Красный закат в конце июня
- -
- 100%
- +
Позвали в избу целовальника.
Подготовка к увековечению происходящего у этого грамотея была долгой и обстоятельной.
Сначала он вытащил из торбы клочок пергамента, многократно скоблёный от прежних записей. Потёр его куском пемзы для выравнивания. Посыпал мелом и опять потёр, чтобы чернила уж точно не расползались.
Затем появилось на столе перо с правого крыла гуся. Ибо целовальник оказался левшой.
Перочинный ножик был вынут из игрушечных ножен. Перо наискось срезано на конце.
Выдолбленную из камня чернильницу в берестяной оплётке присяжный писарь снял с пояса и установил перед собой.
Вся эта процедура пугала Ерегеба – будто ему казнь готовилась!
Старый угорец вертел в руках гранёную палочку – пас – и бормотал смертные заговоры.
По требованию урядника Никифор вполголоса переводил причеты:
Бежали семь духов,Семь священных духов.Отдыхали возле семи берёз.Эти семь берёз вечно стоят —Одна берёза сгнивает и падает,А другая вырастает.Не руби маленький лес,Он должен расти…Понятно стало, что Ерегеб вовсе отчаялся. Готовился к смерти.
У бывалого служаки урядника это называлось «взять на притужальник».
– Скажи ему, мы, чай, не звери. Он старшина в племени, почитай, князь. Значит, может и сам откупиться, и людей своих откупить. Продай, старик, землю и спокойно живите. Пуcть только этот ваш Балаш и впредь лишь с мёртвыми говорит. Чтобы среди живых я его не видел. Чтобы духу его тут не было.
– Елад талай ед лакик[67], – перевел Никифор.
Старый Ерегеб подумал и кивнул.
Целовальник вывел на пергаменте:
«Купчая… А что купил село Сулгар со всеми угодьями от Туйги до Паденьги, по обеим берегам Пуи и Суланды, я есмь урядник Бориска Ворьков за пять рублёв… Аже иметь мне служити, село будет за мной, не иметь служити, – село отоимуть в государево владение…»
22До сего дня здесь на паперти сулгарского храма лишь отец Паисий представал перед старожилами единственно от имени Христа. Благостные выпевы попа канули в небыль. Внове были и голос лихого урядника, и напор.
Не слезая с коня, Бориска Ворьков прочитал только что подписанную грамотку на вотчину. В пояснение добавил:
– А в кумирне вашей будет теперь волостная управа. Старостой – Ерегеб. К нему в помощь – выборный Никифор Синцов. Что причитается с вас на кормление войска, на подати Господину Великому Новгороду, то нести в съезжую в Рождество и в Петров день…
Пока говорил урядник, стрелец из переднего ряда заряжал пищаль – для острастки.
Мешочек пороху затолкал шомполом в дуло. Сверху пыж из пакли. Подставили ему бердыш. Ствол пищали (дудки, свистка) лёг меж черенком и лезвием.
Урядник выхватил саблю из ножен и вскинул над головой.
Стрелец ударил кресалом, раздул огниво.
Поднёс к фитилю.
И не сразу – пока ещё искра добежала до заряда! – грянул гром в ясном небе.
Выстрел прокатился эхом над Сулгаром.
Первый здесь – с Сотворения мира.
23…Тутта остановилась и задрала голову в поисках морока.
– Минек езё ван?[68]
Сосны, одинаково высокие, ровные как колонны всякого языческого храма, словно окаменели.
Лесной бог Вэрса пребывал в светлой задумчивости.
– Эз ороз лё[69], – сказал Кошут.
От своего стойбища окольными тропами пробирались они к рыбацким шалашам на Туйгу.
По всей длине эта речка была разгорожена родовыми угорскими запрудами из кольев. Рыбачили вершами, ставили прутяные морды. Бичевали воду вицами, загоняя рыбу в ловушки.
Или вместо крючков использовали острые палочки – баты с наживкой. Или ловили просто на конский волос. Червяка в узел потуже – и ждать до глубокого заглота.
Узкая Туйга в этом месте петлёй охватывала сосновый бор, наполненный тихим пением. То ли иглы звенели на ветерке, то ли где-то вдалеке стая птиц отбивалась от коршуна.
Кошут с Туттой шли на этот звук.
Вскоре между редкими стволами различили они блеск медных тарелочек – неукротимый Балаш священнодействовал у жертвенника, бил колотушкой по кожаной перепонке, разражался пронзительным криком, будто раненый заяц вопил.
