Её единственная страсть

Глава 1

В доме раздавался только шум миксера – она вымешивала тесто для пирога. Ни малейшего ветерка; стояла та удушливая жара, которую Дендре не выносила, а Гидеон очень любил. Утерев пот со лба тыльной стороной ладони, она представила себе мужа в мастерской, одетого только в темно-синие плавки. Он всегда носил темно-синие, похожие на боксерские, трусы, летом на острове чаще всего в них и работал. Коренастый, мускулистый Гидеон, с капельками пота, выступившими во время лихорадочной работы над очередной картиной, тридцать лет спустя после их первой встречи все еще был предметом ее страсти.

Дендре отошла от кухонного стола и оглядела плоды своих утренних трудов: стеклянную миску молочно-белого картофельного супа с накрошенным зеленым луком; блюдо с мясом омаров в майонезе собственного приготовления с расположенными вокруг потрескавшимися оранжево-красными клешнями; длинную зеленую спаржу, сдобренную особой приправой; тарелку свежего салата-латука, подаваемого с соусом из рокфора; сырники с густым шоколадным муссом и сладким кремом. Это было ее произведением искусства – любимые блюда Гидеона, в приготовлении которых она достигла совершенства.

При виде всего этого Дендре ощутила гордость, однако только мысль о восторге Гидеона, когда он откроет холодильник, взволновала ее. В конце концов, она жила ради того, чтобы угождать мужу. В этом она находила и радость, и удовлетворение, в том числе эротическое. Закрыв дверцы холодильника, Дендре вернулась к миксеру, проверила качество теста и стала укладывать кружочки ананаса на дно квадратного противня.

Кухня, где пахло свежей выпечкой, корицей и кишмишем от пирога, была ее царством, и не единственным. Дендре являлась хозяйкой не только усадьбы на Файер-Айленде, но и на острове Гидра в Греции, а кроме того – их с Гидеоном трехэтажной квартиры в Нью-Йорке в Сохо.

Жизнь Дендре Пейленберг протекала в трех домах и двух мирах: мужа и собственном очень укромном мирке мечтаний и представлений о любви, которой ей хотелось бы от Гидеона. Фантазия, которой она тешила себя, и только. Она примирилась с тем, как он любит ее, вскоре после свадьбы. Это не мешало ей обожать его и принимать ту жизнь, какую он ей обеспечивал. Она чувствовала себя счастливой, несмотря на компромиссы.

Дендре услышала шум гидросамолета, потом увидела, как он летит над океаном, приближаясь. Гидросамолет описал над домом круг, другой: это означало, что пассажир или пассажиры хотят, чтобы их встретили.

– О черт, – произнесла Дендре, глядя поверх кухонной раковины в окно. И мысленно добавила: «Куда деваются девочки в самый ответственный момент?»

Гидеон никогда не встречал гидросамолет. Дети, когда оказывались дома, могли встретить, особенно если в гости прилетал человек малознакомый, как сейчас. Кого Гидеон пригласил на обед и забыл ее предупредить? Впрочем, здесь не было ничего удивительного. У Гидеона это было скорее нормой, он радушно зазывал гостей под влиянием минуты, а потом забывал о них. Итак, кого же? Коллекционера? Торговца картинами? Каких-нибудь весельчаков, которые будут его забавлять? Хорошенькую девицу, которая настолько возбудила в нем страсть, чтобы стать его музой, по крайней мере ненадолго? Кого-то из многочисленных друзей-художников? Очередного историка искусств? Наверняка не журналиста, пишущего об искусстве, – Хэвер Сэвидж поставил бы ее в известность. Знаменитый торговец общался с ней почти исключительно по этому поводу. Или прилетел сам Хэвер?

Но кто бы то ни был, встречать гидросамолет придется Дендре. Притом не закончив работы над ананасным пирогом. Какая досада! Особенно после того, как она мечтала все утро, что они с Гидеоном будут обедать только вдвоем. Напрасная надежда. Они почти никогда не обедали одни. В усадьбе Пейленбергов на Файер-Айленде всегда бывало много и еды, и людей. В доме постоянно жили три помощника и пара подручных Гидеона; двое слуг Дендре, незаменимый Юкио, исполнявший обязанности мажордома, и Китти, судомойка и кухарка (редко допускаемая на кухню), и наконец, три дочери – Дейзи, Пьета и Эмбер. Невозможно было представить, кто еще постучится в затянутую сеткой дверь и сядет вместе с ними за стол. Гостей всегда принимали радушно.

