Тайна персидского обоза
- -
- 100%
- +
– Да-да. Поручик Рахманов пропал. Как корова языком слизала! Ко мне дважды его жена приходила, вся в слезах. Она ведь с Агриппиной в одном положении – на девятом месяце, и тоже первенца ждет.
– А вы-то при чем? Он что же, под вашим началом пребывал?
– Нет, просто дружили семьями, и я собирался стать крестным отцом его будущего ребенка. Корней для меня как младший брат был, – потухшим голосом произнес полковник и подошел к колодцу. Он молча бросил в темную бездну ведро, поднял его, зачерпнул оловянной кружкой холодной воды и протянул Ивану Авдеевичу: – Не желаете?
– Благодарю, Родион Спиридонович, да ведь только что чайком баловался.
– Как знаете, – пробормотал Игнатьев и большими нервными глотками выпил до дна. – Ну что, в гарнизон?
– Да уж, пожалуй, – согласился Самоваров, придерживая цилиндр и развевающиеся от ветра пелерины крылатки. Непослушные куски материи вздымались при ходьбе, и это делало петербургского чиновника похожим на ветряную мельницу.
Столичный гость мало отличался по внешнему виду от местных состоятельных горожан и мог бы легко сойти за какого-нибудь судью или даже статского генерала, если бы не его широкий боливар – шляпа с большими полями, кверху расширявшимися цилиндром. Такого здесь еще не видывали! Даже в Петербурге и Москве этот головной убор носили лишь самые отчаянные модники либо скрытые противники монархизма – сторонники республики и Симона Боливара, лидера восстания народов Латинской Америки против испанского владычества. Сказать по правде, Иван Авдеевич об этом и не подозревал, когда его дражайшая супруга вернулась после очередной прогулки по Невскому с ворохом пакетов и свертков, перевязанных тонкой бечевой. Наталья Петровна с неописуемой радостью извлекла из черной, будто вымаранной в саже коробки новомодный головной убор. Она тут же водрузила заморскую шляпу на круглую лысеющую голову мужа и, весьма довольная собой, радостно захлопала в ладоши. Иван Авдеевич с некоторой опаской приблизился к висевшему на стене овальному, в бронзовой раме, зеркалу, внимательно посмотрел на себя, тяжело вздохнул и с натянутой улыбкой поблагодарил жену. На следующее утро он вроде бы случайно попытался надеть старый привычный цилиндр, но, поймав на себе строгий взгляд супруги, кивнул и покорно облачился в обновку. С тех пор прошло три месяца, он настолько привык к боливару, что казалось, носил его всегда, но в глубине души он его ненавидел.
Багряная осенняя листва, подхваченная порывистым северным ветром, кружила по улице, норовя спрятаться за деревьями и углами домов, но, не найдя пристанища, будто стая бродячих собак отчаянно бросалась в ноги прохожим и вновь убегала вниз, теряясь в дорожках бульварной аллеи.
Впереди пестрела ярко-красная вывеска «Вещевого магазина». Серое здание, несмотря на устроенные при входе колонны, производило мрачное впечатление. Причиной тому были зарешеченные, на манер тюремных, окна кабинетов, выходивших на улицу. Там же располагался и штаб Навагинского пехотного полка. В одной из комнат, судя по всему, в интендантской, корпел над бумагами офицер лет тридцати. Увидев полковника, он подскочил и вытянулся в приветствии.
– Сидите, сидите, Николай Карпович, – по-свойски распорядился Игнатьев. – Вот, познакомьтесь – Самоваров Иван Авдеевич, прибыл из столицы с инспекцией по вашу душу. – И, обращаясь уже к надворному советнику, сказал: – Вы уж, я думаю, и без меня разберетесь. А вечером, Иван Авдеевич, ждем вас на ужин. Честь имею.
Полковник удалился, и в комнате повисла напряженная тишина.
– Ну-с, с чего начнем? – робко осведомился хозяин кабинета.
– Думаю, со знакомства. Насколько я понял, вы являетесь провиантмейстером Навагинского полка, только вот фамилия ваша…
– Рыжиков… Рыжиков Николай Карпович.
– Ну вот, теперь понятно, – разглядывая полкового интенданта, задумчиво протянул надворный советник. – Итак, хотелось бы для начала проверить состояние складских помещений и заодно ознакомиться с учетными книгами по каждому хранилищу.
По лицу штабс-капитана пробежала едва заметная тревожная тень, но быстро растворилась в поддельной улыбке.
