Рейтинг Асури

XII

Щелкнул дверной замок, и Афа спустился на улицу. Несколько пожилых людей сидели на перилах низенького забора, огораживавшего пустую и обшарпанную детскую площадку. Завидя незнакомца, один из мужчин спрятал за спину сигарету. Афа улыбнулся:

– Курите, я не полицейский. Готов даже угоститься, если позволите…

Мужчина, щуплый филиппинец, испуганно протянул пачку сигарет. Профессор прикурил от сигареты филиппинца и зашагал вдоль дома к шуму проезжающих машин.

Неожиданно Афа почувствовал какой-то прилив спокойной уверенности, даже силы… Что-то отклеилось от тела, от души, от нервов. Стало тихо и уверенно внутри. На всякий случай профессор еще раз глубоко вздохнул, словно проверяя подлинность сиюминутного настроения. Вместе с гнилым воздухом мокрой пыли легкие Асури наполнились решимостью и абсолютным безразличием к прошлому. Он оглянулся. Вокруг, сколько хватало глаз, – каменные бараки с сотами-окнами и широкая полоса автомобильной дороги. Иногда перед домами торчали одинокие деревца. На противоположной стороне расположилась какая-то будочка. Профессор догадался: раньше, лет двадцать назад, в таких будочках продавали спиртное, табак, какую-то еду. Афа посмотрел по сторонам и, не видя поблизости пешеходного перехода, пошел через дорогу прямо к этому маленькому магазинчику.

Будка была заперта, хотя на ней висела вывеска, что магазин работает. Профессор постучал по жестяной стенке. Внутри что-то зашевелилось, задергалось, неожиданно отворилась створка – почти половина железного бокса. Высунулась голова китайца:

– Да, сэр, слушаю вас…

– Я хочу есть, тан… Что-нибудь нежирное, пожалуйста…

Китаец скрылся и через мгновение опять выпрыгнул из будки:

– Разогреть?

– Да, конечно.

Китаец еще раз нырнул в магазинчик и вышел уже с каким-то подносом, держа под мышкой складной стул. Отдав поднос профессору, хозяин разложил стульчик, Афа сел, положив менажницу на колени. Вскоре китаец вынес миску, в которой что-то подрагивало. Не понимая, что это за блюдо, Асури окунул в него ложку.

– Четыре рита, сэр…

Это была просто мизерная цена, и Афа даже не припомнил, что в нынешнее время могло стоить четыре рита… Даже чай был дороже.

Порывшись в бумажнике, Асури вынул сторитовую купюру и протянул китайцу.

Еда была непонятной, но приятной. Традиционная пища средних китайцев – все смешать в одной тарелке: мясо, рыбу, овощи и даже какие-то крупы. Тем не менее Афа ел с удовольствием, он был просто голоден.

Получив горсть мелочи, профессор старался понять, куда ему теперь идти. В новую квартиру не хотелось до тошноты. Оставался один путь – куда глаза глядят. Солнце только-только начинало опускаться за горизонт. У себя на вилле Афа часто смотрел на закат, когда желтый диск постепенно превращался в темно-оранжевый и медленно скатывался за океан. Теперь Асури решил идти на закат в надежде увидеть этот океан, его любимую воду, огромное пространство, рядом с которым чувствуешь собственную малость и одновременно величие. Величие человека, который может оценить создание всего-всего-всего.

Пройдя несколько сот ярдов, профессор оглянулся, с тем чтобы запомнить на всякий случай свой новый дом, где остались необходимые вещи, телевизор с новым руководителем института Иштвой Бигари и отвратительный рейтинг в смартфоне. Сейчас он был свободен от всего этого, свободен уже целых полчаса. Профессор шел мимо каменных бараков, ни одно окно не было открыто. Наглухо законопаченное пространство с иллюминаторами, через которые видны точно такие же бараки и трубы какого-то завода. Дома не кончались, Афа опустил голову и продолжал идти.

Внутри вертелись мысли о «Лотосе», о сумасшедшем сбое машины. Изредка попадались искры догадок о сознательном поведении искусственного интеллекта: никакая это не ошибка, а действительное и продуманное решение. Стало быть, у «Лотоса» появилось самостоятельное мышление, уже не запрограммированное человеком, а собственное.

Вопрос машины о подсознании не исчезал из головы профессора. Он не давал ему покоя, и только подготовка к поездке в Швецию отложила размышления в дальний ящик.

