Киллер и Килиманджаро
- -
- 100%
- +
Я пощелкал фотографии на компьютере. Оперуполномоченные по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, борзые, непуганые. И старый знакомый – участковый Гусейнов. Улыбка привалена щетинистой глыбой щеки. Мешки под глазами клонят голову к земле.
Всё понятно – я вытащил флешку, расколол ножкой стула и расплавил зажигалкой чип памяти.
– Что-то не так?
– Предпочитаю бумажные носители.
Воин облегченно крякнул и расстегнул передо мной сумку. Я был единственным, кто не боялся стрелять в мусоров. Где бы он нашел других исполнителей?
Я тут же засучил рукава. Старшего лейтенанта Кинаха я расстрелял в подъезде, а капитана Марченко – в автомобильной пробке.
Гусейнов? Самая легкая цель, к тому же под боком. Никуда не денется до завтра.
На следующий день он сам позвонил мне. Забил стрелку в кафе. Мне было так смешно, что я не мог ему отказать.
Кафе «Усама» – русский теремок с бизонами у входа. Всё, что душа пожелает. Суши, пицца, шашлык. Банкеты, креветки, караоке. И, конечно, счастливые часы: после третьего пива коктейль в подарок.
Гусейнов сидел за дальним столиком – напряженный, несчастный, без пива. Я присел напротив и почувствовал яйцами дуло Макарова.
– Завалишь? – ухмыльнулся я. – Здесь?
Гусейнов молча смотрел на меня, изучал, приценивался.
– Помнишь, как я тебя отделал? – зачем-то напомнил он.
Да, я помнил, как мы дрались в школе. Скользкий пол, натертый парафином. Кольцо одноклассников – Витя Бур, Будённый, Лёха Бес… Мои друзья, моя братва, теперь – свирепая толпа, готовая разорвать на части. Толчки, рёв, требования крови. «Понеслась!..» Я начал неплохо, покрутил мельницу, сблизился и опрокинул Гусейнова. Лежачих не бьют? «Костыляй! – подсказывали мне. – Добивай!» Надо было послушаться. Шкет поднялся, смахнул слезы и прыгнул блохой, головой вперед… Потемнело, зазвенело, нос потяжелел как гиря. Я согнулся и увидел кровь – на руках, на одежде, на паркете. Гусь добавил еще, слабо, нерешительно, а потом послышался вопль завуча Любочки. Дети разбежались, меня завели в класс и запрокинули голову, чтобы текло внутрь, а не наружу…
Я облажался по полной. Хорошо, что Полина Леонтьевна не была свидетелем моего унижения. Она пришла работать в школу позже, когда мы перешли в следующий класс.
– Ты был на год старше… – сыпнул соли Гусейнов.
Хуже не придумаешь. Малолетки – все равно что девочки. Им нельзя уступать в принципе, иначе песенка спета. Ты станешь козленочком. И тебя будут опускать все подряд, даже самые дрыщи.
– Как насчет реванша?
Бить или не бить? Было очевидно, что я сильнее Гусейнова. Но кому я должен был это доказывать? Школа закончилась, мой позор остался в прошлом. Уже ничего не изменишь.
– Я могу предложить больше, – сказал Гусейнов.
– Вряд ли.
– Отвечаю. Я стою дороже, чем они заплатили. В разы. Разве ты не видишь перспективы?
Я и вправду не видел.
– Сейчас я строю империю. Пока еще кот наплакал – пара-тройка участков. Но для начала сгодится. А если со мной будут такие, как ты, дело пойдет быстрее…
– Откуда дровишки?
Гусейнов вернул пистолет в кобуру. Видимо, решил, что мы договорились.
– Харьков – торговый город… Знаешь, сколько на районе стихийных рынков? И все отстегивают за крышу. А куда деваться?
– Я не работаю за копейки.
– Поверь, это не копейки, – участковый чуть понизил голос. – А есть еще тема с наркотиками. Можно сделать миллионы. Можно жить и припевать. Обеспечить себя, своих детей…
У меня не было детей. Полина Леонтьевна очень хотела, но не могла. Чтобы она не унывала, мне приходилось играть роль не только мужа, но и ребенка.
