Она доведена до отчаяния

У Нордов были сиамские кошки Самсон и Далила. Мистер Норд, лысый и скучный, продавал больничное оборудование и часто уезжал на сутки. Миссис Норд накладывала тени для век и носила обручи для волос в тон майкам и бермудам. Ленч она готовила по рецептам женских журналов: печеные хот-доги, обвалянные в крошках «Спешел Кей», пиццу из английских маффинов и прохладительный напиток «Телстар». Он представлял собой лимонад с содовой, а в бокале коктейльная вишенка, проткнутая зубочисткой, изображающая съедобный спутник, стучащий по губе, пока пьешь. Миссис Норд знала слова наших с Джанет любимых песен. Она училась твисту, а потом учила и нас («Смотрите! Выставляем одну ногу и крутим бедрами, будто тушим окурок. Правильно, правильно!»). Если прищуриться и поглядеть на нее с другого конца комнаты, можно было поклясться, что миссис Норд – это Джекки Кеннеди. А моя мать целыми днями сидела на Боболинк-драйв, разговаривала с попугаем Пети и переживала из-за мертвого ребенка.

После переезда на Боболинк-драйв я перестала целовать маму в губы. Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как она потеряла Энтони-младшего. Папа чего только не пробовал, чтобы вывести ее из депрессии: и уроки ча-ча-ча, и психологов, и поездку в Поконос, и попугайчика, но жизнь и смерть моего братишки что-то сместили в маме раз и навсегда. Она отрастила себе огромную задницу, лицо часто дергал нервный тик. Когда мы ходили за продуктами, я убегала вперед и хватала с полок товары, лишь бы меня с ней не видели. Везя из школы приглашения в родительский комитет, я складывала их по многу раз, пока они не становились пухлыми квадратиками размером в дюйм, которые легко было засунуть между автобусными сиденьями. «У меня мама на работе, – сказала я Джанет, когда она предложила пойти ко мне в гости. – Она не разрешает мне водить подружек, если ее нет». А мать безвылазно сидела дома, потакая своим странностям: она обязательно выжидала три с половиной звонка, прежде чем снять трубку, постоянно заводила кухонный таймер и слушала громкое тиканье. Когда таймер доходил до ноля и с тоненьким писком затихал, мать снова переставляла его на шестьдесят минут и улыбалась с каким-то тайным внутренним облегчением. Пети был самой странной и навязчивой идеей матери.

Лаймово-зеленого волнистого попугайчика папа ей купил по совету невролога: врач сказал, она переключится и станет спокойнее. Сперва Пети маме не понравился – она жаловалась, что от птицы много мусора; но мало-помалу прониклась симпатией и вскоре уже любила попугая так, что это выходило за рамки здравого смысла. Она ему пела, разговаривала с ним, не запирала дверцу клетки, чтобы Пети мог свободно летать по дому, пока отец на работе. Мама таяла от счастья, когда Пети усаживался ей на плечо. Я ела ленч или рисовала за кухонным столом, посматривая, как мать наклоняет шею вправо или влево, поглаживая Пети подбородком. Она ужасно расстраивалась, когда мы всей семьей сидели в гостиной перед телевизором, а Пети оставался в кухне, в клетке, накрытой полотенцем.

– Господи, да посиди ты спокойно, – досадовал папа, когда мать в сотый раз поднималась и шла проведать Пети. Придя, она тяжело усаживалась на диван, с мокрыми глазами и какая-то отстраненная. Я терпеть не могла этого Пети и фантазировала, как попугай упорхнет в окно или влетит в работающий вентилятор, и тогда его чары развеются и власть над мамой закончится. Мое решение не целоваться было сознательным, принятым однажды вечером в кровати, специально чтобы ее задеть.

– Какая ты сегодня колючая, – сказала мама, когда я отвернулась от поцелуя на ночь.

– Целоваться с тобой я больше не буду, и точка, – сказала я. – Ты весь день целуешь своего попугая в грязный клюв.

– Неправда!

– Правда. Хочешь подхватить птичью инфекцию – пожалуйста, а я нет.

– Клюв у Пети чище, чем наши с тобой рты, Долорес, – прозвучал аргумент.

– Это просто смешно!

– В самом деле, я прочла об этом в книге о птицах.

– Не успеешь оглянуться, как у вас начнутся французские поцелуи.

– Не болтай пустого, какие еще французские поцелуи? Что ты об этом знаешь? Следи-ка за языком, девчонка!

– Я и слежу, – сказала я, зажала рот рукой и уткнулась в подушку.

