Космическая трилогия

Глава III

Очнулся Рэнсом в незнакомой темной комнате. Ужасно болела голова, от слабости он едва мог шевельнуть рукой, поэтому не сразу осознал, где находится. Утерев со лба обильный пот, он понял, что в помещении, чем бы оно ни было, на удивление жарко. Он сбросил с себя простыню и потрогал стену справа от кровати – не просто теплая, а горячая! Левой же рукой Рэнсом нашарил лишь пустоту, причем там воздух был более прохладным; вероятно, жар шел от стены.

Он ощупал лицо – под левым глазом обнаружился большущий отек. Тут же вспомнилась драка с Уэстоном и Дивайном. Рэнсом огляделся. Сверху проникал слабый свет: в темноте были видны руки. Над самой головой через окошко был виден квадрат ночного неба, так густо усеянного звездами, словно там, снаружи, стояла морозная ночь. Звезды точно бились в агонии или мучительном наслаждении – так ярко они пульсировали; их россыпь, бессчетная, разбросанная в непроглядной черноте, притягивала взгляд, волновала, тревожила… Рэнсом испуганно подскочил на кровати. Голову пронзило болью, и он вспомнил об отраве, которой его опоили. Все ясно: должно быть, наркотик каким-то образом воздействовал на зрачки, поэтому-то небо и кажется неестественно светлым. Однако тут в самом уголке окошка показалось слабое зарево, как будто из-за горизонта выползало миниатюрное бледное солнце. Спустя несколько минут в окно вполз шарик полной луны. Рэнсом в недоумении застыл. Никогда еще он не видел луну столь огромной и ослепительно-белой. «Как футбольный мяч прямиком за стеклом, – подумалось ему, и тут же: – Нет, еще больше!» Да, с глазами точно творится нечто странное: луна просто не бывает такой крупной.

Свет необъятной луны залил все помещение, словно настал солнечный день. Комната, где заперли Рэнсома, тоже оказалась престранной. Совсем крохотный пол едва вмещал кровать и стул возле нее, а потолок – раза в два шире, и стены уходили вверх под наклоном, отчего складывалось впечатление, будто лежишь на дне глубокой тесной тачки. Видимо, со зрением и впрямь беда – и хорошо если на время, а не навсегда!

В остальном, впрочем, Рэнсом чувствовал себя гораздо лучше, он даже испытывал неожиданную легкость на сердце и приятное волнение в душе. Правда, по-прежнему было очень жарко, так что он, сбросив лишнюю одежду, остался в рубашке и брюках. Потом решил встать, чтобы оглядеться, но тут случилось нечто вовсе невообразимое, отчего Рэнсом опять помянул недобрым словом выпитую отраву с ее побочными эффектами. Вроде бы он двигался не резко, однако слетел с кровати так прытко, что взмыл в воздух, саданулся лбом об острый угол окна и кулем рухнул на пол у противоположной стены. Той самой, которая по подсчетам должна располагаться под наклоном, словно боковина тачки. Как бы не так! Рэнсом ощупал ее, пристально оглядел – она совершенно точно располагалась под прямым углом. Он снова встал, на сей раз соблюдая меры предосторожности. Во всем теле испытывалась необычайная легкость – буквально вот-вот взлетишь. В голову впервые закралось нехорошее подозрение: уж не умер ли он и не стал ли призраком?.. Рэнсом вздрогнул, но тут же, благодаря многолетней привычке рассуждать рационально, отогнал эту глупую мысль. И решил осмотреть свою тюрьму. Результат получился удивительным: складывалось впечатление, будто все стены располагаются под наклоном и потолок гораздо шире пола. На деле же стоило подойти ближе, как выяснялось, что каждая стена совершенно прямая: не только на вид, но и на ощупь, если пальцами измерить угол между ней и полом. Обнаружились и два других прелюбопытнейших факта: все поверхности были выстланы металлом и тихонько вибрировали, причем почти как живой организм, а не механический двигатель. И пусть дрожь эта почти не ощущалась, тишину нарушали другие звуки: металлический лязг и неровное постукивание откуда-то сверху. Словно стальную камеру, в которой заперли пленника, то и дело осыпали короткими автоматными очередями. Вот теперь Рэнсом испугался по-настоящему. Причем испытал он не банальный страх человека, угодившего вдруг в разгар боевых действий. Голову вскружила паника, почти неотличимая от обычного волнения; он словно замер на краю пропасти, готовый сорваться в бездну чудовищного ужаса или экстатической радости.