– Станем хозяевами. Ведь это наш район, наша земля! Мы будем управлять наркотрафиком и устанавливать таксу! Мы…
Гусейнов увлекся. Он кричал чересчур громко. К нам повернулись недовольные жлобские морды со своими подругами, молодыми и не очень, клонами Таисии Повалий28. Циркулярки наизготовку – если что, завизжат, запилят любого.
На шум подплыл официант, груженный икрой и шампанским.
Я перевернул столик секундой ранее. Прыгнул щучкой в сторону.
Перед глазами заплясали белые кроссовки, остроносые туфли и шпильки.
Участковый так и не выстрелил.
– Всем сидеть! – орал он, размахивая пистолетом. – Сохранять спокойствие!
В «Усаме» Гусейнова знали и уважали. Посетители вернулись на свои места. Заиграла песня француженки Заз29.
– Ладно, – сказал я участковому, – уговорил…
– Так бы сразу…
На радостях он завибрировал подбородками.
Почему я передумал? Во-первых, я убедился, что Гусейнов крепкий орешек. Хоть фараон и фанфарон, ему можно было довериться. А во-вторых, мне нужна была постоянная работа. Я загорал месяцами, иногда годами в ожидании заказов. К сожалению, в стране перестали убивать. Еще этот кризис. Чтобы просуществовать, приходилось заниматься недвижимостью. Я сильно рисковал, потому что был заложником нотариусов, архитекторов, инвентаризаторов. Однажды я чуть не угодил за решетку вместе с бандой черных риелторов.
В общем, пора было завязывать с фрилансом30. Пока мое копье не затупилось и не заржавело. Гусейнов обещал практику, стабильность, а дальше всё зависело от меня – золотые или какие-то другие горы.
– Водки, – сказал участковый официанту, так и не открыв меню, – И чё-нибудь русского, картошки, селедки. Как всегда… Вепрево колено? Тащи свое колено.
Он посмотрел на меня:
– Или ты хочешь суши?
Я не хотел суши. Я думал о Кошеле, об ответном ходе. Маловероятно, что Воин Селифонтов нанял дублера, но я все равно побросал лассо взгляда на посетителей. Мажоры сельского разлива, хамоватые аристократы, вчерашние короли подворотен. Шмары-манекены: шик, блеск, пустота. И немного пузатой мелочи, перекормленной пиццей и кока-колой. Никого подозрительного, если не считать официанта. Слишком умные глаза, полускрытые густыми черными бровями.
– Официант – сволочь, – прочитал мои мысли Гусейнов. – Мог бы поторопиться. Вот не дам разок чаевых…
За окном остановилась убитая «копейка». Водитель долго не выходил из машины. Я обратил внимание участкового.
– Я его знаю, – сказал он, – Гера Шимко, поджигатель.
– Как это поджигатель?
– Классовая война… Поджёг жену за то, что ушла к банкиру. Сгорела заживо, так и не сняла шубу. Потом настал черед банка. Потом «Барабашовки». Теперь хочет спалить «Усаму»…
Гусейнов хитро подмигнул мне.
– Но я ему запретил. Пока…
Наконец принесли. Мы выпили, закусили и повторили. Каждая рюмка приближала Гусейнова. В конце концов мы сблизились так, что стало тесно и душно.
– Давай проветримся, – предложил Гусейнов.
А может, предложил я.
Мы шли по разграффиченной улице Гоголя, ветхой, кирхой31. Кислотные комиксы на стенах. Гоголь-моголь. Зомби-война. Бодрый Вакула, похожий на солиста «Гоголя Бордэлло»32, красавица Оксана, которая стала летчицей. Черевички и сапоги, шинель и пиджак…
– По-любому, надо свергнуть Кошеля. И ты, Брут, займешься этим.
Брут расплывчато кивнул Кассию.