О французских поцелуях мне рассказала Джанет, добровольно назначив себя моей наставницей, когда мы смотрели, как кот Самсон вылизывает свой эрегированный пенис на ковре в гостиной Нордов.

По телеку показывали «Любовь всей жизни». Миссис Норд была наверху – стрекотала швейная машинка, отчего изображение на экране дергали статические помехи. Джанет принесла на подносе два «Телстара».

– Боже мой, – сказала я.

– Что? – Джанет проследила за моим взглядом. Самсон непринужденно себя вылизывал. – Какие гадкие эти мальчишки, – засмеялась она, подавая мне бокал.

Мы обе засмотрелись на процесс.

– Может, вам его к ветеринару?

– Зачем? Он просто хочет, чтобы его пися затвердела.

– Что?!

Джанет снова засмеялась и сделала большой глоток.

– Можно личный вопрос? – спросила она.

– Какой?

– Ты сколько знаешь?

– Достаточно, – ответила я, не будучи уверенной, о чем речь, но почувствовав, к чему идет разговор.

– Не вообще, а о сексе?

– Ты книжку, что ли, пишешь? Оставь в этой главе загадку.

– Ну и ладно, – надулась Джанет. – Спросить уже нельзя.

Мы уставились в телевизор. Ванесса Стерлинг спорила с приемной дочерью Барбарой, которая тайно носила ребенка Тони Вентоса. Я быстро глянула на Самсона, который по-прежнему тщательно вылизывался.

– Я просто подумала, – сказала Джанет, не отводя взгляда от экрана. – Если у тебя есть вопросы, я, наверное, смогу ответить.

– Вопросов нет, – возразила я.

– Ладно, как скажешь.

После рекламы Барбара с Тони сидели в парке с искусственным пейзажем. Они не знали, что делать с ребенком, но о свадьбе и речи быть не могло. Тони был всего лишь механиком, сыном горничной семьи Барбары.

– Тебе Тони нравится? – спросила Джанет.

– Ну, да, ничего. А тебе?

– Я бы не выгнала его из постели.

Я взяла «Телстар» и вынула вишенку, стараясь не выдать своей реакции.

– А ты фантазируешь, как они этим занимаются? – спросила Джанет.

Самсон поднялся, потянулся и потрусил из комнаты.

– Кто?

– Барбара и Тони. Может, они по-настоящему это делают после съемок? Может, это не только актерская игра?

Мои щеки запылали. Я чувствовала на себе взгляд Джанет.

– Ты ведь в курсе, как женщина беременеет?

– Да.

На экране Барбара закрыла лицо руками и заплакала, а Тони ударил кулаком по стволу одного из искусственных деревьев.

Моя информация о сексе состояла из мозаики подслушанного с последующим отбором и заполнением пробелов по собственному усмотрению. В третьем классе я услышала выражение «спать вместе». Потом некоторое время волновалась, что если вдруг нечаянно сморит, у меня появится нежеланный ребенок, а незнакомые дядя и тетя, закемарившие на соседних сиденьях в ночном поезде, могут проснуться уже родителями. Какое-то время я верила, что люди могут забеременеть оттого, что сильно трутся друг о друга грудью. Это самое мужчинам нужно, чтобы в туалет ходить, рассуждала я, стало быть, только у сосков нет иной полезной функции. Моя учительница, миссис Хэтеуэй, в прошлом году забеременела. Когда она объясняла материал, я представляла ее с таким неизвестным мужем, который трется о ее соски своими, чтобы поместить в нее ребенка. О месячных и девственности я в общих чертах уже слышала, но вылизывание Самсона наглядно показало мне и Джанет несовершенство моих знаний.

– Что-то серия сегодня скучная, – сказала она. – Поедем покатаемся.

Наши велосипеды с жужжанием катили по Тритоп Эйкрс, и Джанет рассказывала, как проснулась в день своей первой менструации. Сначала миссис Норд повела ее в магазин и купила юбку и круглый значок, потом они зашли в кафе и заказали клубные сандвичи, а миссис Норд восхищалась: «Поглядите-ка на нас – две женщины сидят за обедом». А потом она все и выложила: мужчина и женщина раздеваются догола и целуются по-французски, пока у мужчины пися не становится твердой. Тогда он вставляет ее в писю женщине и впрыскивает в нее какую-то жидкость. Не мочу, а что-то похожее на шампунь «Белый дождь», по словам миссис Норд. После этого женщина беременеет. В кафе было мало народа, Джанет с матерью сидели за столиком у дальней стены, и миссис Норд замолкала всякий раз, как подходила официантка.