– Как будет угодно. Прошу за мной, – предложил офицер и, выйдя во двор, неспешно направился к цейхгаузам, находившимся под охраной часовых.
Интендантский двор напоминал пятиугольник. Недавно выстроенные склады Кавказской линии выглядели монолитными каменными сооружениями в три этажа с уходящими в землю подвалами. Снизу, со стороны Подгорной слободы, это грандиозное хранилище армейского провианта, амуниции и боеприпасов походило на фортификационное укрепление, способное выдержать любое артиллерийское бомбардирование. Так, собственно, и было.
Осмотрев два десятка помещений, Самоваров внимательно изучил каждую строку в складской книге на интересующую его дату – 1 октября. Но к величайшему своему удивлению, он не нашел какого-либо упоминания о золотом обозе.
– Как вы объясните, господин штабс-капитан, что в учетных книгах, кои были представлены мне для ознакомления, даже не упоминается о том факте, что в ночь с первого на второе октября сего года в один из складов Интендантства поступил на хранение груз следовавшего через Ставрополь персидского обоза? – Самоваров впился в офицера пронзительным взглядом.
Штабс-капитан на мгновение задумался, но тут же нашелся:
– Дело в том, что мы осмотрели лишь часть помещений, относящихся непосредственно к Навагинскому полку. Но имеются еще и дополнительные подвальные хранилища, в одном из них как раз и находилось несколько сундуков из персидского обоза. Я прекрасно помню тот день, поскольку Рахманова нигде не могли найти и мне пришлось лично вносить запись в складскую книгу.
– Так чего же мы ждем? Давайте осмотрим.
– Это хозяйство полковника Безлюдского и его бывшего подчиненного поручика Рахманова. С тех пор как он пропал, ключи находятся в Интендантстве, но если вы желаете, я за ними схожу.
– Сделайте милость.
Поручик уже собрался идти, как надворный советник его окликнул:
– Погодите, господин штабс-капитан, позвольте один вопрос?
– Да.
– Если уж вы так хорошо помните тот самый день, когда прибыл обоз, то, вполне вероятно, вы можете сказать, чей караул был выставлен перед этим складом?
– Караул сопровождения фурштата. Его сняли на следующий день, как только сундуки погрузили на телеги.
– После убытия обоза этот подвал охранялся часовым?
– Соляные склады не предполагают отдельной охраны. Да и зачем? Часового на воротах вполне достаточно.
Сзади послышались голоса, обернувшись, Рыжиков проронил:
– А вот и начальство…
К ним приближался военный в длинной серой шинели и высокой обер-офицерской треуголке из черного плотного фетра. Рыжие усы, отчего-то напоминавшие жесткую сапожную щетку, глубоко посаженные глаза и массивный подбородок придавали внешности незнакомца слегка зловещий вид, от которого обычно приходят в испуг маленькие дети.
– Разрешите доложить, господ… – начал было рапортовать полковой интендант.
– Да полноте, Николай Карпович, – остановил доклад подчиненного старший офицер. – Родион Спиридонович уже уведомил меня о предстоящей ревизии. – И повернулся к столичному посланнику: – Позвольте отрекомендоваться – главный интендант Кавказской линии полковник Безлюдский, Григорий Данилович, если угодно.
– Надворный советник Самоваров Иван Авдеевич.
– Как проходит знакомство с нашим хозяйством?
– Только что осмотрели цейхгаузы Навагинского пехотного полка и собирались обозреть подвальные помещения, но господин штабс-капитан не взял ключи…
– А я на всякий случай их прихватил! – прервал Ивана Авдеевича Безлюдский. – Так что пожалуйста… С чего изволите начать?
– Господин надворный советник изъявил желание ознакомиться с соляным складом, в коий сгружали сундуки с персидского обоза, – бросив короткий взгляд на полковника, пояснил Рыжиков, делая ударения на двух последних словах.
– Да? А что такое? Позвольте узнать: чем вызван сей интерес? – удивленно скосил глаза в сторону столичного ревизора обер-провиантмейстер.
– На одном из сундуков обнаружен оттиск печати местного гарнизона, что противоречит циркуляру следования фурштата. Именно поэтому мне также поручено выяснить все обстоятельства, связанные с хранением груза в Ставрополе, что, впрочем, является пустой формальностью, – выпалил заготовленную фразу следователь.