– Есть одна коза. Зависает в картинной галерее. Готова на всё ради меня. И попарит, и спать уложит. Накормит собой, напоит, как положено. Любовь – пленительное чувство. Это тебе не картошка. Хотя тоже раком…
Гусейнов игриво задел меня локтем.
– Я ей: у меня есть жена, дети. Не беда – буду любовницей. Так и любовница есть!
– Да, сложно…
– И не говори. Будто нет других мужиков. У них там вояки служат, летчики летают. Нашла бы себе офицерчика. Так нет же, что-то во мне нашла…
Он вопросительно посмотрел на меня, но я пожал плечами.
– Конечно, у меня водятся бабки. Купил ей шкаф-купе, еще какие-то побрякушки. Думаешь, поэтому меня любит?
– Не думаю.
– И я не думаю. Все-таки есть во мне какой-то стержень. Шест, на котором они крутятся, раздеваются.
Я не мог понять, злится Гусейнов или радуется.
– Честное слово, достали своим стриптизом. Отдамся, но не сейчас, не сразу. Сперва ужин, шампанское, свечи. Медленно, под «юбейбистап»33, шмотки, тряпки, лифчики, трусики. А оно мне надо? Много нам, мужикам, надо?..
Я промолчал.
– Хотели меня повысить в райотдел, дать майора, но я отказался. Лучше на свежем воздухе, чем в кабинетах. Жена не понимает, что не в должности счастье. На столе авокадо, ананасы за семьсот рублей. Фуа-гра, улитки – в кастрюльке из «Парижа»34. Так нет же, ей мало.
– Как её найти? – прервал я Гусейнова.
– Кого? Однокозову? Видел «анимэ»? Тогда её узнаешь. Её Викой зовут. Вика-Вика-Виктория, печальная история…
Гусейнов ухмыльнулся.
– Короче, делай с ней что хочешь, но Кошеля грохни. Если не вынь, то положь.
План был верняковый: Кошеля, любителя побулькать кальяном на свежем воздухе, можно было достать снайперской пулей с башни художественного музея.
– Однокозова всё устроит, – сказал Гусейнов. – Только выстрели – и конопляная империя наша. Мы будем править вдвоем, вместе, как Путин и Медведев. Почему нет? Чем мы хуже? Я президент, а ты премьер. Или наоборот. Кошель слаб, он неспособен разобраться даже с местными калмыками.
Я промолчал. В свое время я тоже не справился с одним калмыком.
– Ты прикинь, какие там урожаи. Да мы просто завалим рынок нашим товаром. Тридцать пять тысяч одних курьеров. Город будет наш. Что там город – вся страна…
Империя участкового разрасталась. Он уже был королем, причем козырным. А меня произвел в фельдмаршалы.
Хлестаковщина закончилась у отеля «Чичиков». Гусейнов поскользнулся, прикусил язык и указал на свой грязно-серебристый «форестер».35
– Не знаю, как ты, а я давно хочу поменять тачку.
Тут наши пути разошлись. Гусейнов поскрипел по улице Скрипника, а меня понесло через сквер Победы с Зеркальной струей и бронзовыми героями-комсомольцами – по Мироносицкой. Как обычно, я остановился на удачу перед монументальным зданием украинских кагэбистов.
Рано утром я попрощался с Полиной Леонтьевной и поехал в Чугуев на экскурсионном автобусе. Уже к вечеру калмыцкие сабли порубали виноградник Кошеля. Золотое поле стало красным, и рогатые полумесяцы отразились в кровавых лужах36.
Всё время лил холодный осенний дождь, я промочил ноги и простудился.
7. По реке плывет утюг из города Чугуева…
Кошеля защищала стена дождя. Ветер расплескивал серые акварельные тучи, и грязные потоки струились вниз, на площадь, посреди которой безногий Ленин на тележке искал свои утюги.
«По реке плывет утюг из города Чугуева…»37 Вот уж точно – картина Репина «Приплыли»38.