Этим утром Гидеон был особенно внимателен. Секс был неистово возбуждающим для обоих. Дендре всегда определяла, в каком настроении муж, по тому, как он овладевал ею поутру, что происходило почти всякий раз, когда они спали вместе. В это утро он был радостным, сильным в своем вожделении, бурлил живостью и энергией. Сказал ей, как иногда в минуты страсти: «Я всегда тебя буду любить больше, чем кого бы то ни было».

Дендре верила ему. Потому и пережила годы его измен. Она даже сочувствовала другим влюбленным в него женщинам, потому что хорошо их понимала – сама до сих пор пылала страстью к Гидеону, до сих пор была жертвой, как и все они, его неотразимости как мужчины и великого художника.

Дендре сознавала, что одержимо любит мужа и радостно принимает это как свою жизнь. Люди из мира искусства исподтишка посмеивались над ней: с их точки зрения, Дендре так и осталась заурядной еврейкой из Бруклина, простофилей, кухонной клушей, – но ее это нисколько не трогало. Мужчина, которого хотели все те изысканные дамы, принадлежал ей. Они были вынуждены заискивать перед ней, чтобы заполучить его, а не наоборот. В глазах всего мира она была женой художника, моделью, ее портреты висели в престижных музеях и на стенах жилищ коллекционеров на всех континентах. Уже только поэтому Дендре ощущала себя значительной личностью.

Гидросамолет прогудел над домом еще раз. Это было необычно. Дендре выключила миксер и схватила саронг Дейзи, висевший на спинке стула. Завернулась, чтобы прикрыть тело и скромный черный купальник, ее дневную одежду на Файер-Айленде. Сняла с вешалки на задней двери старую широкополую соломенную шляпу и небрежно нахлобучила поверх ярко-желтой косынки, покрывающей длинные, вьющиеся от природы волосы. Вышла из кухни на деревянную веранду, оглядела усадьбу в поисках кого-нибудь. Нигде не было ни единого признака жизни.

Она взяла одну из маленьких тележек, стоявших в ряд под верандой, и направилась по песку к шаткой деревянной пристани, где их гости высаживались с самолета или катера. Тележка предназначалась для посылок, которые могли прибыть на самолете.

Машин на Файер-Айленде не было. Люди и товары прибывали на частных или общественных паромах, которые пересекали бухту с Лонг-Айленда до многочисленных поселков, протянувшихся вдоль длинной, узкой полосы дюн, делавших этот остров прибежищем для отдыхающих ньюйоркцев. Самые богатые всегда прилетали и улетали самолетами. Однако как бы гости ни попадали на остров, и они, и местные жители ходили пешком к домам и обратно, таская за собой тележки с продуктами, багажом и прочими вещами.

Только постукивание колес о настил нарушало полную тишину. Горячие доски обжигали босые ноги, поэтому Дендре остановилась, взяла сандалии, которые держала в тележке, и обулась. Она прошла лишь небольшое расстояние, приблизилась к мастерской Гидеона, и вдруг, к большому удивлению, увидела, как оттуда вышел муж и побежал к пристани.

Он, казалось, светился от возбуждения. Светло-каштановые волосы, выгоревшие и смешанные с седыми прядями, блестели под солнцем, как и загорелое мускулистое, весьма привлекательное тело. Всем своим обликом он производил впечатление страстного, чувственного человека, которому ведомы и муки, и радости. Сила его страстей, жажда жизни были потрясающими, какими-то первобытными, тем более что на нем не было никакой одежды, кроме плавок. Но будь Гидеон даже в костюме с галстуком, от этого мало что изменилось бы. Вся суть этого замечательного человека и художника выражалась в его глазах – больших темно-карих, почти черных, искрящихся живостью и умом. Это были озорные, чувственные глаза, широко расставленные на большом, квадратном мужественном лице с прямым римским носом, выступающими скулами, ямочкой на правой щеке.

Дендре удалось на краткий миг взглянуть в них. Муж не обратил на нее внимания. Словно она была невидимкой. Это ее задело. Настолько сильно, что женщина остановилась и, онемев, стала смотреть, как он бежит. Потом вновь изгнала из мыслей выражение, которое много раз видела в глазах Гидеона: увлеченность преследованием другой. Соперницы. Повернув тележку, Дендре направилась обратно к дому заканчивать работу над ананасовым пирогом.