Когда мы вернулись, Джанет продолжала говорить о сексе:

– Вот скажи, правда или нет, что женщина может забеременеть, даже если они с мужчиной не снимут трусов?

– Неправда.

– Правда! Так случилось с одной девушкой из «Дорогой Эбби»!

Джанет обхватила себя руками и повернулась ко мне спиной. Ее руки пробегали по волосам, гладили плечи и хватали ее везде.

– Зацени! – хихикнула она. – Мы с мужем целуемся по-французски. О, Росс, ты разжигаешь во мне такую страсть!

– Ты просто свинья, – сказала я. – Никому не позволю со мной такое делать.

– Даже доктору Килдеру?

– Ни-ко-му!

– Тогда как ты со своим мужем собираешься родить пятерых детей?

– А мы станем приемными родителями, – нашлась я. – Будем усыновлять детей-инвалидов.

Джанет взяла свой шар-оракул, сильно потрясла и перевернула, закрывая предсказание ладонью.

– Позволила бы Долорес Прайс Ричарду Чемберлену засунуть в нее свою писю?

Я цыкнула языком:

– Ой, так смешно, что я забыла посмеяться.

Джанет убрала ладонь и торжествующе улыбнулась.

– Что? Что там?

– «Безусловно, да».

В июле папа спросил за ужином, хочется ли мне во дворе настоящий бассейн.

– Правда? – переспросила я.

– А почему же нет? Места у нас хватит.

– А когда?

– Ну, экскаватор я нанял на первое августа, потом заливается бетон, застывает, и надо подождать, пока бассейн наберется – в общем, в середине августа будешь плавать.

Я вскочила и обняла папу.

– А где мы его выкопаем? Неужели придется спиливать иву?

– Нет, с другой стороны, где ее цветы.

Мы посмотрели на маму. Было заметно, что у нее снова разыгрались нервы.

Папина улыбка растаяла.

– Кислая мина-то в связи с чем? – спросил он.

– Ни с чем, – ответила мать. – Жаль, что ты не обсудил со мной свои грандиозные планы.

– О, да не слушай ее, – сказала я.

Мама встала из-за стола и пошла к раковине. Папа с отвращением вздохнул.

– Если ты из-за денег, так на прошлой неделе я получил у старухи прибавку.

Некоторое время мы ждали реакции матери.

– За что это? – спросила она наконец.

– В воскресенье играли в гольф с владельцем сети баров при бассейнах. Он старый приятель Лу-Энн. Мы с ним поладили, и он предложил все сделать по себестоимости.

– Я не из-за денег.

– А из-за чего тогда? Из-за далий твоих чертовых? Боишься, что кому-то в этой семье будет весело?

Мать развернулась к нам и наставила дрожащий палец на окно над раковиной:

– Меньше всего мне хочется выглянуть однажды во двор и увидеть двухлетнего карапуза лицом вниз в бассейне!

Папин смех прозвучал грубо и зло. Он ответил раздельно, словно самой матери было два года:

– Забор же будет! Бассейн обнесут металлической сеткой.

– Дети перелезают через заборы, Тони.

– Двухлетний ребенок одолеет шестифутовую ограду?

Мать с силой терла тарелки, грохая их на сушку.

– Нетрудно догадаться, за что тебе дали этот бонус!

Папа быстро взглянул на меня и медленно отпил кофе со льдом.

– Это как понимать?

– Никак, – ответила мама.

– Нет, как? Объяснись.

Мать повернулась от раковины – мыльные брызги разлетелись с рук – и швырнула тарелку об пол.

– Ты правильно понял! Ты – старухина шлюха!

Папа велел мне выйти на улицу и поиграть.

– Сейчас же самая жара! – заныла я. – И москиты!

– Марш!

Я прошла через кухню, не чуя под собой ног.

В гараже я поковыряла одно из ржавых пятен на «Кадиллаке» – рак, как это называл папа. Наши соседи, мистер и миссис Дувиль, сидели на своей веранде, а на столе между ними горела свечка с цитронеллой.

Из нашего дома доносились звуки тумаков. Было слышно, как падают кухонные стулья.

– Может, это тебя развеселит, – приговаривал папа, – или это? А вот этого не нюхала? Если ты хоть раз еще…

Дувили задули свечку и пошли в дом.

– Обвиняй ее в чем угодно! Благодаря ей на этом столе хлеб с маслом! Осточертела твоя растреклятая депрессия!