Асури разрывало чувство странной и одновременно закономерной радости: его революционное решение создать машину без банка алгоритмов человеческого опыта оказалось верным и даже истинным. «Лотос» получил самосознание. Все человечество вот уже сто лет пытается найти себе собеседника, помощника, если хотите, слугу с равным себе интеллектом. Ничего не получалось, только робот или своенравный андроид без страха и чувства, способный выдать совершенно неожиданный вариант ответа. Ни один синтетический человек-механизм не вызывал восхищения у профессора. Все было понятно, ясно, непротиворечиво. Скорость принятия решений уже не удивляла, прошло то время, когда машина перебирала варианты ответов целую вечность, хотя и выдавала абсолютно надежное решение. В правильности никто не сомневался, но принимать такие решения зачастую не хотелось: они противоречили простым чаяниям самого человека. Одного «правильно» было недостаточно. Хотелось жить правильно, но чувственно. Афа отчетливо понимал, что интеллект обязан быть эмоциональным. Иначе это арифмометр, пусть и совершенный. Вот тогда и пришла идея воссоздать огромное поле, не заполненное никакими штампами или информацией. Поле безграничное и непостижимое, такое поле, какое сам человек называет загадочным словом «подсознание». Это было уже давно, когда Асури только лишь уговорил инженеров создать язык без алгоритмов и структуры. Создать язык, который поставит в тупик машину или, наоборот, позволит ей самой открыть свой внутренний язык, уже не подвластный человеку. Профессор радовался своему открытию и победе. Как ученого, его в тот момент вовсе не интересовали последствия этой победы. Как только человечество свыкнется с таким существом, оно найдет применение «Лотосу».

Вопрос о подсознании заставил Афу услышать в себе тоненький импульс, обескураживающий всю стройную и почти материалистическую логику профессора. Машина спрашивала, откуда у нее появляются мысли и утверждения! Стало быть, «Лотос» сам не догадывался о собственном развитии, самостоятельном генерировании, о самосознании!

Нет, о самосознании он догадывался, иначе откуда бы появился вопрос, что такое подсознание. Появился не как непонятный термин, известен он был изначально, а как запрос об ином мире. И вот тут Афа открыл для себя какую-то новую дверь в изучении мышления. Он готов был уже отказаться от понятия константы как от ложной теории. Именно той теории, во имя которой было написано несколько книг и за которую Асури получил Нобелевскую премию. Теперь вся его теория ушла далеко в прошлое. Профессор предположил: то, что человечество (и он в том числе) считает установками, кодексом, временной исторической незыблемостью, является не чем иным, как предложением подсознания думать, скажем, только об этом и именно так, а не иначе. Даже беглый обзор своих прошлых знаний подтверждал это открытие. Любое социальное явление появлялось в одночасье и только потом (сначала осторожно, а дальше словно снежный ком) охватывало планету. Раньше Асури, чтобы получить объяснение, выискивал структуры из прошлого, которые, по его мнению, могли бы трансформироваться в эту новую социальную идею или игру. Ломоносовское «ничто не возникает ниоткуда» было соблюдено. Сейчас Афа отчетливо ощущал наличие океана каких-то идей, мыслей и образов, этого океаниссимуса невозможной величины и познания. Также он понимал, что это вовсе не хаос в понимании человека, а что-то разумное, имеющее цель, сознание. Только это сознание нам абсолютно неподвластно, оно диктует нам свои мысли, и мы их воспринимаем как собственные. Может, именно это и есть то, что называют Всевышним?

Так размышлял профессор и совершенно не обратил внимания, что цепь бетонных бараков закончилась, теперь солнце освещало дорогу через совершенно пустое пространство. Словно кончился один город, а второй еще не начался. Афа все так же шел, опустив голову. Тротуар давно превратился в обочину. Машины проскакивали мимо, но и на них профессор не обращал внимания. Весь он был в своих мыслях и радостных, и тревожных. А на горизонте уже прыгали огоньки рекламных щитов – еще немного, какой-нибудь час ходьбы, и он войдет в незнакомый город.

XIII

Аналитическая записка руководителя Института мышления профессора Афы Асури

(За четыре года и три месяца до происходящих событий.)

Прочитана на закрытом совещании Совета безопасности государства Байхапур.

Уважаемые дамы и господа! Уважаемые члены Совета безопасности, уважаемые члены Комитета рейтинга, члены правительства.

Прежде всего, хочу поблагодарить вас за доверие к нашему институту и лично ко мне. Однако я обязан добавить, что огромную роль в составлении данной записки сыграл мой ближайший помощник профессор Марк Стаевски, без которого весь этот труд представлял бы эмоциональный ряд событий, основанный на энтузиазме работников института.

Позвольте мне начать…

Первое и самое важное.