Прошло почти два часа, прежде чем Гидеон и Эдер рука об руку вошли в кухню к Дендре. Две дочери, Пьета и Эмбер, вернулись с пляжа с молодым человеком, флейтистом, который жил неподалеку от их усадьбы. Иногда Адам Сорел играл на флейте Гидеону в мастерской, когда художник работал. Пьета с Эмбер после краткого, но дружелюбного приветствия Эдер отняли у нее отца и потащили к Адаму.

Дендре улыбнулась Эдер с другого конца кухни и сказала:

– Ничего особенного, кроме хорошего обеда. Я рада, что вы смогли приехать, разделить его с нами.

Эдер ответила улыбкой, удивляясь самообладанию этой женщины. Неужели та не понимала, после того как они с Гидеоном открыто демонстрировали привязанность друг к другу, что у них серьезные любовные отношения? Эдер не могла решить: или Дендре потрясающе держится в руках, или на самом деле гораздо умнее, чем кажется? Или жена надеется, что этот роман скоро кончится, как и все остальные? Такому, сказала себе Эдер, не бывать.

О жене Гидеона Эдер вспоминала не так уж часто. Но сегодня она поймала себя на том, что оценивает соперницу. У Дендре было отличное тело, очень соблазнительное и удивительно молодое для женщины ее возраста. На несколько секунд Эдер представила ее себе без черного купальника – и Гидеона, с вожделением склонившегося над этим телом. И тут же выбросила эту картину из головы. Дендре существовала для Эдер как почти невидимая жена. Ее лицо с длинным аристократическим носом выглядело скорее интересным, чем красивым. Однако темные, почти черные миндалевидные глаза, полные ума и страсти, казались Эдер застывшими. Будучи женой выдающегося человека, она оставалась одной из представительниц среднего класса, весьма ограниченной духовно. Впечатляющие широкие скулы, красивые чувственные губы, длинная, стройная шея – все, по мнению Эдер, сводил на нет недостаток вкуса. Эдер находила у Дендре какой-то извращенный снобизм и тщательно маскируемую надменность. Миссис Пейленберг пренебрегала косметикой, этикетками модельеров, всяческим – пусть самым умеренным – шиком Пятой авеню. По-прежнему одевалась и выглядела как заурядная жительница Бруклина, хотя картины ее мужа приносили миллионы долларов.

Эдер почувствовала жалость к Дендре Пейленберг. Все в этой женщине казалось трогательным: рабская покорность Гидеону, всепоглощающая любовь к мужу, обожание домашних дел, в которых Эдер видела западню, губительную для личности. То, как она вела себя с Гидеоном на людях, раздражало Эдер, как и всех людей из мира искусства, – для Дендре он был просто мужем, а не гением. Жена-мещанка не пыталась и не могла стать его истинной музой. Эдер это вполне устраивало, – она не испытывала ни малейшего желания быть хозяйкой и матерью. У Эдер сложились именно те отношения с Гидеоном, как ей хотелось. Они удовлетворяли запросы и обогащали жизнь друг друга. Их объединяли секс и ум, страсть к величию в искусстве. Не майонез собственного приготовления.

Поглядев с другого конца кухни на одиноко стоявшую Эдер, сиявшую красотой и тем румянцем, какой появляется у женщин после занятий любовью, Дендре впервые осознала, что эта светская дама, хищница, интеллектуалка, способна дать Гидеону то, чего она сама предложить не может. Несколько секунд женщины глядели друг другу в глаза, и Дендре ощутила безразличие Эдер. Она, жена Гидеона, не являлась даже соперницей, от которой нужно избавиться, просто вещью, которая не стоит внимания.

Дендре отвела взгляд, сделав вид, что ей необходимо пойти за чем-то в кладовую. Потребовалось волевое усилие, чтобы не утратить самообладания и не выбежать из кухни, – она уловила во взгляде Эдер недоумение, что Гидеон может любить и такую женщину.

В кладовой Дендре села на колоду для рубки мяса, закрыла ладонями лицо и начала глубоко дышать, пытаясь взять себя в руки. Потом сосредоточилась на мысли, которая спасала ее всякий раз, когда в их жизнь входила другая женщина: любовница – не жена, а она является женой Гидеона Пейленберга. Женщиной, без которой он не может жить.