Битый час я обнимал винтовку Драгунова в бывшем корпусе уланского полка, теперь – художественной галерее, надеясь, что распогодится, что оцинкованное ведро над городом наконец-то перевернется и покатится со склона – в Ногайскую сторону. Но видимость не улучшалась. В такое ненастье даже пули не летают.
А всё начиналось неплохо. Солнце запуталось в тучах, но все равно было еще довольно светло. После посещения музея великого художника, спрятанного в одном из домов отставных, казенных казаков, после знакомства с сокровищами – жуком для снятия обуви и портретом лукавой Марианны Веревкиной39, наш автобус остановился на Александровском плацу, где когда-то проводились парады и экзекуции. На одной стороне шарообразный собор с утонченными колоннами, на другой – скромный путевый дворец царя. Совсем рядом притаился обрыв. Над пропастью я понял, почему именно Чугуев столетиями был пограничной крепостью.
По дороге к П-образному зданию военных штабов традиционный репинизм неожиданно сменился фовизмом40. Небо одичало, брызнуло ярким чистым светом, подожгло листья на деревьях. Сразу же налетел ветер и сорвал, закрутил желтые и красные огоньки. Краски смазались и смешались, но не успели мы зайти в художественный музей, как потемнело и полило сверху.
В толпе народа я плавал как рыба. Туда-сюда, мимо кассы с сувенирами. Привлекал к себе внимание, выпячивал сумку. Когда нарисовалась она, я вынырнул навстречу. Гусейнов сказал, что я её сразу узнаю, что она похожа на «анимэ». Действительно. Это была Однокозова. Наша Однокозова. Тонкая, хрупкая, зато глаза-блюдца и волосы Горгоны.
Ну а дальше по нотам:
«Вам придется оставить сумку».
«Но там ценные вещи…»
«Мы за нею присмотрим».
И отнесем наверх, в двухъярусную башню над смотровой площадкой, где когда-то занимался военный топограф Илюша Репин. Откуда вся рубаха города, чуга41, как на ладони – и Генеральская гора, и гора Гридина, и еще семьдесят семь холмов, излучины Чуговки и Северского Донца, зеленые от тропической пистии42. И ангары военного аэродрома с «Ан-Ту-Анами» и «МиГами43». И, конечно же – дом-крепость Кошеля. После обеда хозяин всегда курит кальян на балконе – невидимый снизу, неуязвимый, охраняемый бойцами с пищалями и всяким ружьем.
Пока Кошель обедал, я слонялся по залу декоративно-прикладного искусства. Всевозможная керамика, глиняные куклы Деньшиной и Кошкиной, расписные ложки и шкатулки отовсюду – Палех, Холуй, Федоскино, Мстёра. Фигурки из моржового клыка, оружие из бивня мамонта…
«А за ним плывет утюг из села Неверово…»44 Очень интересно…
Я незаметно отстал от экскурсовода и выскользнул в коридор, обвешанный современным экспрессионизмом. Однокозова ждала меня на ступеньках, провела наверх.
– Побыстрее, – она указала на сумку, – а то пропустишь всю экскурсию.
– Странно. Почему в галерее имени Репина нет картин самого Репина?
Однокозова не ответила, ускакала вниз.
Я собрал винтовку, присоединил оптику, магазин и глушитель. Ливень никак не унимался. А на том берегу Кошель, наверное, уже докуривал кальян и допивал травяной чай.
Я еще раз посмотрел в его сторону, помотал головой и вдруг увидел, как на площадь гагатовыми четками вывалились джипы. Большие танки с короткими стволами, они подползли к штабам и замерли возле памятника Ленину.
– Бросай! – прокричала Однокозова, когда я попытался разобрать и спрятать винтовку. – Бежим. Нас. Раскрыли.
Её глаза стали еще больше, а на голове зашевелился змеиный клубок. Мы скатились по лестнице, сбили с ног охранника и побежали – по коридорам с высокими белыми потолками и голыми стенами, мимо массивных деревянных дверей, еще сырых, нелакированных – полетели на свет в конце туннеля, который слабо лился через арочное окно.
– Сюда, – выдохнула Однокозова, врезаясь в дверь плечом. – Помоги. Открыть!