Все посылки для составления рекомендаций Совету безопасности носят исключительно гуманный характер и нисколько не соответствуют ущемлению или ограничению свобод граждан Байхапура. Но должен сказать, что составляющая всей философской части записки основана на принятии единственного правильного взгляда на социум – как нынешний, так и исторический – во всем своем объеме. Взгляд этот сегодня находит как сторонников, так и противников во всех развитых странах. Дискуссии не смолкают, и авторам данного документа пришлось применить собственную волю для продвижения вашего поручения.

Итак, важнейшим условием социального общежития представляется решение вопроса о равенстве и равноправии. Мы – современное государство, и нам не пристало брать за образец ценности успешных республик, королевств или империй прошлого времени. Во всех конституциях этих государств не было прописано различие между равенством и равноправием. Эту ошибку, приводящую, как мы уже знаем, к краху, наш коллектив попытался устранить, взяв на себя колоссальную ответственность за каждого живущего в нашей республике гражданина.

Я вынужден был озвучить необходимую преамбулу, прежде чем рекомендовать Совету безопасности предложение Института мышления.

Человеческий социум неоднороден, именно в этом и состоит основная проблема выбора дальнейшего пути. Неоднороден человек принципиально, если хотите, запрограммированно. Сбой в структуре процесса рождения, процесса вдохновления каждого отдельного человека просто обязан существовать как элемент живого созидания. Даже исключительно контролируемые процессы рождения, воспитания, образования и так далее не дают стопроцентный результат. Во всех исследовательских лабораториях или институтах такой ряд погрешностей определен с уверенной точностью в четырнадцать процентов. Погрешность играет сотыми процента, но общая статистика останавливается именно на этой цифре.

Что это значит, уважаемые дамы и господа? Это значит, что именно такой процент любого социального сообщества является природной ошибкой, сбоем, нарушением. Хотите ли вы этого или нет, с этим фактором необходимо считаться.

Встает непростой вопрос – как поступить в существующей дилемме? Вернее, как оградить полноценного человека от ситуации, когда его судьба (маленькая и даже мещанская или же полновесная и результирующая всю жизнь) зависит от решения гражданина, находящегося в зоне этих четырнадцати процентов?

Как я уже говорил выше, этот вопрос вынесен на глобальную дискуссию, но до сих пор не имеет ответа. Все попытки динамики упираются в пресловутое понимание ущемления, в некоторых случаях звучит термин «геноцид».

Действительно, взять на себя самоличное решение этой задачи представляется непродуктивной авантюрой.

В этой связи многолетние исследования (заметьте это, уважаемые дамы и господа, исследования, а не эксперименты), равные преступлениям середины прошлого века, повсеместно позволят нам приоткрыть путь к окончательному выводу.

Исследования показали: существует абсолютная приживаемость субъектов «четырнадцати процентов» в тяжелых для обычного человека условиях. Исследования велись на протяжении длительного периода, подчеркиваю, без проведения экспериментов над объектами наблюдения.

Я не буду вдаваться в подробности практики исследования, об этом можно прочесть в специальном журнале, выпущенном Единым центром социальных структур в Женеве. Все желающие могут ознакомиться с полным анализом проведенной нашим институтом работы. Я же ограничусь выводами. «Человек-14» признает позитивным для самого себя исключительно те условия, которые невыносимы для остального человечества. Именно позитивными. Мало того, обретая возможность существования в условиях, которые мы называем комфортными для человека, «Человек-14» переобустраивает их по своему разумению комфорта. В этом несложно убедиться, обратив внимание на современное состояние развитых в области культуры и социального добрососедства государств. Если провести более полный анализ, то именно эти страны изобрели наказания за, как они утверждают, нарушения морально-этического характера, нарушения правил и норм гражданского поведения. Именно это, уважаемые дамы и господа, я с полной уверенностью могу назвать преступлением по отношению к «Человеку-14»! Ибо никакого преступления этот или иной субъект населения не совершал. Даже напротив, «Человек-14» хотел именно исправить по своей норме существующее положение в какой хотите области применения человеческих норм общежития. Но непонимание этого аспекта, на мой взгляд, приводит к росту числа преступлений, приводит к сознательному пренебрежению и даже уничтожению достоинств человеческой культуры.

Если сказать просто и прямо, то «Человек-14» ни в чем не виноват. Его обманчиво называют равноправным и все остальное время следят за его несовершенством, чтобы при факте содеянного наказать исходя из правил контроля за правопорядком. И это несмотря на то, что он равноправен нам, людям, стало быть, имеет право жить так, как ему заблагорассудится.

