли, то он сам схватил Линь Чун… Управитель и сам ясно видит, где правда, где ложь. Вот только сама понимаешь, что правда далеко не всегда спасает положение.

– Вы про то, что Гао Цю требует наказать ее, – сглотнула Лу Цзюньи, – и настаивает на казни.

– Боюсь, что так.

– Братец Сунь, прошу вас. Сами понимаете, что все это неправильно. Отведите меня к управителю, помогите мне оспорить это дело. Линь Чун – одна из моих самых дорогих подруг. Мы с ней знакомы с юных лет. Да она самая законопослушная в этом городе! Вы никого нравственнее и честнее во всем Бяньляне не сыщете. Прошу вас.

Сунь Дин нахмурился, но в конце концов все же кивнул:

– Мне самому не давало покоя это дело, а теперь я узнаю, что она твоя подруга… Мы должны сделать все от нас зависящее. Обещаниями бросаться не буду, но… идем за мной. Управитель сейчас удалился к себе на полуденный отдых – самое подходящее время.

Сунь Дин в компании Лу Цзюньи покинул кабинет и повел женщину сквозь лабиринты коридоров между дальними помещениями ямэня. Личные покои управителя, где он предавался отдыху, были расположены за двором, вдали от суматохи рабочих кабинетов.

Управитель Тэн оказался тучным круглолицым мужчиной, и он поприветствовал их, когда они попросили у него прощения за вторжение.

– Для вас, дорогой Сунь Дин, минутку всегда выкрою, – весело сказал он. – А вы ведь госпожа Лу? Полагаю, мы виделись прежде. Я польщен, что удостоился еще одной встречи.

Лу Цзюньи насилу кивнула в ответ и сдержанно пробормотала вежливое приветствие.

– Как бы вы, господин управитель, не взяли свои слова обратно, – продолжил Сунь Дин. – Мы пришли к вам с просьбой по делу наставника по боевым искусствам Линь Чун.

– Эх! – Управитель Тэн тяжело опустился на кушетку, махом руки приглашая их присесть рядом. – По правде сказать, я и сам буду вам очень благодарен, если вы подскажете, что тут можно поделать. Пока единственное, что мне остается, – это уважить требования командующего Гао Цю. Но, видят небеса, мне и самому хотелось бы найти иное решение. Разве приличествует казнить женщину!

Услышав, чтó именно его останавливает от вынесения приговора, Лу Цзюньи было ощетинилась, но усилием воли сумела сдержать свой гнев.

– Господин управитель, я знаю Линь Чун очень много лет. Ее репутация безупречна. Это явный поклеп, ей хотят навредить. Молю вас о помиловании для нее.

– Ее обвиняют в тяжком преступлении, – ответил управитель Тэн, хотя и кивнул головой в явном согласии. – Командующий Гао Цю потребовал, чтобы я выпытал у нее, почему она оказалась в Зале Белого Тигра с мечом в руке, если у нее не было в планах убивать его, и что за предательство она замышляет против Великой Сун. За любое из этих преступлений полагается смертная казнь.

– Он ее в этом обвиняет?! – Лу Цзюньи, не в силах сдержать себя, повысила голос. – Господин Тэн, я была с Линь Чун прямо перед тем, как все случилось. Она четко предупредила меня, что в Зал Белого Тигра нельзя входить ни с каким оружием. Свой меч она оставила стражникам, охраняющим вход. Клянусь вам!

– Управитель, давайте начистоту, – тихо, но настойчиво произнес Сунь Дин. – Нам с вами, да и всем в округ ' е известно,как командующий Гао распоряжается властью и влиянием. Скольких соперников он довел до этого суда – да и не только их, а всех ему неугодных. Он нашими руками расправляется со своими политическими противниками, а мы лишь глаза закрываем на это… Да он и ребенка запросто бросит в тюрьму, посмей тот ему докучать. Еще и потребует, чтобы того оставили гнить за решеткой или обезглавили. Разве наш ямэнь обязан лишь ублажать мелкие обиды командующего Гао Цю?

– Разумеется, нет, – возразил управитель. Казалось, он был застигнут врасплох, но не серчал. – Господин Сунь, вы и сами знаете, нет у командующего Гао Цю такой власти над нами. Мы подчиняемся напрямую имперскому двору.