Дендре посидела в кладовой несколько минут, бесстрастно думая об Эдер Корнинг. Тот взгляд вывел ее из равновесия. Он каким-то образом разрушил ее оборону, отрицание того, кем является эта женщина и как глубоко она вошла в их жизнь.

Она вспомнила, как впервые увидела роскошную, изысканную Эдер Корнинг в одном из художественных салонов, где Пейленберги вращались задолго до знакомства с ней. Дендре издали наблюдала за этой выпускницей Беннингтонского колледжа, которая большую часть жизни изучала изобразительное искусство и близко знала блестящих художников и скульпторов. Она была многообещающим искусствоведом и весьма незаурядной личностью. Эдер обладала острым умом, характером, в котором сочетались глубокая проницательность и уверенность в себе, соблазнительной чувственностью, независимостью – всем, что волновало многих незаурядных мужчин. Тех, кто ее интересовал, она всегда заполучала и оставалась верна очередному другу, пока тот обогащал ее жизнь, а потом, когда он становился обузой, бросала…

Долгое время Дендре завидовала Эдер, потому что внимания признанной красавицы жадно добивались множество поклонников, хотя было известно, что у нее есть склонность к пожилым мужчинам большого таланта и творческой мощи. В мире искусства она играла значительную роль и затмевала многих своих коллег.

Дендре считала эту дочь вашингтонского сенатора высокомерной. Было известно, что Эдер богата, владеет немалой частью семейного состояния, что позволяло ей жить, как хочется. Сейчас она как будто бы хотела быть любовницей и музой Гидеона. Сидя в кладовке, Дендре думала о том, что эта молодая, сексуальная интеллектуалка обладает всем, что восхищает Гидеона, чего ему хочется и чего он не находит ни в жене, ни в кратких любовных связях. Гидеон влюбился в эту женщину, ввел ее в свой дом, в их семейную жизнь.

Итак, она это поняла! Прерывисто вздохнув, Дендре словно задернула шторку в сознании, закрыв только что увиденное. Ей всегда удавалось не замечать самых неприятных вторжений в ее жизнь.

Вернувшись на кухню, Дендре увидела Гидеона в окружении двух дочерей и Эдер. Адам играл на флейте. Гидеон любил своих девочек. Они были так похожи на отца, что пребывание с детьми доставляло ему радость. Правда, мое быть и строгим, когда требовалось. Теперь он поглаживал по щеке Пьету. Эмбер взяла его кисть, поцеловала, потом обвила руку отца вокруг своей талии и прижалась к нему. Это была минута нежности, словно бы заполнившей комнату. Впрочем, все эмоции Гидеона имели подобное свойство.

Счастливая компания не заметила ее возвращения, во всяком случае, никто не подал виду. Дендре наблюдала, как Гидеон оторвался от дочерей; взял Эдер за руку и притянул вплотную к себе. Погладил подругу по голове, глянул ей в глаза. Дендре заметила в муже искру возбуждения – страсти к Эдер. И еще раз сказала себе, что Гидеон никогда ее не оставит. Она опора его жизни.

Девочки уже привыкли видеть Эдер рядом с отцом, поэтому находили в порядке вещий то, что он ее обнимает. Вряд ли они не догадывались об отношениях отца с другими женщинами, которые в течение долгого времени то появлялись в их жизни, то исчезали. Они, подобно ему, были очарованы Эдер. Молодая дама представляла собой воплощение изысканности, успеха, шика – всего, о чем мечтают большинство девушек, – ценностей, которые были несомненны для них, но для их матери несущественны. Пьета, самая младшая, откровенно преклонялась перед Эдер; двадцатидвухлетняя Дейзи была ослеплена ее красотой и умом; двадцатичетырехлетняя Эмбер видела в Эдер утонченную женщину и сама стремилась стать такой.

Девочки любили Дендре; мать олицетворяла собой дом, заботилась о них, как в свое время о ней заботилась ее мать. Но они были и дочерьми своего отца, притом во всех отношениях больше походили на Гидеона. Благодаря таланту отца они получили известность и богатство, были способны начать самостоятельную жизнь, имея все, чего у родителей не было в юности. Интересные девушки, они каждая по-своему собирались добиться успеха, как это сделал отец и делала Эдер. И понятно, что они радовались ее присутствию.