Позволю себе привести почти анекдотический пересказ события, описанного в одном из диалогов Сократа, в пересказе великого Платона. Там упоминается история, как одного из философов древности лягнул осел, когда ученый муж прогуливался по базару. В те годы существовали торговые ряды на открытом воздухе и именовались базарами. Философ объявил, что подаст в суд на осла. Смех и ирония его не смутили – он привел осла к судье. Дальше можно не оканчивать этот рассказ, можно остановиться на этом моменте. Я еще раз оговорюсь, что это всего лишь метафора, но именно она позволяет понять глубину ошибки всех ложнодемократических государств.

Конечно, и в остальном человеческом общежитии существуют сознательные преступники высокого или низкого рангов, которые требуют справедливого наказания. Этого никто не может отрицать. Так вот, наказанием должно быть перемещение такого субъекта в тот ареал, где комфортно существует «Человек-14». Нет смысла содержать тюрьмы и закрытые изоляторы. В этих учреждениях никогда никто не становился гуманнее, осознаннее. Добрее, в конце концов. А вот перемещение преступившего закон человека в зону комфорта «Человека-14» может дать ощутимый прогресс в воспитании преступника. Именно некомфортное проживание в окружении удовлетворенных жизнью людей поспособствует появлению желания выбраться оттуда и больше не возвращаться. Это мое уже лирическое отступление, которое не носит ни рекомендательный характер, ни назидательный.

Уважаемые дамы и господа! Уважаемые члены Совета безопасности! Я прошу вас, прежде чем рассматривать практическую часть записки о рейтинге, принять вышеизложенное как самодовлеющий факт истории человеческого общежития.

XIV

Афа сразу узнал знакомый и любимый город, который почти двадцать лет был с ним одним целым. Профессор увидел знакомую дорогу к океану, к крохотным улочкам тихих и богатых районов, к старинным и даже древним постройкам. Когда-то очень давно маленький порт превратился в огромный город, где оседали купцы со всего света, – рай у океана, воронка морских путей, в Байхапур стекались суда, чтобы заправиться водой, едой и даже оставить на хранение часть своих товаров.

Свернув на маленькую улочку, Афа пошел вдоль каменной стены, которая ограждала весь мир от буддийского монастыря. За стеной профессор слышал беспрерывное звучание колокольчиков – начиналась служба. В этих звуках никогда не было назидания, правил, догм и всего того, что отвлекает душу от истины.

Афа остановился. Колокольчики затихли, и где-то в глубине монастыря густой и низкий голос хора запел мантру. Звук обволакивал всю улочку материей невидимой, но такой плотной, что не ощутить ее было невозможно. Ноги, повинуясь непонятному порыву, шагнули к калитке в стене.

Сад с едва различимыми в глубине огоньками свечей дотронулся до Афы своей прохладой зелени и свежести. Сев на траву, профессор закрыл глаза. Мантра гудела нескончаемым призывом к покою, призывом услышать свое собственное дыхание, свое биение сердца, ощутить тепло крови. В такие минуты исчезает все. Исчезает осязаемое, видимое, различимое, и что-то уносит человека туда, где голубой воздух становится синим космосом с прожилками серебряного эфира. И вот уже слышно тяжелое утробное дыхание самой Вселенной, медленное движение всей этой ультрамариновой массы. Постепенно теряется ощущение своего тела, плоть уже не различается как собственная, дыхание становится частью плывущего гула – все это живое! Все пропитано невидимой и легкой энергией, волнами, тихим зовом к себе. Теперь можно услышать, как эти волны касаются тебя, даже проходят глубоко в тело, легким поглаживанием распутывают нервные нити, узлами застывшие в теле, мягко заполняют собою все пространство человека, не разбирая его на кости, мышцы, мысли и чувства. Все растворяется. Вдруг где-то вдали загорается крошечный огонек, который движется к тебе, и уже можно ощутить в самом себе его тепло. Вокруг становится светлее, и видны другие огоньки, которые заполняют всю эту синеву своим золотым светом. Лучи не слепят, не обжигают, не тревожат наблюдателя.

Моросящий дождь не беспокоил Афу, профессор все так же сидел на траве у дерева. Даже когда капли воды превратились в потоки, профессор не шевельнулся. Дождь не прекращался, но Асури не чувствовал ни влаги, ни холода.

Несколько монахов, пробегавших от храма к калитке, шлепали босыми ногами по образовавшимся лужам. Кто-то заметил сидящего человека и сбегал за циновками. Очнулся Афа уже под маленьким навесом перед свечой. Напротив сидел монах и смотрел на профессора.