Вокруг Балаша сидели на пуховых перинах беломшанника десятка два угорцев из Сулгара, верные своему пламенному вождю.
Втайне от стрельцов, наперекор мнению сторонников предателя Ерегеба, они собрались здесь сегодня для решительного разговора.
– Мега тол тюз, котель ме млег![70] – выкрикнул Балаш.
После чего скорчился и отрыгнул заветный янтарь.
Отёр камушек о меховую накидку и водрузил сверху каменной пирамиды.
– Мега тол тюз![71] – вразнобой ответствовала паства.
Шаман побежал вокруг капища, ударяя в бубен только с внешней, небесной стороны.
Взывал к провидению:
Оставь свой дом.Его заколдовали злые духи.Не ходи по прямой —Там капкан.Бегом, бегомСемь дней по кругу…Священный берегРазмоет река.Священную заводьЗавалит песком.Но они не исчезнут —Мы их унесём с собой.Ветер тучи нагонит.Бог Ен на берёзе.Попросим: убери тучи!Открой хорошую жизнь…– Элтэ фелхо![72] – на едином выдохе вырвалось у людей.
Мужчины, сидя на корточках, раскачивались.
Вторили шаману.
Женщины выли.
…Уходить решили в полнолуние.
24Дней пять оставалось до назначенного срока.
Собирались без паники, пока до урядника Ворькова не дошли слухи, будто шаман Балаш по ночам прячется в жилищах угорцев и по-прежнему «мутит воду». Начались засады и обыски. Переворошили весь Сулгар. Наладились и на отшиб к Кошуту.
Среди ночи прискакали сперва к Синцовой обители. Оттуда надо ещё круга давать. Будили Никифора, кричали, требовали показать путь к Кошуту.
Их голоса за рекой встревожили Кошута в землянке, подняли с жёсткого ложа.
Оставалось им с Туттой только разгрести вход под лежанкой.
По всей длине лаз давно был прочищен. На другом конце, на выходе в склоне оврага загодя уложены: пад – кожаный мешок для обуви, емпара – корзина с одеждой. И вяленое мясо в кыре, корневике (плетёнка-консерватор).
В другой половине проснулись сын Габор с женой Марьей.
В семье угорца давно уже было решено, что Габор скажется русским. Он и сам был не прочь. Габор любил Марью. Накуковала ему дочка Синца про удобства и выгоды славянской жизни. Да и пример удачливого дедушки Ивана склонял к истине…
25Когда слышится сиротский плач или бунтарский клич, когда начинается движение народа, – бытие переходит в эпос. Звучат его первые слова, – обычно это женские причитания:
День за днём пойдёмЧерез поле, через брод…Шаг за шагом —Будто курица зерно клюёт…Ветер и дождь в лицо,И наш бог потерял нас!Теперь нам быть на чужбине…Прилетели на час,Оставляем свои крылья на век,Оставляем не тем…(Нем аз!)Повторяли каждую строчку.
Ревели.
Марья уговаривала старого Кошута засесть в лесу, переждать напасть.
Золотая невестка. С такой бы и Тутта безобидно прожила до смерти. И деда Кошута молодые бы не унизили.
Но что-то имелось в душах родителей дороже семейного устройства.
Кошут твердил: «Ода зырян. Ода суоми».[73]
Не мог человек терпеть ороз (русских). Что тут могла поделать Тутта?
Конский топот в ночи слышался всё отчётливее. Коротко обнялись напоследок и полезли на четвереньках в рукотворную пещеру.
Топором Кошут подрубил колья за собой и часть плетёного свода рухнула.
Немного песка вывалилось в помещение.
Снаружи у стены избушки провис дёрн. Больше никаких следов от беглецов не осталось.
Когда стрельцы с факелом в руке ввалились в жилище, нашли там только молодых.
Марья стрекотала по-русски. И Габор бубнил вовсе не по-басурмански. А о существовании пращуров гонцы знать не хотели.
Им Балаша подавай.
Ускакали обратно в Сулгар[74].
26В глухом овраге среди ночи зашевелилась и вспучилась земля. Если бы наткнулся на такое случайный путник, то мог и поседеть. Во всяком случае долго бы он бежал от этого ужаса куда глаза глядят.
Хотя вовсе и не какая-то нечистая сила выбралась из-под земли на лунный свет, а Тутта с Кошутом.