– Обед готов, – объявила Дендре. Группа распалась, и все направились в столовую.

Бросив в кипящую воду спагетти домашнего изготовления, Дендре вновь ощутила, что держит в руках свое счастье. Гидеон и девочки ждали, что их накормит хозяйка дома. Она улыбнулась, вспомнив свою поговорку: «Любовница – это не жена».

Гидеон встал рядом с Дендре, снял с нее косынку, поправил пряди ее волос. Она повернулась к мужу, подалась вперед и поцеловала его. Он взял с рабочего стола чайное полотенце, утер пот с ее лица и любовно погладил по плечу. Просунул руку под купальник, погладил ее голую грудь, потом зад. Ему всегда нравилось ее тело, но он перестал писать портреты жены уже давно, с тех пор как из его любви к ней ушла страсть.

Гидеон отошел на несколько шагов от жены. Он ощущал в себе ту ауру радости, возбуждения и силы, которую любил носить, как король свою мантию. Ему хотелось ощущать полноту жизни еще острее, и это чувство давала ему Эдер, ее страсть и ум – а не жена с ее спагетти. Дендре давала ему нечто иное – семейную жизнь, помеху творчеству, – и это угнетало, душило его.

– Целый день трудишься до изнеможения над стряпней… такая жарища… зачем?

У Дендре хватило ума не ответить «ради тебя».

– Где Китти и Юкио? Наверно, дала им выходной?

– Нет, – отозвался Юкио.

Гидеон обернулся и увидел его и Китти, слуг Дендре. За ними в кухню вошли его помощники.

– Мы установили на пляже обеденный павильон. Стол накрыт, вино охладили, и мы пришли сказать, что обед подан.

Все потянулись за тарелками, чтобы взять их на пляж.

Гидеон пришел в восторг. Он обожал обедать в кругу семьи и друзей под навесом из тростника у кромки воды. Он предвкушал один из тех долгих, неторопливых обедов, после которых так славно полежать на песке или погулять по пляжу. Особой радостью являлось присутствие Эдер. Он намеревался уйти с ней подальше, поплавать в океане, заняться сексом и полежать в объятиях друг друга на песке у самой воды, чтобы их обдавало волнами. Он был без ума от Эдер. И она от него.

Несколько секунд Гидеон разглядывал жену. Язык ее телодвижений был утонченным, сдержанным. В нем была бодрость молодости, некоторая внешняя холодность, предполагавшая горящий внутри огонь. То, как Дендре пользовалась этим языком, нравилось ему до сих пор. Лицо некрасивое, но интересное. Когда-то эти черты волновали его сокрытыми глубинами ее характера. Теперь он знал, что там, в глубине, самоотверженная преданность и любовь к нему и дочерям, полная покорность его славе и богатству. Вся жизнь Дендре была сосредоточена на нем. Гидеону когда-то это очень нравилось. Теперь только раздражало.

Гидеон отнес в павильон большое блюдо спагетти. Жара и влажность по-прежнему были гнетущими, но обед проходил в трех футах от воды, и легкий ветерок, волны, подкатывавшиеся почти к ногам, приносили какое-то облегчение. Дендре села в конце стола, Гидеон во главе, и обед начался.

Дендре смотрела через стол на мужа. Он выглядел очень молодым, полным жизни, воздух был наэлектризован его присутствием. Он мог быть очень забавным и во время обеда вызвал всеобщий смех, рассказав пару историй из мира искусств. Адам играл на флейте. А Эдер! Она сияла красотой и чувственностью, носила купальный костюм, как матадор свой плащ. Вдоль кромки воды прогуливались несколько человек из Сосен, небольшого поселка, расположенного южнее; они вежливо, с некоторым благоговением при виде великого человека спросили, можно ли сфотографировать их застолье. К удивлению Дендре, Гидеон дал согласие и спросил, пришлют ли ему фотографию. Те пришли в полный восторг.

Большая часть компании, пресыщенная едой, вином и весельем, задремала на песке под пляжными зонтами. Эдер и Гидеон пошли прогуляться по берегу. Вернулись они в павильон, где Дендре подавала чай и пирожные, уже в сумерках. Их долгое отсутствие не вызвало беспокойства ни у жены Гидеона, ни у других. Все привыкли к исчезновениям и появлениям великого художника.