– Ну разумеется! Пожалуйте в седьмой склад, – слащавым голосом пригласил Безлюдский.
Почерневшая от времени дубовая, изъеденная плесенью дверь заскрипела протяжно, завыла и, распахнувшись, охнула, будто столетняя старуха перевернулась на печи, разминая дряхлые больные косточки.
Солнечный свет едва озарил вход в темное и сырое пространство соляного склада. Штабс-капитан зажег фосфорную спичку и поднес к толстой свече, прилипшей к блюдцу с отбитым краем. Вспыхнув, она осветила стоящие у самой двери весы с гирями, несколько лопат, ржавый лом и нахмуренные лица сопровождающих.
– Вот здесь сундуки и сгружались, – нарушив молчание, объяснил Рыжиков.
– А с чем эти мешки?
– Так с солью, конечно.
«Ну и выжиги, ну и прохиндеи! – пронеслось в голове Ивана Авдеевича. – Надо же, до чего додумались! Соль в сыром помещении намокает и весу набирает. Отсюда – излишек. Вот они с прибытком ее и отпускают… Ладно, будет время, и до вас доберусь!»
– Да, недурственно, господа, недурственно! – многозначительно, с оттенком загадочности повторил ревизор, и эта непонятная двусмысленность насторожила полковника, и по его лицу пробежала едва заметная нервная судорога.
– Разрешите? – Иван Авдеевич взял у Рыжикова свечу и внимательно обошел по периметру хранилище. Каменный пол, усыпанный во многих местах крупной солью, между плитами порос серым мхом. Съеденная грибком штукатурка давно осыпалась и оголила старую каменную кладку с кусками местами оторванного зеленоватого мха. Какое-то непонятное, смутное сомнение одолевало надворного советника и заставляло обходить помещение снова и снова. Он пытался услышать свой внутренний голос, понять, ухватить едва показавшуюся и совсем не ясную догадку, но она, словно маленькая льдина в весеннем половодье, едва появившись, уходила на дно.
– Извольте удостовериться, господин Самоваров, учетная книга с записью, о кой я вам докладывал: «октября, 1-го дня, 1828 года, выгружено 4 сундука под №№ 6, 7, 8, 9 в опечатанном виде из обоза № 3411». А вот дальше: «октября, 2-го дня, 1828 года, в 9 часов 35 минут 4 сундука под №№ 6, 7, 8, 9 в опечатанном виде получены нач. обоза № 3411 п/ком Карпинским Я. С. в целости и сохранности». Так что все в лучшем виде-с.
– Да-да, все понятно. Только вот не ясно: почему вы не указали время получения груза? – осведомился Иван Авдеевич.
– Виноват-с, – поймал на себе укоризненный взгляд старшего начальника штабс-капитан. – В тот вечер уже стемнело, и колокол отбил… дай бог памяти… нет… не помню. Хотя время можно уточнить у доктора Краузе. Насколько я знаю, в лазарете ведется журнал погребений. А в тот день, как раз во время выгрузки этих четырех сундуков, санитары облили госпитальные подводы известью и стали выносить из морга гробы с холерными, укрытые парусиной…
– Что?! – не сдержавшись, громко выкрикнул надворный советник, но сводчатый потолок подвала быстро погасил звук.
8
День ангела
Небольшой пузатый самовар не унимался и все продолжал кипеть. Накаленные мехами угли раскалились докрасна и не хотели остывать. В его начищенном до блеска туловище отражался полный лысоватый господин с редкими засаленными волосами и бритым лицом, одиноко сидевший в столовой полковника Игнатьева. Он тщательно выскреб из розетки остатки липового меда, допил чай, кашлянул, вытер салфеткой рот и, сложив руки, конфузливо огляделся. Убедившись, что он один, мужчина достал из бокового кармана изрядно потертого сюртука серебряную табакерку, размял пальцами щепоть и, вдохнув бобковой смеси, тут же разразился чередой нескончаемых чихов. Промокнув выступившие от блаженства слезы, он тщательно высморкался в застиранный фуляровый платок и нетерпеливо посмотрел на дверь.
Почти в ту же минуту из соседней комнаты показался полковник в архалуке – домашней куртке без пуговиц в цветную яркую полоску. Родион Спиридонович с трудом сдерживал волнение, и на его уставшем лице отражалась перенесенная за последние дни тревога, вызванная страданиями Агриппины.
– Насилу успокоил, – развел руками Игнатьев. – И как долго это может продолжаться?