– Ом, – проговорил монах, когда профессор зашевелился.

– Добрый вечер. Спасибо за помощь. – Афа даже улыбнулся.

– Вам надо высохнуть, пойдемте под крышу, в тепло. – Монах встал и протянул руку профессору. Рука была жесткой и горячей. Они дошли до домика, где жил монах, и остановились.

– Вы профессор Асури? – неожиданно проговорил монах.

– Да. – Афа удивленно взглянул на старика. – Мы знакомы? Кто вы?

– Нат Ринпоче, господин профессор. Я вас узнал. Прошу в дом. – Монах толкнул дверь и пропустил профессора. Дверь закрылась, а Нат Ринпоче остался на веранде.

Весь дом представлял собой маленькую веранду и одну большую комнату. Восточную стену занимало огромное распахнутое окно, южная сторона была полностью закрыта книгами на стеллажах. Книги не помещались и были запиханы поверх аккуратных рядов, лежали на полу, еще несколько стопок – на низеньком столике. Напротив библиотеки стояла тяжелая и широкая кровать, укрытая пестрыми покрывалами. Еще одна стена представляла собою коллекцию алтарей, в глубине которых были скульптурки буддийских богов, свечи, маленькие книжки древних типографий, четки и еще много такого, чему Афа не знал применения.

Дом принадлежал настоятелю монастыря – Асури знал, что обычные монахи так не живут. Две-три книжки, ящик с одеждой. Всё. Здесь же было совсем иначе: величие книг и красно-золотое убранство говорили о значительности своего хозяина в этом мире.

Молодой монашек принес несколько овечьих пледов, отвернувшись в ожидании, когда Асури снимет с себя мокрую одежду, накрыл его шалями, подставил низенький стул и бережно усадил профессора. Афа молча и послушно делал все, что ему предложили.

Принесли чай с пиалами на подносе. Юноша ударил кончиком трости о колокольчик, золотой звук разнесся по комнате, и вошел Нат Ринпоче. Поклонившись своему гостю, укутанному в теплые плащи, он сел на циновку рядом с чайным столиком. Налив профессору совсем немного чая, Ринпоче опустил голову на грудь, замер. Афа глотнул – легкий травяной аромат понесся по комнате в открытые окна. Пахло цветами и молоком. Профессор отложил пиалу.

– Спасибо, Ринпоче. Мне очень приятна ваша забота и тепло вашего дома, – начал Асури, а настоятель приподнял голову и улыбнулся. Все его коричневое лицо, разрезанное хаотичными морщинами, благодушно закивало в ответ.

– Мне очень лестно, что вы, господин профессор, мой гость. Но что вас сюда привело? Я не замечал, чтобы ученые вашего института жаловали обители иного познания.

«Иное познание» настоятель как-то подчеркнул, вероятно, хотел показать расстояние между наукой и религиозным сознанием.

– Мой долг, – продолжал Ринпоче, – оказать помощь гостю. Именно поэтому я спросил вас о причине вашего появления здесь, в монастыре.

– История странная, и вам не под силу в ней разобраться, настоятель. Машина дала сбой. Причины мне неизвестны, одно могу сказать: мои коллеги и я очень пострадали. То, что показали по какому-то каналу телевидения, убедило меня в чудовищной ошибке. Одним словом, сейчас я никакой не профессор, а выброшенный за борт цивилизации человек с опасным для общества рейтингом. А вы что-нибудь слышали об этом, уважаемый Нат?

– Нет, ничего не слышал. До меня все слухи, нужные и ненужные, доходят в самый последний момент. Я знаю про рейтинг, конечно, кажется, и у меня он есть – заместитель говорил мне, что в моем телефоне поставили такую программу, которая следит за мной и регистрирует мои поступки. Но мои поступки одни и те же из года в год, я думаю, что программе это неинтересно. Мы с вами почти братья…

– Нет-нет, – возразил Асури. – Сейчас мы даже антиподы, а не братья. Утром я был равен вам, простите, вашему рейтингу. Но за несколько часов мой балл опустился ниже терпимой отметки, и меня выселили из собственного дома… Естественно, отобрали работу, и, как я уже говорил, не только у меня, но и у моих соратников. Вместо них поставили руководить какого-то неотесанного любителя кибернетики, не понимающего смысла работы института.

– Очень хорошо, – улыбнулся Ринпоче. – Оставайтесь в монастыре и продолжайте работать. Если это не опасно для монахов и посетителей.

– Благодарю вас, настоятель, – грустно усмехнулся Афа, опустив голову.