Задняя дверь с грохотом открылась, и папа широкими шагами вышел в патио, держа что-то в горстях. За ним бежала мама.

– Тони, не надо! – умоляла она, хватая его за руки. – Прости меня! Пожалуйста, прости!

Отец подбросил в воздух что-то маленькое и трепещущее. На секунду Пети завис над моей матерью, но тут же перелетел через двор в крону плакучей ивы.

– Будь ты проклят! – закричала мать. – Будь ты проклят во веки веков!

Ее голос несся над всеми соседними дворами.

Я села на велосипед и помчалась, не разбирая дороги. Влажный воздух плотно прижимался к разгоревшимся щекам. Если бы навстречу попался ребенок, я могла его сбить. Я пронеслась мимо улицы Джанет, мимо указателя «Тритоп Эйкрс» – и выехала на Сто восемнадцатое шоссе. Стискивая резиновые накладки на руле, выдавливала из себя дрожь. Я ненавидела обоих родителей. Чем быстрее я ехала и, соответственно, больше рисковала, тем легче становилось на душе.

Домой я вернулась уже затемно.

У черного входа меня напугал папин голос без тела:

– Я уже хотел идти тебя искать!

– Ты в порядке? – хотел знать мамин голос.

– Да.

Вглядевшись в темноту, я различила их силуэты. Родители сидели на ступеньке и курили одну сигарету на двоих.

– Обязательно было вот так уезжать? – спросила мать. – Я чуть не заболела от волнения.

Кончик сигареты стал ярче – было слышно, как она вздохнула.

– Я просто каталась на велосипеде, – сказала я. – Мне нужно было выбраться отсюда.

– Ты ходила к Джанет? – спросил отец.

– Нет.

– Что происходит в этом доме, здесь и остается. Другим до этого дела нет.

– Знаю.

Он поднялся и потянулся:

– Я пошел спать.

Мы с матерью сидели вплотную друг к другу и слушали цикад.

– Отведи меня в дом, – сказала она наконец. – И завари чаю.

На кухне мы прищурились от света. Верхняя мамина губа была фиолетовая и распухшая. Когда чай был готов, я поставила перед ней чашку.

– Присядь, – предложила она, похлопав по стулу рядом.

Но я перешла кухню и уселась на рабочий стол.

– Что такое шлюха? – спросила я.

Мать ответила, что не желает сейчас об этом говорить.

– Я так и вижу, как какая-нибудь кошка подкрадывается к Пети. Завтра я…

Что-то на моих розовых шортах заставило ее замолчать.

– Что? – спросила я.

Мать не отрывала глаз от моей промежности.

Я посмотрела и одновременно почувствовала темное влажное пятно крови.

– Вот спасибо, Долорес, удружила. – Мамино лицо сморщилось от плача. – Как нельзя вовремя.

Грохот экскаватора сотрясал всю улицу.

Через несколько дней после начала строительства бассейна кошка Далила спряталась в бельевом шкафу и родила шестерых котят. Все утро мы с Джанет смотрели на медленное, напряженное выталкивание Далилой котят откуда-то из попы, а потом весь день разглядывали крохотных слепых существ, беззвучно разевавших рты и кучей извивавшихся возле своей мамаши. Прежде чем пойти домой, я задала Джанет вопрос, который искала возможности задать весь день:

– Ты случайно не знаешь, что такое шлюха?

– Проститутка, – тут же ответила Джанет и пояснила, перехватив мой непонимающий взгляд: – Женщина, которая занимается сексом с мужчинами за деньги. Мама говорит, здесь проституток нет, они только в больших городах. Ее всегда можно распознать по…

– А это обязательно женщина?

От этого вопроса Джанет замолчала и пожала плечами:

– Да, наверное. А что?

Строители бассейна чертыхались, смеялись и то и дело просились в наш туалет. Нервы мамы так разыгрались, что она решила съездить на автобусе в Род-Айленд, навестить бабушку.

– Можешь поехать со мной либо остаться с папой, – сказала она.

– Останусь с папой.

Всю неделю я ездила на велосипеде к Джанет и прижимала теплых котят к груди, по два за раз, а дома смотрела, как бассейн наполняется водой.

В выходной папа не пошел играть в гольф с миссис Мэсикотт – он остался со мной дома, плескался, загорал и бегал в дом отвечать на телефон. Из дома папин голос доносился неразборчивым бормотанием, которое заглушалось бурчанием фильтра бассейна.