– Так давайте докажем, что мы не его собственность. Если вы вынесете смертельный приговор Линь Чун, это подтвердит наше раболепство перед ним.

От этих слов сердце Лу Цзюньи наполнилось благодарностью и вместе с тем выстраданной, робкой надеждой. Она знала, что Сунь Дин был хорошим человеком. Но одно дело знать, а совсем другое – видеть такую его искренность и откровенность: он произнес то, о чем она сама могла лишь прошептать наедине, но никогда бы не высказать здесь и сейчас… Все же она была права в том, что именно он – тот союзник, который ей нужен. Ей бы ни за что не удалось произнести такую речь без последствий, не перед управителем столичной области точно. Но Сунь Дин был вхож в его окружение, он пользовался его доверием. И, вероятно, в его силах было аккуратно бросить вызов ярой законопослушности ямэня и его судебного надзора, при этом не рискуя нарваться на гнев управителя или подставить под угрозу их дело.

Управитель Тэн сложил вместе руки.

– И слова же вы подбираете, господин Сунь! Я не меньше вашего этого хочу, но против правды не пойдешь – требования такого человека, как Гао Цю, мы не можем просто так проигнорировать. Так как, по-вашему, мы можем разрешить это дело? Подскажите мне, прошу вас. Я непременно ухвачусь за любой предлог, чтобы не отправлять на плаху женщину, да еще такую порядочную и безвинную – по правде сказать, я и до этого был уверен в правдивости ее слов.

Сунь Дин и Лу Цзюньи переглянулись.

– Быть может, выбрать нечто среднее, – предложил Сунь Дин. – Вынести обвинительный приговор, но смягчить наказание. Пусть Линь Чун сознается в меньшем преступлении и останется в живых. Так мы покажем Гао Цю, что мы не прогнулись перед ним, но и не пренебрегаем им полностью. Он сам знает, что его обвинения неубедительны. И до тех пор, пока вы не бросаете ему вызов, ему придется считаться с вашим авторитетом.

Обвинительный приговор все еще оставался вопиющей несправедливостью, но Лу Цзюньи была достаточно искушенной в делах политики, чтобы осознавать слабость собственной позиции. Да и не до этого было – первостепенной задачей было сохранить жизнь Линь Чун.

– Думается мне, такое вполне себе выполнимо, – задумчиво протянул управитель Тэн. – Вот если, к примеру, Линь Чун сознается, что вошла в Зал Белого Тигра с мечом безо всякого умысла, из-за невежества… Тогда ей грозит плеть, потом клеймо, а после… скорее всего, сошлют в какой-нибудь каторжный лагерь, подальше от глаз Гао Цю. И все довольны.

Однако Лу Цзюньи не была довольна, совсем не довольна. Но она прикусила язык. Все же это было больше, чем она смела надеяться.

– Да, придется немного поднапрячься, но ничего невыполнимого нет, – продолжил управитель, кивая самому себе. А затем он повернулся к Лу Цзюньи. – Для такого уговора от вашей подруги потребуется погасить издержки. Ее семья сможет себе это позволить?

– Я заплачу, – тут же отозвалась Лу Цзюньи.

Ей также нужно передать несколько слитков серебра лично Линь Чун на взятку охранникам в лагере для ссыльных, иначе ей даже с легким приговором там жизни не дадут.

А что до семьи Линь Чун… Двое ее детей были ее единственными родственниками. Лу Цзюньи не знала, хотела бы ее подруга рассказать им о случившемся или умолчать об этом позоре.

Лу Цзюньи решила, что обязательно узнает у нее, пусть только им поговорить разрешат. Тогда можно будет и посыльного к ним отправить.

Будь кто-то из близких Лу Цзюньи ложно осужден и заключен в тюрьму, она хотела бы, чтобы ей рассказали об этом. Но Линь Чун была совсем другой, равно как и ее дети. Их она воспитывала в строгости, полагая, что такая тактика сможет компенсировать отсутствие отцовского воспитания. Дети ее выросли послушными и трудолюбивыми, но сейчас они жили далеко отсюда. На памяти Лу Цзюньи никто из них не наведывался в Бяньлянь с визитом. По ее собственным наблюдениям, Линь Чун определенно любила их, но довольно редко дарила им улыбки.