Дверь не поддавалась, видимо, набухла от дождя.
– Может, она закрыта на ключ?
– Нет!
Топот, голоса погони – всё ближе, всё громче.
– Осторожно, Биембель, он вооружен и опасен…
– Зер-зев?45…
«Биембель?»
Я толкнул дверь из последних сил. И она приоткрылась. Выдавил себя на улицу, шлепнулся прямо в лужу. Однокозова ринулась следом, но было поздно – её схватили за ноги и затащили назад.
– Халун менд46!
Я обернулся – не менты и не кошелевцы. Раскосые глаза, пухлые лица. Потомки калмыцкой Орды, которая стояла на страже империи в Белгороде, а после Азовского похода Петра Великого, переселилась в городище Чугуево. Долгое время калмыки считались лучшими вояками, чем казаки, поэтому получали вдвое больше. Но позже, когда жалование уравняли, обиделись и удалились в свои улусы. Их можно понять. Крещеная часть племени осталась в Осиновке, рядом с семьей Репина47, где объезжала диких лошадей и выделывала шубы из овчины.
– Мент хэллун…
Я поднялся и почавкал замшевыми кроссовками к главному калмыку, одетому не по погоде – в дорогой мутоновый полушубок с Барабашовского рынка. В руках он держал кривую саблю, по которой давно плакал Краеведческий музей.
Сонная восковая маска ожила и выплюнула улыбку. Мурза Харин навалился медведем. Сдавил как родного, скомкал в объятиях.
И с каких пор мы такие друзья?
Харин несколько раз переходил мне дорогу. А когда его запрессинговали, пообещал нарезать гондонов из моих кишок.
– Андрей-кагэбист очень звонил, – прошипел Харин на ухо, – просил помочь зятю-свояку. И я прилетел свистун-стрелой, чтобы помочь… а потом взять твои легкие, печень и почки, сварить дотур48 и съесть!
Мурза безобразно заржал, а я задумался над его словами. По несчастью или к счастью, Андрей Вовкобой, родной брат Полины Леонтьевны, работал в Службе безопасности Украины.
– Гзи-гзи-гзэо49, – подпевала цепочка калмыков.
– Шибко бегаешь, Валера, – в дверях показалась голова половецкой бабы с ракушками вместо глаз.
Биембель – новый калмык. Конечно, он не был бабой. Не так давно мы сошлись как мужчина с мужчиной – в страшном поединке. И он взял верх, ранил, но не добил.
– Ну, Биембеля ты знаешь, – перехватил мой взгляд Харин. – Знакомься, моя десница – Бухарин. А это Немаев, Бадмаев, Харламов и Чегодаев… Непобедимый борец Джиргал, меткий стрелок Кобин и Ока Иванович, он уворачивается от пуль. Смотрел «Матрицу»50?
Я кивнул, размазал по лицу капли дождя и пота.
– Ты меня пойми. Хорошо всё, что быстро, кроме смерти. Поехали, порвем «матрицу» этому Кошелю. Уралан51!
– Ура-а-а! – раздался древний калмыцкий клич.
Меня подхватили под руки и повели к табуну лошадей одной вороной породы. Калмыки повскакивали в седла джипов, зафыркали двигателями.
– Биембель, черт нерусский, это наш джэбе52!
– Не, моя джэбе!
– Слезай, кому сказано!
Харин и Бухарин попытались вытащить Биембеля из внедорожника, но тот лягнул их каблуками туфлей и захлопнул дверь. Повернул ключ зажигания, опустил стекло и высунулся из окна:
– Билдгд йов!53
Сабля мурзы прошла сквозь шею Биембеля и лязгнула о дверцу машины. Голова колобком покатилась по асфальту.
– Шакал… – сказал Бухарин, отфутболив голову и вышвырнув тело, – не мог выучить свой джэбе.
Бухарин сел за руль, Харин справа, я сзади. Развязал шнурки, снял кроссовки – носки хоть выкручивай.