В понедельник утром я проснулась поздно. В бассейне кто-то плавал. Из своего окна я увидела, как папа глотнул воздуха, глубоко нырнул и снова вынырнул далеко от прежнего места.

– А почему ты дома? – крикнула я из окна. – Почему не на работе?

– Разве не может человек позволить себе маленький отпуск с дочерью? – отозвался папа. – Надевай купальник и поплавай со мной!

Потом мы лежали на полотенцах у бассейна и загорали.

– Кстати, – с улыбкой произнес папа, приподнявшись на локте, – все хотел тебя спросить.

– Спрашивай.

– Что это у тебя там?

Он смотрел на верх моего купальника так, что я покраснела.

– Где?

Он потыкал пальцем в мои бугорки и взял за подбородок:

– Ты там грецкие орехи спрятала, что ли?

– Да ну тебя! – сказала я, прыгнула в бассейн и поплыла к другому бортику, пряча под водой улыбку. Он просто любит пококетничать, вот и все. Что здесь такого? Если миссис Мэсикотт настолько глупа, чтобы купить нам бассейн за папин флирт, то это ее головная боль, а не наша.

Во вторник начался дождь. Весь день мы ездили по делам, но на этот раз для себя, а не для старухи. Из толстого комка банкнот в кармане брюк папа отсчитывал деньги за стулья у бассейна, надувные матрасы, новый раздельный купальник для меня. Уже у кассы в хозяйственном магазине, куда мы принесли все выбранное, папе пришло в голову, что девочка моего возраста должна иметь собственный ключ от дома.

– Подождите, – сказал он продавцу, пробивавшему наши покупки. – Мы кое-что забыли.

Мы пообедали в китайском ресторане, заказав роллы с яйцом, лапшу «Ло Мейн» и печенье с предсказаниями.

– Что у тебя? – спросил папа, когда я разломила свое печенье и развернула полоску бумаги.

– «Улыбка, которую ты посылаешь окружающим, возвращается к тебе». А у тебя?

– «Пустые развлечения только притворяются прочным счастьем». – Папа с досадой бросил свое предсказание в пепельницу. – Что бы это значило, черт побери.

Всю неделю мы играли и плавали, не упоминая про Пети и ссору с мамой. Я начала понимать, отчего отец так вспылил: моя мать кого угодно доведет своей хандрой, нервозностью и привычкой то и дело прыскать спреем в нос. Качаясь на надувном матрасе, я смотрела на папу, на рябившую воду бассейна и думала, что если бы жизнь была справедливой, он бы встретил миссис Норд вместо мамы и женился бы на ней. Они бы жили сейчас счастливо с бассейном и двумя дочерьми, мной и Джанет.

К концу недели папа проплывал бассейн сотый раз, а я приближалась к шестидесяти. Мы сидели на бортике, свесив в воду загорелые ноги. Покрасневшие глаза щипало от хлорки.

– А помнишь, как у меня было свое малярное дело? – спросил отец. – Пока я не начал работать у Лу-Энн?

– У тебя был зеленый пикап, – ответила я. – Мы с мамой привозили тебе обед.

– Верно, – улыбнулся он.

– А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, – ответил он. – Просто подумалось.

Я не хотела, чтобы время вдвоем с папой заканчивалось и чтобы беседа приняла печальный оборот.

– А что ты думаешь об этом? – я нагнулась и брызнула на него холодной водой. Папа зарычал, как лев, и принялся гоняться за мной вокруг бассейна.

Папа позвонил маме вечером в воскресенье. После разговора с ней он передал мне, что она просит привезти меня на Род-Айленд на пару дней.

– Зачем? – заныла я.

– Потому что ты бабушку с Рождества не видела.

– Тоже мне, потеря! Я хочу быть здесь, с тобой!

Папа отвел взгляд.

– Что там у нас на ужин? – спросил он. – Давай закажем пиццу.

Синяк на маминой губе стал желтовато-зеленым.

– Я по тебе соскучилась, дочка, – сказала она. – Что нового? – спросила она.

– Ничего, – пожала я плечами.

– За несколько дней ничего?

– Джанет на следующей неделе устраивает ночной девичник по случаю начала занятий. Я, она и еще шесть девочек.

– А как прошла неделя? Вы с папой говорили?

– Постоянно говорили. Нам было здорово. Ни одной секунды не скучали.

– Он что-нибудь сказал?

– О чем?

– Ни о чем.