Линь Чун всегда слишком сильно пеклась о будущем, забывая наслаждаться настоящим. И вот во что это вылилось.

Линь Чун сгорбленно облокотилась на стену темницы, пытаясь хоть немного уменьшить боль от ран на спине и лице. Она использовала все известные ей навыки, чтобы очистить разум. Получалось так себе. Горечь обиды разрасталась внутри нее, застаиваясь в теле, словно желчь.

Она не совершила преступления. Никакого. Это Гао Цю…

У него была сила. Она же была не больше мышки в его руках – побить и выбросить ничего не стоило. До сего момента она не осознавала этого полностью. До чего же она была глупа…

Она думала, что в тот же день лишится головы прямо на месте. Радость от того, что она еще поживет, была не более чем маленькой вспышкой в бесконечном хаосе реальности, которую она больше не могла понять. Реальности, которая отвернулась от нее без всякого предупреждения или возможности что-либо изменить.

Предложение управителя о помиловании могло бы стать для нее потрясением, если бы она еще сохранила умение удивляться чему-либо. Она почти отказалась от него, неистовый порыв побуждал громко прокричать о том, что онаневиновна, что не собирается признаваться в том, чего не совершала, пусть это было и менее тяжкое преступление. Пусть даже это и спасло бы ее от смерти.

Но все же она была виновна в одном преступлении, о котором она не жалела иникогда не будет жалеть. Гао Цю ведь мог обвинить ее в том, что она напала на него, и Линь Чун не понимала, почему он этого не сделал. Неужто смутился, что желанная победа запятнает его кровью? А может, решил, что покушение на убийство будет выглядеть внушительнее, что так он наверняка добьется желаемого.

Ее смерти.

Мысль об этом – о кознях Гао Цю, его кричащей силе, его планах на ее судьбу – убедила Линь Чун смириться и произнести эти слова. Она не доставила бы Гао Цю удовольствия своей смертью, пусть не видать ей спокойной жизни. Пусть даже ей пришлось оклеветать себя ложным признанием, притвориться полной дурочкой, позволившей себе ненароком прийти в Зал Белого Тигра с мечом наперевес, хотя законы она знала превосходно.

Признание отдавалось на языке пеплом и песком, но Линь Чун удалось выдавить из себя эти слова.

За этим последовало наказание – двадцать ударов бамбуковых палок, отозвавшихся пламенем боли на ее спине. Даже сейчас, полдня спустя, кровь под одеждой все еще сочилась из ран, стекала по ногам и собиралась под сгибом коленей. Казалось, что раны открывались от малейшего неосторожного движения. После ударов палками ее клеймили: торопливый, безразличный клеймовщик быстро и грубо нанес чернильные символы на ее щеку, а затем отправил обратно в темницу. Они все еще горели огнем.

Теперь она навсегда прослывет преступницей. Клеймо на всю жизнь.

Перед тем как снова бросить ее в темницу, на ее шею повесили кангу[12]. Этот широкий квадрат из дерева и металла сковал ее, нещадно давя на ослабшее тело, усиливая боль в израненной спине и плечах. И как бы она ни пыталась устроиться поудобнее, ей не удавалось облегчить ношу. Несомненно, в этом и была цель.

Но мгла, терзавшая душу Линь Чун, появилась вовсе не из-за этого. Боль – это ничто, боль она могла стерпеть.

«Ты должна выдержать эту боль. Полчаса потерпеть, и все закончится…»Но почему-то голос рассудка, эхом раздававшийся в голове, больше не был властен над ней.

Нет! Нет, не должна она была терпеть это! И ее не должны были заставлять делать это! Единственным злодеем здесь был Гао Цю. Она не будет винить себя вместо него. Она могла бы себе это позволить.

К тому же боль и в подметки не годилась тойярости, что разливалась внутри нее. Она проникла так глубоко, забралась в те уголки ее души, о существовании которых она и не подозревала. Линь Чун была сбита с толку. Ей и в голову не могло прийти, что она способна испытывать такие разрушительные эмоции. Гнев болезненно пульсировал внутри нее бесконечным потоком, то набухая, то отступая, прежде чем вновь настигнуть, грозясь вырваться наружу.