Шум гидросамолета заставил Эдер прекратить чаепитие. Последовало торопливое прощание, поцелуи некоторых гостей, «спасибо» хозяйке за превосходное угощение. Гидеон и все три дочери Пейленбергов сопровождали Эдер по узкому острову к бухте, где самолет ждал ее, чтобы доставить обратно в Нью-Йорк.

В самолете Эдер погрузилась в полусон. Расслабленная, томная, она вызвала в воображении занятия любовью с Гидеоном в его мастерской и на пляже. Гудение самолета убаюкивало ее и вызывало желание. Эдер затрепетала от возбуждения, ощутив, как по телу прошла волна страсти. Ей захотелось испытать экстаз еще раз.

Близость с Гидеоном давала ей настолько острое удовольствие, что спуститься с этих высот было нелегко. Поэтому в темноте открытой кабины Эдер вновь и вновь переживала каждый миг их дневных занятий любовью. Она впилась зубами в тыльную сторону ладони, чтобы подавить сладострастный вскрик, напрягшись всем телом, задержала дыхание, содрогнулась еще раз, и все было кончено. Наконец-то она спустилась из сексуальной нирваны. Великолепный оргазм без Гидеона был своего рода гарантией, что она не зависит от него даже в этом.

Гидеон был самым могучим мужчиной из всех, кого она знала. Он съедал своих женщин и выплевывал, не задумываясь над тем, что делает, а Эдер не хотела, чтобы ее использовали таким образом. У Гидеона была только одна настоящая любовь, одна подлинная страсть – его работа. Эдер говорила с Гидеоном на эту тему, и он признал, что это правда. Всех женщин мира он мог бы принести на алтарь своего творчества.

Эдер рассмеялась в темноте. Она чувствовала себя не менее сильной, чем он. Вдвоем они удовлетворяли страсть и интеллектуальные запросы друг друга, упивались своей независимостью и понимали один другого, как никто на свете. Для них никогда не кончится вечная игра мужчины и женщины в кошки-мышки. Эта игра была вдохновляющей и опасной, потому что ставки в ней были высоки: эрос, любовь и сверх-я.

Глава 2

Дендре, разумеется, сидела за столиком номер один в цокольном этаже музея Гуггенхайма. Никогда музей не выглядел так великолепно, так оживленно, как в тот вечер, когда общественность чествовала Гидеона Пейленберга ретроспективной выставкой его работ. Потребовалось три года, чтобы организовать выставку, и несколько недель, чтобы установить освещение: подчеркнуть достоинства каждой картины, коллажа, каждой скульптуры. Мягкий, неяркий свет в нескольких дюймах над полом, чтобы можно было ходить, а выше темнота усиливали впечатление. Здесь царила атмосфера гения Пейленберга. Цокольный этаж, где гости вернисажа ужинали и вели непринужденную беседу, был освещен тысячами мерцающих свечей.

Как и требовал протокол, Дендре предупредили о том, что ей предстояло услышать. Государственный департамент и видные представители мира искусства заботились, чтобы официальные мероприятия проходили гладко. Однако когда ее мужа вызвали для получения ордена Почета из рук президента Соединенных Штатов за вклад в американское искусство, Дендре почему-то удивило, что ему нужно встать и идти к круглому помосту. Все присутствующие поднялись и устроили Гидеону долгую овацию. Раздавались топот и крики «браво!». Вдруг в ее сознании возник протест: «Гидеон, этот орден настолько же мой, насколько и твой, тварь ты этакая!» Это было совершенно несовместимо с ролью жены художника и потрясло Дендре.

Откуда этот яростный протест? Правительства многих стран удостоили мастера почестей, тем более не в новинку были блестящие выставки, восторг зрителей и художественной общественности. Однако до этого вечера художник уклонялся от приемов, выражал свое сожаление по поводу невозможности участвовать в очередной церемонии и присылал своего агента Хэвера Сэвиджа получать от его имени всевозможные награды. Дело было не только в том, что Гидеон презирал светскую сторону жизни мира искусства – художник знал себе цену, знал меру своего вклада в современное искусство и считал, что может плодотворнее использовать свои силы и время, нежели очаровывать людей, которые восхваляли его.

Дендре всегда восхищалась этой сдержанностью мужа. Теперь, на этом весьма людном мероприятии, где из рук главы государства Гидеон принимал награду, она чувствовала себя униженной его самомнением, его оглушительным успехом.