– И-и-ы-ыгррр! – они снова заржали, но не с меня.
На зеркале висел чей-то скальп. Мурза раскачал его пальцем.
– Ты баран, – беззлобно сказал он Бухарину. – Это не наша машина.
– Теперь наша…
«Теперь наша машина» свернула перед арками торговых рядов и поплыла утюгом вдоль трехглазых линейных домиков военных поселян. Джипы шли по волнам, полоща зубы бамперов. В хвосте пристроился милицейский бобик.
– Сейчас начнется, – предвкушал мурза. – Матрица-Перезагрузка! Матрица-Революция! Восстание калмыков…
Увы, для него всё кончилось в самом начале. Как и для Бухарина. Пулеметы накормили их свинцом до отвала. Тут же взорвался внедорожник с Немаевым и Бадмаевым. Менты моментально включили задний ход. Откуда-то сбоку защелкал винтовкой Кобин. Из укрытия на авось выскочил Ока Иванович, крутнулся и улегся, так и не поняв, где амбразура. А Джиргал, борясь с тенью, уносил с поля боя простреленные ноги.
Джипы пылали как дрова, пахло порохом, железом и горелым мясом – кисловато, приторно. Кто-то из рядовых калмыков выл из-под обломков, кто-то отступал, отстреливаясь через плечо.
Когда стемнело и стихло, я рискнул пошевелиться. Перекантовал Бухарина и улегся за руль. Кто бы мог подумать, что это еще не всё, что ворота крепости отворятся, и на улицу выедет восьмиколесный бронированный «Охотник»54 с пулеметами и сдвоенной пушкой на макушке. Я затаил дыхание и зажмурился – только не артиллерия! И командир бэтээра сжалился, выпустил короткую пулеметную очередь и покатил к следующей цели…
Я подождал еще немного и дал по газам. Раненый автомобиль захрипел и пошел креном, припадая на пробитое колесо. Рой пуль опять облепил алюминиевый круп, но с горем пополам я добрался до спасительных зарослей шиповника. Добил лобовое стекло саблей Харина и выполз под дождь, в колючки и грязь.
Калаши тарахтели почти в спину – даже если не попадут, то засыплют гильзами. Я погреб через кусты брассом… и завис над бездной. Очередной чугуевский холм. Снизу дыхнуло болото.
Склон оказался не таким крутым. Я прыгнул солдатиком, а приземлился офицером. Калмыки покрутили пальцем у виска, будто отдавая честь, после чего нагнули лозу и выудили меня из трясины.
– Ты многих убил? – первым делом поинтересовался толстяк Харламов.
– Никого. А ваш Кобин, кажется, убил одного.
Калмыки были довольны. Передавали друг другу пять, пока на склоне не взорвалась граната.
– Идиоты… – сказал Чегодаев. На его бульдожьей щеке проступил пунцовый шрам, похожий на китайский иероглиф.
– Уходим отсюда, – сказал Харламов.
– А почему ты всегда командуешь?
– Тогда оставайся. А я ухожу.
– Сам оставайся!..
Чегодаев оттолкнулся от пуза товарища и ломанулся в камыши. Харламов устоял, сплюнул и направился в другую сторону. Я увязался за ним.
Мы прошли через болотце по бетонному столбу и ступили на неубранный огород в заросли кукурузы и подсолнухов, уже сухих, безголовых. Не без труда нашли межу, которая вывела нас к облупленной мазанке с растрепанной соломенной крышей.
– Расскажи, как Кобин убил Кошеля.
– Я не говорил, что он убил Кошеля.
– А кого?
С Харламовым было трудно говорить. Я оставил его мокнуть на лавке, перегнулся через тын и посмотрел на дорогу.
– Расслабься, – сказал Харламов, – сейчас нас заберут.
– Кто?
– Поедем к нам, в Кочеток55. Выпьем целебной воды, подлечим раны… Во, слышишь джэбе?
Я услышал отдаленное всхрапыванье двигателя и на всякий случай спрятался за хатой. Джип уверенно остановился у двора, из него задом выпал Чегодаев. Готовый. И когда он успел?