В доме бабушки пахло камфарой и повсюду стояли статуэтки святых. На первом этаже, оклеенном старыми безвкусными обоями с розовыми фламинго, вдоль лестницы висели семейные фотографии – по одной рамке на каждую ступеньку. Вот фотография моей матери и ее подруги Женевы Свит: девушки в белых платьях и с прическами сороковых годов обнимают друг друга за талии. Сделанный в день окончания школы снимок младшего брата моей матери, дяди Эдди, утонувшего в девятнадцать лет. Свадебные фотографии папы с мамой и бабушки с дедушкой. Мне почти стало жалко бабушку, торжественно стоявшую в атласном платье рядом с женихом, не ведая, что ей суждено потерять мужа, сына и внука, Энтони-младшего.

– Правда, интересно рассматривать старые фотографии? – спросила мать, увидев, что я стою на лестнице.

– Не особенно, – пожала я плечами.

До самого отъезда я нарочно сидела на диване, тупо уставившись в телевизор, односложно отвечала на вопросы бабушки и гримасничала от ее еды.

В автобусе мать начала болтать, какое у нее было детство и что если бы она могла что-то в себе изменить, то избавилась бы от робости. Бабушка хотела как лучше, но…

– …поэтому когда появился Тони и начал мне названивать, окружил таким вниманием, я просто не устояла…

– Какой сейчас смысл об этом говорить? – вздохнула я.

– Как, он тебе ничего не сказал? Я же поэтому и согласилась оставить тебя на неделю! Твой отец попросил о разводе, он от нас уходит.

Автобус с урчанием ехал по автостраде, везя нас домой. В голову мне словно напихали ваты.

– Глупость какая, – произнесла я наконец. – Зачем же он строил бассейн, если решил уйти?

Мать взяла меня за руку.

– Нам придется переехать? – спросила я.

– Нет, переезжает он. Уже переехал.

– Куда?

– В Нью-Джерси.

– А как же работа? Или Мэсикоттша тоже переезжает?

– Миссис Мэсикотт его уволила за интрижку с одной из ее жиличек. Она их застукала и пришла в ярость.

Минут пять мы молчали. Обивка кресла передо мной зарябила от слез.

– Забавно, – произнесла после молчания мать. – Ее не волновало, что у него жена и дочь, а новой любовницы не стерпела… У тебя есть вопросы?

– Кому достанется «Кадиллак»? – спросила я.

– Нам. Тебе и мне. Вот ирония судьбы, да?

– А можно, я все равно пойду к Джанет на девичник с ночевкой?

Неделю я плавала, выглядывая из воды при малейшем шуме. Всякий раз, когда звонила Джанет, я думала, что это папа.

В пятницу мать робко вышла к бассейну в пляжном халате, неся все необходимое – чашку чая, сигареты и спрей для носа. Она неловко открыла сетчатую дверцу, подошла к воде и попробовала ее краем мыска.

– Холодная, – пожаловалась она. Сбросив халат, мама чинно присела на плетеный стул. – Как хорошо… Вылези из воды, поговори со мной.

Я села на край бассейна, мокрая и нетерпеливая.

– Я как раз начала плавать свою норму, – сказала я. – Что ты хочешь?

– Ничего, просто твоей компании. Можно задать тебе вопрос?

– Ну?

– Так, обычная глупость… Мне просто интересно… Если бы ты меня не знала, если бы увидела впервые на улице, совсем незнакомую, как бы ты решила – я красивая или нет?

На ней был старый безвкусный раздельный купальник, который она начала носить, когда растолстела: верх в цветочек, белые трусы с юбочкой и валик синевато-белой жирной плоти между ними.

– Не знаю, – ответила я. – Наверное, ничего себе.

Она вглядывалась в мое лицо, ища правды. А правда, как я ее понимала, была в том, что папа не ушел бы, не будь мать Мисс Безнадегой.

– Правда ничего? – переспросила она.

– Ничего себе жирдяйка!

Ее губы задрожали. Мать потянулась за своим спреем.

– Боже, да я пошутила! – скривилась я. – Уже и шуток не понимаешь?

От папы пришло письмо с почтовым штемпелем Нью-Джерси – один тетрадный листок с обещаниями продолжать любить и платить алименты. Но не было ни слова объяснений, почему он плавал со мной всю неделю, не сказав мне правды, и как можно так сильно захотеть какую-то женщину, чтобы бросить нас. Я впервые обратила внимание на его манеру письма: неуверенные, слабые строки, совсем не похожие на папин характер. «Донна очень хочет с тобой познакомиться, – говорилось в письме, – как только момент будет подходящий».