Тутта взяла на локоть емпару.
Кошут пад и кыр на плечо.
И пошли они – сперва на Туйгу.
Дождались там других охотников к перемене мест. Цепочкой человек двадцать во главе с Балашем ринулись на Север.
Через неделю доброхоты перевезли их через Выну (Дывын, Северную Двину).
Реку Пинегу в летнее маловодье перешли они вброд.
И спустя месяц, сразу за Шочей-рекой вторглись суландские угорцы уже и в зырянские земли.
Указали им тамошние старшины место для насельничества.
До зимы наверняка устроили землянки. Занялись привычным делом – охотой.
Кто-то там и свою смерть нашёл.
Кто-то перемешался с зырянами (комен).
Вряд ли вынесло их к суоми, или хватило сил дойти до эстов.
А чтобы влиться в вольные единокровные венгерские племена, им надо было двигаться сначала на юг, а потом, по степям, крупными воинственными ватагами – на запад.
Да и сниматься с насиженных мест нужно было веков на пять раньше.
Написав эти две первые части романа, я как бы головой упёрся в потолок и стал шарить в потёмках по стенам вокруг. Ну, отправил угорцев в дали неведомые. Ну, укоренил славян на их исконной земле. Что дальше делать с начинателями столь ничтожного, по меркам государственных историков, дела, как основание русской деревни, с этим славянским мужиком XV века, приплывшим на плоту с молодой женой в земли чуди? Как быть с его потомками? Кому кроме меня интересна история Мужика?…
В состоянии душевного прокисания как-то высказал свои сомнения давнему моему приятелю – философу по профессии и призванию. В его холостяцкой кухонке на видном месте стоял широченный ящик с карточками. В них – вся мировая философия в сжатом виде. Одной рукой философ похлёбку мешал, другой – самодельные «файлы» перебирал. Вытащил одну картонку (так когда-то учёные птицы на ярмарках доставали счастливую записку) и сказал: «Вот на что тебе надо опереться».
Из этой карточки, к моему стыду, впервые я узнал об истории «снизу», историке Фернане Броделе, школе анналов и структуре повседневности в историческом исследовании, о «храме человека»… Так появился у меня старший товарищ по несчастью и наставник – Фернан Бродель. Если коротко, то в созданной им Школе анналов придерживаются такого убеждения, что поражение Французской революции, например, определил вовсе не насморк Наполеона при битве у Ватерлоо, а неудачная продажа вола в этот день, 18 июля 1815 года, крестьянином Луи Бурже в провинции Турень. Что великие события и властительные персоналии несравненно менее важны, чем природа, социум, экономика, в которых задействован неприметный для этой оглушительной истории Человек. Важнее всего – история этого самого Человека. Какого такого человека?
Да любого.
И вас, и меня, и всякого прочего прохожего.
«Мы все глядим в Наполеоны»…
«Без меня народ не полон»…
Другими словами, мысль о том, что каждый из нас есть в этом мире самое главное – не такая уж плохая мысль. И герои моего романа – сразу как бы наполнились историческим достоинством. И деревня, ими основанная, разрослась до космических размеров. Вживе встали передо мной сильные красивые русские люди крестьянского сословия, обитавшие на вольных северных землях пятьсот и более лет назад.
И я пошёл дальше…
Часть III
Книга торга
Геласий (Ласло) (1491–1538)Чудеса обогащения1Геласий разжигал сушняк в овине. Сидел на корточках во вретище[75] из дерюги без рукавов, лишь с прорезью для головы и рук, подпоясанный крапивным жгутом.
Перед тем как раздуть трут, бороду сунул за ворот, чтобы не опалить. Взялась береста. Огонь осветил яму. Побежал в дальний угол овина. Зардели угли.
Горячий воздух устремился вверх, сквозь охапки сырого льна. Пар поднялся над землёй.
Геласий выставил ладони к огню, произнёс:
Громы гремучие,Тучи идучие,Огни горючие,Пламя трескучееСлавно трижды будь!..И до утра потом менял соломенный насад с сухого, хрупкого – на влажный, гибкий. Готовил задел к завтрашнему обмолоту.
2Свет с востока скоро загасил звёздное мерцание. Белой росой полило вытеребленное льнище.
Пуя укрылась туманом, будто льдом.
Прокопчённый, с чёрными от сажи лицом и руками, Геласий скинул с решётки последний сноп.
Сил не было идти до реки. Но и в избу таким «чёртом» грех являться.