– П-думал, дай-чегодай…
– Молодец, что подумал.
Калмыки обнялись и потерлись носами по старому обычаю. Я подкрался к ним:
– Подбросите к Однокозовой?
– Но мур-р… – занервничал Чегодаев, – за… коза…
– Все нормально, – успокоил его Харламов, беря руль в свои руки.
…Однокозова, праправнучка бомбиста, каторжанина, который сидел близ Чугуева – в Печенегах, в подземельях Новобелгородского централа – сидела перед зеркалом с бомбовой прической. Агрессивный «смоки-айс»56, динозавровый костюмчик в стиле Леди Гаги57 – всё говорило о том, что она побывала в эпицентре взрыва на чугуевской макаронной фабрике «Знаки зодиака».
– Что скажешь?
– У тебя нет носков? Калмыки переодели меня, но не переобули.
Отражение обиделось, надулось.
– Мужских нет. Больше ничего не хочешь?
– Больше ничего. Идем.
Мы перешли к «плану Бэ». День рождения крестника Однокозовой – Павлика Павлова, внебрачного ребенка Кошеля. Я спрятал пистолет среди игрушечного оружия. Однокозова надела острые шпильки.
Подозрительный таксист почему-то косился на меня, а не на макаронину. Он остановился возле занюханной кафешки с кокаиновым названием «Эскобар»58. На входе стрельцы в алых кафтанах сомкнули бердыши и обыскали нас с головы до ног.
– А что в коробке?
– Оружие, – честно признался я.
– Он шутит… – улыбнулась Однокозова. – Это игрушки.
– Ладно…
А надо было проверить.
Мы спустились по ступенькам – по плану. Скрытый дымовой завесой, я вытащил пистолет и засунул его за пояс. Помещение першило травой и сигаретами.
Откуда-то прилетела мамаша именинника.
– Коза! Вика! Ну наконец-то!
– Собака Павлова! Аня!
Подруги показушно расцеловались и прошипели комплименты.
– Выглядишь бомбезно.
– Ты тоже дружок… Мэри Кэй59?
– Ой, а это что? Павлику? Он так обрадуется!
Анна Павлова повела нас в детскую комнату, чтобы мы поздравили ее сына.
– А папа что подарил?
– Ты знаешь, пока ничего… Он задерживается, дела-дела…
Павлик – весь в отца. Посмотрел исподлобья, злобно, недоверчиво, но подарок взял. Раскрыл коробку, разложил на столе набор оружия.
– Что нужно сказать крестной?
– Спасибо…
Позже к нам подсел какой-то летчик, уже заметно поддатый.
– Мадам, – сказал он Однокозовой, – я хочу выпить с вами пятьдесят грамм – за вас.
Все пили водку, а перуанский ром «Картавио» стоял для красоты.
– За твое шестнадцатилетие, Гюзель! – то и дело поздравлял он Павлову. – По-турецки Гузель – красивая, – объяснял он. – У меня друг в Турции, поедем, нефиг делать… Ты – Гузаль, значит, красавица…
– Кушай холодец, Хитров…
– Не Хитров, а Хит-ро-у! – отвечал он с закрытыми глазами. – Как аэропорт в Лондоне. Хитроу. Пускай называют, нефиг делать… Я казак и летчик. А вы? Кто вы, что вы? Ходили по небу?
– Ходили…
– Во сне… Во. Сне. Не спите! Почему бокалы пусты? Я хочу поднять тост… Загузель!
Зазвенели рюмки, кто-то чокнулся бульбулятором.
– У тебя совесть есть? Дети смотрят.
– Я же не пью…
В дремучем тумане висели топоры войны. Напряжение нарастало. Клубы дыма разматывались снизу вверх, от рва к валу, принимая очертания казацкой крепости. Башни, рогатки, частокол. Наугольная, Тайницкая, Пятницкая, еще одна Наугольная. Пречистенская с воротами60. Кстати, уже открытыми…
– Вот это накурили! – сказал Кошель.