– Видите ли, господин полковник, страхи, ночные кошмары у рожениц штука, знаете ли, обыденная и вызвана, по обыкновению, предродовыми переживаниями. Но в данном случае мы наблюдаем крайнее проявление волнений и необоснованных беспокойств, выраженных в резкой ажитации мозговых полушарий. Следствием этих расстройств явились слуховые галлюцинации в виде заупокойных могильных голосов, взывающих о помощи. Такое случается…
– Послушайте, доктор, это уже длится почти месяц, и вы никак не можете вернуть Грушеньке спокойствие. Она вот-вот должна родить. Что же нам делать?
– Больше бывайте с ней на свежем воздухе. Полезны пешие неутомительные моционы. На ночь – успокоительные капли. Вот, пожалуйста, сигнатура, – доктор протянул лист бумаги, исписанный карандашом. И, почесав подбородок, неуверенно добавил: – Хорошо бы отвлечь Агриппину Федоровну от навязчивых мыслей, в театр сходить или там, на худой конец, в цирк…
– Помилуйте, сударь, – едва сдерживая гнев, возмутился полковник. – Откуда в этой дыре театр? Вы что, издеваетесь? Вы бы еще променад по петербургской набережной прописали или посещение римского Колизея! – Он на миг смолк. – Однако же прошу извинить меня. Устал я, знаете ли… Вот, соблаговолите принять, – и протянул несколько ассигнаций, стремительно перекочевавших в карман сюртука гарнизонного лекаря.
– Даст бог, все сладится, – перекрестился на образа доктор и в сопровождении хозяина прошел в переднюю, откуда раздалась трель входного колокольчика. Отворив массивную резную дверь, Игнатьев впустил краснощекого, пахнущего свежим воздухом Самоварова и тут же представил:
– Позвольте отрекомендовать – Иван Авдеевич Самоваров. А это – Лисовский Максим Емельянович, полковой врач.
Доктор внимательно, с ног до головы, осмотрел вошедшего, будто собираясь дать заключение о состоянии его здоровья, и, слегка прищурив правый глаз, спросил:
– Смею полюбопытствовать, уважаемый Иван Авдеевич: а грудной жабой вы, случаем, не страдаете?
– Н-не д-дум-маю, – опешил столичный посланник.
– А думать вам, милостивый государь, и не требуется. Просто приходите завтра ко мне в лазарет на осмотр, вот и узнаем.
– Ну, если вы так считаете…
– А вы разве другого мнения? Да у вас лишнего веса пуда два, не меньше!
– Простите, но ведь мы с вами примерно одной комплекции…
– А это, скажу я вам, никакого значения не имеет. Вот представьте себе, сударь, разразилась самая, что ни на есть природная катаклизма: дождь проливной, ветер свирепствует, а по лужам идут двое. У них ни зонтов, ни калош, ни какой-нибудь приличной непромокаемой одежонки. А путь-то долгий. Вот наконец пришли они домой. Оба чайком горяченьким да малиновым вареньицем побаловались. Легли спать. Наутро один здоров-здоровехонек и снова на службу отправился, а другой «кхе-кхе» – кашляет, чихает, и ничто ему уже помочь не может. Так болезный и упокоился навеки. А почему? Да потому, что у всякого организма собственная надобность имеется. Что одному во благо, то другому во вред. Может, его не чаем, а водочкой поить надо было? А? Кто знает? Habent mortalia casum, – подняв вверх указательный палец с отбитым черным ногтем, назидательно выговорил полковой лекарь и тут же перевел: – «Все преходящее подвержено случайностям». Ну да ладно, позвольте, господа, откланяться. – Доктор вышел, спешно раскрывая на улице зонт.
– Тоже мне философ нашелся, развел тут антимонию… Ходит, ходит, а толку никакого, – раздосадованно выговорил Игнатьев и, поймав на себе вопросительный взгляд гостя, пояснил: – Недели две назад просыпаюсь среди ночи, смотрю, а супруга вся в слезах. «Слышу, – говорит, – голоса заупокойные. Зовут они меня к себе… Умру я скоро… Ты уж ребеночка нашего воспитай, да не забудь мне показать – на могилку мою его принеси». С тех пор каждая ночь для нее – мука мученическая. Да и доктор уврачевать ее никак не может. Вот и сейчас – плачет, насилу успокоил. Сегодня вечером пожалует наш главный лекарь – доктор Краузе. Надеюсь, он поможет. Даст бог, все сладится.