Пожалуй, теперь она понимала, почему люди идут на убийство. Опасная мысль.

– Сестрица Линь?

Линь Чун попыталась поднять голову, но канга помешала. Однако поднять глаза, чтобы разглядеть Лу Цзюньи, ей все же удалось.

Ее подруга, всегда такая очаровательная, теперь стояла перед ней с гримасой беспокойства на лице, к вящей печали Линь Чун.

Лу Цзюньи кивнула сопровождавшим ее стражникам, кивнула с намеком. Они почтительно отступили на пару шагов. Лу Цзюньи спешно подошла к прутьям камеры и опустилась на колени.

– Моя дорогая сестрица… Что же они с тобой сделали? Это просто невыносимо… несправедливо…

Когда ее били палками, когда ставили клеймо, Линь Чун не проронила ни слезинки, но почему-то сейчас от столь прямой правды ей захотелось заплакать.

Это было несправедливо.

Она подалась вперед и, кое-как неуклюже извернувшись, чтобы канга не мешала, просунула руку сквозь прутья. Лу Цзюньи крепко сжала ее пальцы.

– Моя дорогая, вот, я принесла тебе немного еды и, что более важно, золота и серебра, они пригодятся тебе, когда доберешься до лагеря. Охранникам, которые должны сопроводить тебя в Цанху, уже заплатили. Я дам тебе с собой еще серебра – отдай немного тамошним стражам, но бо ' льшую часть прибереги для надзирателя, тогда никто не посмеет тебя там донимать.

Линь Чун перевела взгляд на стражников, стоящих чуть поодаль. Они так почтительно относились к Лу Цзюньи. Интересно, сколько же серебра она уже пожаловала им?

– Вот, значит, каков порядок вещей, – пробормотала она. Голос ее звучал словно чужой.

– Я сделаю все, что в моих силах, все что угодно отдам, лишь бы облегчить твои страдания, – тихо, но пылко пообещала Лу Цзюньи. – Нашла время для споров! Сейчас о выживании нужно думать.

– Мне нечем отплатить тебе, – ответила Линь Чун. Отчего-то это показалось важным.

Лу Цзюньи плакала, плакала бесшумно, не переходя на всхлипы или рыдания. Лишь слезы одна за другой водопадом лились по ее щекам. Линь Чун не была уверена, что достойна их.

– Ах, дорогая подруга, – произнесла Лу Цзюньи. – Ты, главное, выживи, мне этого будет достаточно. А теперь скажи, нужно ли тебе что-нибудь еще? Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

– У меня в покоях… – еле выдавила Линь Чун. – У меня там не так много вещей, но я была бы признательна, если бы ты сохранила их для меня, пока там все не расчистили…

– Считай, сделано, – откликнулась Лу Цзюньи. – Может быть, нужно рассказать о случившемся кому-нибудь? Если тебе угодно, могу послать весточку твоим детям.

Ее детям.

Одной из вещей, хранившихся в покоях Линь Чун, была коробка. В ней лежали две вещицы, которые Линь Чун берегла много лет. Это длинное перышко на палочке – любимая игрушка ее сына, с которой он еще маленьким мальчиком развлекался днями напролет. И стихотворение, начертанное детской рукой тогда еще десятилетней дочери.

Линь Чун не считала себя сентиментальным человеком. Эти вещицы, что она хранила, помогали ей оживить воспоминания. Они служили ей напоминанием. Напоминанием, что она воспитала сына, и благодаря привитым навыкам он сумел выдержать экзамен на чиновничью должность; что после помогла ему устроиться на государственную службу в Сицзине; что устроила дочери брак с богатым землевладельцем, проживавшим довольно далеко на юге.

Когда-то все это казалось неосуществимой мечтой. Она работала не покладая рук, постоянно боялась, что не сможет защитить своих детей, растущих без отца.

Закрыв коробку, она вспоминала своих детей, свое лучшее достижение в жизни. И они останутся незапятнанными несчастливой судьбой их родителей. Завтра, как ей сказали, она отправится в тюремный лагерь в Цанху.

Примечания