Вретище гулко опало с плеч. Остался в зыбком рассвете молодой неженатый Адам даже и без фигового листочка в паху.
Колени на бегу вскидывал высоко, как молодой конь.
От затылка до пяток каждая жила в нём перевивалась и переталкивалась, всё тело кипело.
Сходу прыгнул в омут.
Звериные вопли разнеслись по пуйской долине.
Зайцы прижали уши.
Лисы попятились в норах.
Закусила да так и не перегрызла ветку ондатра.
Человек вопит!..
С омовения Геласий в избу зашёл, прикрытый листом лопуха.
Уже слышно было, как мать в хлеву доила коз.
Крикнул ей, чтобы нынче звала баб на околотку, и полез на полати.
3Проснулся он от трескотни кичиг на току. Бабы кричали и хохотали за окном.
Не надо было долго кланяться работницам о помочи. Всякой хотелось иметь от Геласия за труд крашеное полотно. И невестки из-за реки пришли, и бабы Шестаковы, и сулгарские жёнки давно стояли на току хором, вальками околачивали льняное семя.
Позади них тоже круговым валом накидана была жёлтая обмолоть.
И ещё один круг – солнечный – сиял в самой выси.
4Появился Геласий перед народом высок, крепок, поворотлив. Длинные светлые волосы прибраны под сыромятный ремешок с медным колечком для роспуска, чтобы, побыв под дождём и усохнув, не сдавливал голову.
Бородка была у него дымчатая. Добротного тканья рубаха крашена в можжевеловом отваре – в ржави. Порты из ниток в два цвета: сине-жёлтая пестрядь, и на ногах будто литые берестяные лапти.
(На выход имелись невесомые лыковые.)
5Как хозяину, ему положено было собирать семена с тока. Пересыпать в мешок.
Уже под собственной тяжестью семена промасливали рогожу.
Возле тока лежала колода с дуплом, куда Геласий всыпал льняное семя. Вставил пробку и обухом принялся бить по ней.[76]
Подверг семена сжатию.
И потекло по желобку в плошку льняное масло.
Весь жмых от дневного битья по обычаю Геласий раздал работницам. Чтобы детей полакомили.
И сдобрили тесто утренних хлебов.
6Назавтра обмолоченный лён расстилали.
Знали бабы, в эту пору дует всегда с горы, с Сулгара. Потому клали так, чтобы «подол» не задирался.
Месяц, а то и дольше подгнивать соломе для освобождения волокна. Cлучалось, и из-под снега приходилось добывать.
Особый загнёт устраивал Геласий в затишке Пуи – прижимал ко дну ветвяными решётками и камнями.
Илом, всякой донной слизью обсасывался лён до паутинной мягкости. Ткались из такого волокна тончайшие платочки.
7Весь сентябрь центром жизни для баб пуйско-суландской округи были льняные угодья Геласия Синца.
И самый-то центр, хозяин, ни на минуту не терялся ими из виду. Не мужик – загляденье.
Если на нём был и валяный колпак, то с заячьим хвостом. Коли сукманник, так непременно опоясан пёстрым тканым кушаком с кистями. Широкие пестрядинные штаны с напуском на оборы.
Льняная борода.
Светлые чудские глаза.
И главное притяжение – белизна лица, ход и ухватка…
8Когда ещё пойдёт в дело лён этого нового урожая 1525 года. А ведь уже теперь с окончанием расстила и замачивания, как уговаривались, подавай пригожий работницам расчёт крашеными полотнами в локоть за три уповода.
Потому нынче Геласий с утра опять был в прокопчённом вретище. Рубил берёзовые дрова, калил дедову домницу. Готовил пробную загрузку прошлогодних полотен в новый красильный чан.
Замочен чан наглухо. Держал воду до капли: глиной было выложено днище и усыпано речной галькой, чтобы не поднималась муть.
Густой пар стоял над красильней.
Раскалённые в домнице камни Геласий перекатывал по жёлобу в чан. Оттуда деревянными щипцами таскал обратно в огонь.
Кипятил отвар.
Щепкой пробовал густоту.
…Эти разноцветные щепки в другой бы раз покойная бабушка Евфимия бережно собрала и на Рождество сложила из них звезду Богородицы.
Нынче при взгляде на крашеные лучины опахивало внука только лёгким ветерком памяти о покойнице.
9Про талантЭти разноцветные палочки всегда напоминали Геласию о временах детства, когда он жил при храме, шаровничал у богомаза Прова, охру растирал.