– А капелек успокоительных не давали? – участливо поинтересовался Самоваров.
– Чего только не пробовали! И «адский камень» прикладывали, и бобковой мазью натирали; цветочные отвары, эликсиры, снадобья всяческие, даже старуху вещунью приводили, а все без пользы! Единственно и осталось, что молиться… А вот и она.
– Добрый вечер, Иван Авдеевич, ну и каковы же первые впечатления о нашем захолустье? – слегка улыбаясь, проговорила хозяйка. Ее бледное лицо казалось утомленным и немного обеспокоенным, а налитые красной усталостью глаза хранили печаль недавно выплаканных слез. Но в грустном облике этой изящной женщины присутствовала чистая, свойственная только роженицам святая красота, надежно упрятанная в балахоноподобное платье.
– Откровенно говоря, Агриппина Федоровна, я видывал места и похуже. А здесь и boulevard, и даже ресторация имеется…
– К сожалению, вы перечислили исчерпывающий перечень увеселительных заведений. Правда, наши лихие офицеры от скуки забавляются еще и дуэлями, а в перерывах между ними – преферанс, винт и фараон, – горько вздохнула Агриппина.
– О, я вижу, ты неплохо разбираешься в картах! – по-доброму сыронизировал Игнатьев.
– Вы слышите, слышите, кто-то стучит в стену! – испуганно выговорила женщина белыми как мел губами.
– Успокойся, дорогая, это мастера отделывают комнату для нашего малыша. Прикажи лучше на стол накрывать – скоро гости заявятся, – пытался отвлечь супругу от грустных мыслей полковник.
– Ну а я, пока есть немного времени, с вашего позволения, поднимусь наверх.
– Отдохните хоть немного, Иван Авдеевич. А то с дороги и сразу в Интендантство отправились…
– Служба-с.
Самоваров поднялся в комнату, зажег свечу и устало плюхнулся на кровать. Прислонившись к настенному коврику – подобию дешевого гобелена, изображавшего полногрудых пастушек, трубадуров и сказочных птиц, он прикрыл глаза. Ему всегда так лучше думалось. От накопившейся за день усталости бешено стучало в висках, но пренебрегать возможностью новых знакомств тоже не следовало. «Для первого дня новостей предостаточно. К тому же выясняется неожиданная подробность: в то самое время, когда в соляной склад заносили сундуки с золотом, одновременно на подводы грузили умерших. А что, если взглянуть на пропажу с другого боку и представить, что ключ, имевшийся на связке у полковника Карпинского, никто не трогал, а просто подменили сундук? Допустим, его поменяли местами с другим, спрятанным среди гробов, накрытых парусиной? Наверняка охрана, увидев приближение облитых известью холерных дрог, разбежалась как пуганые зайцы, опасаясь заразиться этой страшной болезнью. То, что они на время бросили без присмотра груз, весьма вероятно, да только в этом теперь никто не признается, включая самого начальника обоза. А ночью, при тусклом свете факелов и близости лазаретных подвод, заменить сундуки было совсем не сложно. С такой работой весьма легко могут справиться два человека. Но ведь тогда получается, что сундук-двойник должен был иметь две фальшивые печати? Ну да, их смастерили заранее при помощи гипса. В таком случае все выглядит логично: солдаты приняли набитый камнями сундук за настоящий, снесли его в хранилище, а утром он был опломбирован уже в третий раз. И обоз тронулся. Теперь понятно, почему не имеется следов проникновения в склад. Что ж, пока это единственный способ объяснить случившееся… Вот так-то! Но кто же эти двое? Возможно, служащие лазарета или те, кто выдавал себя за них…»
Ветер усилился и принес с собою мелкий, но настырный дождь. Косая капельная дробь барабанила по стеклу и резному деревянному подоконнику, выбивая замысловатый ритмический рисунок. Молодая дубовая ветка словно привидение стучала в оконницу, будто испрашивая разрешения войти. Недовольно зашипел фитиль, и тусклый, скачущий неровными языками огонь стал выхватывать из полумрака причудливые тени предметов, придавая знакомым очертаниям зловещий облик. Близость скорой невидимой опасности на мгновение овладела Самоваровым, но тотчас отпустила, оставив едва заметный горький след в душе. «Вот уж точно по дому затосковал, – подумал Иван Авдеевич. – Да и немудрено, почитай, две недели Анечку, Танечку и маленького проказника Алешку не видел; Наталья одна… скучает, наверное».