Этот Пров стал для Геласия истинно духовным отцом. Помнился он тощим мужиком с ласковыми глазами.
Много лет назад какой-то боярин вывез его из Новгорода на Вагу для росписи церкви в вотчине. Да случилось, язычники спалили строение. И побрёл Пров откуда слухом доносит.
Приткнулся здесь в Сулгаре. За харчи подрядился. И потребовался ему мальчик-краскотёр.
Бабушка Евфимья, будучи служкой в храме, узнала про его нужду и привела к нему десятилетнего Гелаську.
Будущего краскотёра Пров встретил без лишних слов:
– Вот тебе, отрок, ложка. В ней охряная крошка. Катышики ущупывай и пальцами их, как ступой…
Сразу стал старик называть малолетнего помощника полным именем.
– Помру, Геласий, ты меня тут похоронишь. Да ведь и сам тоже когда-то Богу душу отдашь. А наши с тобой иконы вечно будут сиять!
Скоро Геласька настолько обвык в растирании красок, что ему было дозволено льняное масло в пингаму добавлять.
Из любопытства он однажды сунул палец в горлышко таинственного сосуда и облизал.
И, что называется, взалкал. Стало в кувшине шибко убывать.
Пров прижучил, повозил за белы кудри. После чего велел принести из дому чуманчик и отсыпал льняных семян на посев.
Добывай лакомство в поте лица!
Покойный батюшка Никифор позволил занять полоску в огородце.
И Ласька льняное семечко от семечка на вершок уложил в бороздки.
Урожай созрел. Ласька между камнями нажамкал масла и принялся отводить душу.
Пров опять вмешался.
– Чем утробу набивать, лучше ты, парень, семена обмолоти да сбереги до следующей весны. Вдесятеро получишь. И на масло хватит, и на рубаху.
– Как это на рубаху?
– Да не век же тебе в рогожной ходить!
Пров достал из котомки шлифовальную кудель и отделил нить.
– Смотри, Геласий, вот он лён – тоньше ресницы, а попробуй порви – не сразу даётся.
Мазнул пальцем по языку, ссучил несколько волосинок.
– А ну-ка, дёрни.
Нить до крови прорезала кожу на пальце Геласьки.
– Насеешь льну. Мамка тебе сорочку сошьёт. А я её цветами распишу.
И после этого Ласька зёрнышка в рот не положил.
В следующую весну он уже целую полосу у отца выпросил в поле. И не из туеса сеял, – из зобёнки.
И так за годом год.
Захватило парня льном.
У мужика на льне нрав заточился.
Сеял на подсеках. На палях. С отдыхом земли под рожь и под залежь. С обменом семян на ярмарке в Важском городке.
Перед смертью Пров успел ещё научить Лаську доводке льняной соломы до состояния кудели. А уж прясть-то бабам было всё равно что: шерсть или этот распушенный лён.
То есть не на каменную душу пало зерно.
Устремил учитель на терпение и выгоду, и парень не свернул.
К зрелости своей, к 1525 году, после смерти отца, всю наследственную землю засевал льном.
Сам лён трепал, вычёсывал. Складывал в засек.
И всю зиму ткал.
Теперь уже нитяной стан лежал перед ним, а не торчком стоял, как у матери. Полотно собиралось у него в локоть шириной, а не в четверть, как у неё.
И набивка действовала от удара ногой по доске.
Кудели накопилось полный сарай. Скоро она пошла на сторону.
Брали соседские бабы. Возвращали клубками пряжи.
И такой, примерно, происходил у них при этом разговор:
– Вот тебе, Геласий Никифорович, двенадцать клубков.
– За мной, Катерина, значит локоть крашеного. Каким цветом желаешь?
– Ты мне дай еще кудели, Геласий Никифорович. Чтобы четыре локтя вышло. А цвет желаю – синь-небо!
Тут надо сказать, на поневу-то (на четыре локтя крашеного полотна) и не нужно бы бабе прясть сорок восемь клубков. Достаточно половины.
Но должно же достойно оплачиваться таинство ткача и красильщика! Не монетой, так продуктом. То есть пряжей. И никаких тёмных подозрений, завистливых соображений при этом не возникало. Ещё и с подношеньицем кланялись Геласию за постав, от чистого сердца… Ну, а коли у какой-то бабы с прялкой не ладилось, а сарафан крашеный был невтерпёж, тогда приходила она в Успенье лён теребить, невелика наука.
В таком случае за цветастый аршин поставить она должна была пять суслонов. А в неуродистый год все десять.
И шли.
Замечали на льнище за тереблением Еньку-Енех – матушку Геласия, спускались к ней под руку снохи братьев Ивана и Анания.
Ещё из Сулгара угорки набегали…
10«… И стяжал он богатства от трудов своих на земле, и стал торговать на прибыль и пользу себе…» – эти слова в Завете словно с Геласия были списаны, когда он в зимнюю ночь запрягал коня в широкие пошевни.
Настраивался на одоление, бодрился.
Хлопал рукавицами, отпугивая мрак.
Туже затягивал кушак на кожухе.
Рёхал на пробив пути…
В избе за слюдяным оконцем дрожал огонёк лучины.
Матушка Енька-Енех в суконном опашне горюнилась на крыльце. Фыркал конёк, откормленный в дальнюю дорогу.
Избаловался якутёнок – теперь только сено ему подавай. Ну, так ведь и не в табуне бродить, одно своё брюхо таскать – тогда не сдох бы и на подснежной травке.
Нынче у коня тяжкий упряг. В кожаных мешках два десятка поставов крашенины.
Да воз сена на подсанках.
Полпуда в сутки подай возница «горючки» тягловой скотине, а сам весь путь позади бреди.
С устатку разве что рукой о копыл обопрёшься…
До Важского городка три дня пути по застывшим ухабам, по вихлявой дороге чуть шире тропы.
Ночевать в лесу у костра.
Для обороны – топор.
И мороз, мороз…
11Рвался мужик на простор жизни из тёплой избы, от сытного стола, от доброй матушки. Мало ему было охотничьих шатаний, возки дров из леса. Шумела в голове кровь, тоскло тело, пела душа о дальней дороге.
Избыток силы выталкивал на просторы. Но главное – избыток холста: наткалось у них с матерью столько, что хватило бы обоих втолстую окуклить.
Само ремесло трубило в трубу – на торги!
И конь после недельного застоя тоже охотно влёг в хомут всей своей тушей и дробным напористым ходом поволок сани всё дальше и дальше от тёплого стойла.
Кто преградит путь мужику? Чьё слово отвратит его от работных и торговых трудов? От стремления жить сытно, тепло и баско?
Может ли такое быть, чтобы угнездилась где-то в разуме людском противная мысль?
Против человека холод, мрак, болезнь, удар молнии, засуха, о чём и предупреждал его Господь при изгнании из Эдема.
Враждебна человеку тяжесть труда, пот на лице при обретении собственности. И об этом тоже ему было заранее извещено.
Но может ли быть, чтобы только по причине тягот в накоплении, она, эта самая собственность, оказалась не в природе человека? Ею, собственностью, наделён человек был уже и в Раю! Весь сад Эдемский находился в его управлении. И там, на небесах, призван был человек возделывать сад и, если не приумножать, то сохранять. И там листок смоковницы, первый лоскут собственной одежды, имел он в собственности…
Даже у жестоковыйных Каина и Авеля в собственности водились снопы пшеницы и стада овец.
И ни слова осуждения никогда, нигде в древних письменах не говорилось.
Вы спросите: но не за то ли они и поплатились?
Нет, не их богатство стало причиной кровавого раздора, не ревность в трудах земных, а ревность к Создателю.
Наоборот, сказано было Господом: богатство – Божий дар. Наслаждайтесь сами и наследством одаривайте ближних своих…
Геласий – наполовину угорец, язычник, ещё во многом, в 1500-х годах, был человеком ветхозаветным. Вряд ли он сомневался в праведности своих трудов.
Скорее всего, и помыслить не мог о греховности обогащения.
С незамутнённой душой, может, и с музыкой в сердце одолевал первые вёрсты в сторону ярмарки. Но уже на сулгарском Погосте вполне могло бы повеять на мужика от христианского храма, от тусклых лампадок в его окошках негласным язвительным укором.
Морда коня ещё окуржеветь не успела, а уж вожжи натягивай.
Перед повозкой в предрассветной морозной мгле не образ ли отца Петра с крестом наперевес?
«Стой! Посмотри на полевую лилию – не прядёт, не ткёт, но сама княгиня не одевается краше её! Будь как лилия – только тогда вечно тебе в Раю блаженствовать. А с этаким возом добра – дорога тебе только в ад…»