Снизу послышались незнакомые голоса, и надворный советник, поправив отложные петлицы на форменном фраке, спустился в гостиную. Ему навстречу вышел полковник, уже успевший переодеться в военный мундир. Став вполоборота к Ивану Авдеевичу, он проговорил:
– Позвольте представить – Иван Авдеевич Самоваров, прошу любить и жаловать, инспектор Провиантмейстерской комиссии при Главном штабе. Прибыл из столицы ревизовать наше гарнизонное хозяйство.
Иван Авдеевич поочередно склонял голову и подходил к каждой семейной паре, в то время как полковник представлял гостей:
– Латыгин Харитон Поликарпович, обер-комиссар, с супругой Марией Антоновной.
Казнохранитель, облаченный в темно-зеленый повседневный мундир с золотыми петлицами и обшлагами, носил небольшие аккуратные усики и эспаньолку. Круглые «глазастые» очки делали его похожим на старого, разжиревшего от спокойной жизни филина. В свои пятьдесят шесть он осознал, что пора перестать суетливо карабкаться по карьерной лестнице, и, присев на ступеньку, понять, что пришло время позаботиться о собственном благополучии. По правде говоря, он и раньше себя не забывал, но теперь делал это с еще большим размахом. Именно это и почувствовал Самоваров, когда чиновник, унизительно приседая, пожимал двумя руками ладонь столичного ревизора. Его жена, напротив, с интересом рассматривала гостя, и на ее тронутом незаметно подкравшейся старостью лице еще читалось прежнее, давно ушедшее обаяние когда-то веселой и беззаботной барышни.
– Примите уверения в чувствах совершеннейшего к вам почтения, – расточал любезности Латыгин.
– Безлюдский Григорий Данилович…
– А мы с Иваном Авдеевичем уже знакомы! Покорнейше просим! – растягивая рот в неестественно широкой улыбке, обер-провиантмейстер долго и душевно тряс Самоварову руку.
– Ах да, виделись в Интендантстве, вероятно, – догадался Игнатьев. – Ну тогда позвольте представить очаровательную Анастасию Филипповну, супругу Григория Даниловича.
Невысокая молодая женщина лет тридцати, в кружевной накидке и черных муаровых юбках, с аккуратным, вздернутым носиком, с ниспадающей на лоб челкой, с готовностью протянула изящную ручку в фильдекосовой митенке. Едва дотронувшись до кончиков ее пальцев, надворный советник почувствовал давно забытое ощущение трепетного восторга, от которого перехватывает дыхание и стучит в висках. «Роковая женщина», – пронеслось у него в голове, и, как всегда, робея перед очаровательными искусительницами, он невнятно пробормотал:
– Премного польщен вашим присутствием, мадам.
– Взаимно, сударь. Надеюсь, вы найдете время погрузить нас в поэтические эмпиреи столицы? – кокетливо опустив томный взгляд, пропела красавица.
– Несомненно, мадам.
Родион Спиридонович подошел к высокому сухопарому немолодому господину с бритым лицом. Длинный, слегка раздваивающийся к кончику нос, широкие бакенбарды и уже забытая в столице, но еще модная в провинции прическа тупей – с подбитыми спереди и зачесанными назад волосами – делали его несколько старомодным и похожим на торговца в немецком мясном ряду. И только темно-зеленый мундир с отливающими серебром волнообразными петлицами на воротнике, белые панталоны, заправленные в высокие ботфорты, и офицерская шпага указывали на штабной чин – главного врача всей Кавказской линии. Его спутница – полнеющая дама с живыми глазами и морщинистым лицом – напоминала добрую бабушку с иллюстрации сказки Шарля Перро «Красная Шапочка».
– Позвольте представить – обер-лекарь Краузе Отто Карлович с супругой Мартой Генриховной.
– Весьма рад, – надворный советник склонил в почтении голову.
– Скажите, а госпиталь вас тоже интересует?
– Да разве что так, для общего представления.
– Ну, так милости просим хоть завтра, – разведя руками, любезно пригласил доктор.
– Непременно наведаюсь.
– И наконец, мой старый друг – Арчаковский Андрей Петрович, командир Навагинского пехотного полка.
Высокий, статный офицер лет сорока с пышными, нафабренными до угольной черноты усами приветствовал Ивана Авдеевича коротким рукопожатием:
– Надолго к нам?