Итак, вряд ли его заперли в подводной лодке. От передвижения на колесах подобной вибрации тоже не будет… Значит, он на корабле, или, возможно, в каком-нибудь дирижабле… Однако это все равно не объясняет той нелепицы, которая происходит с органами чувств. Озадаченный, Рэнсом сел на кровать и уставился на жуткое светило в небе.

Хорошо, пусть дирижабль или аэроплан. Почему луна такая огромная? Даже больше, чем сперва казалось… Не бывает она таких размеров. Подсказка билась в глубине сознания, но Рэнсом от ужаса гнал абсурдные подозрения. А еще он задохнулся от поистине чудовищной мысли: сегодня луна вообще не может быть круглой! Из Наддерби он шел практически в полной темноте, не мог же крохотный серпик месяца за несколько часов вдруг взять и вырасти?! Превратиться в необъятный диск, одержимый манией величия? Какой там футбольный мяч – диск уже не меньше детского обруча, закрывает полнеба! И где привычное лицо старухи, много поколений взирающей свысока на людей?

Выходит… это вовсе не луна?

У Рэнсома от ужаса зашевелились волосы.

За спиной вдруг что-то хлопнуло, и он невольно повернулся на шум. Дверь открылась, впуская в комнату сноп ярких лучей. На пороге возник крупный голый мужчина. Уэстон. Однако Рэнсом не обрушился на него с упреками, вопросами или мольбами, он не удостоил пришельца даже лишнего взгляда – все его внимание занимал жуткий шар над головой. Уэстон был лишь обычным человеком, притом знакомым, привычным, можно сказать.

Его появление сломило стену нервного напряжения, которое долгое время не давало Рэнсому сорваться в бездну отчаяния.

– Уэстон! Уэстон! Что это?! Это же не луна? Она ведь такой не бывает, правда?..

– Конечно, не луна, – отозвался тот. – Это Земля.

Глава IV

У Рэнсома подкосились ноги, и он, не заметив того, упал на кровать. Им овладела паника. Он не сознавал даже, чего именно боится; бесконечный, невнятный ужас затопил все его существо. Вот бы лишиться сознания, уснуть, умереть… а лучше всего проснуться и обнаружить, что это не более чем кошмар! Увы… Наконец к нему вернулось самообладание, эта полулицемерная добродетель образованного человека, и Рэнсом сумел заговорить без позорной дрожи в голосе.

– Земля?

– Безусловно.

– Где же мы?

– В восьмидесяти пяти тысячах миль от нее.

– Хотите сказать… в космосе?

Последнее слово Рэнсом выдавил шепотом: так перепуганные дети говорят о призраках, а безутешные пациенты – о раке.

Уэстон кивнул.

– Зачем? – спросил Рэндом. – И на черта вы меня похитили? И как вообще вам удалось?..

Сперва Уэстон помедлил, словно не собираясь отвечать, затем все-таки передумал, сел на кровать рядом и заговорил:

– Полагаю, лучше ответить на все вопросы разом, нежели месяц терпеть ваши приставания. Как нам удалось? Хотите знать устройство корабля? Объяснять не буду, все равно не поймете. Разобраться, как он работает, смогли бы человека три или четыре на всем свете. Даже будь вы физиком по образованию, я все равно не стал бы делиться секретами. Хотя если в двух словах – люди, далекие от настоящей науки, отчего-то всегда любят, чтобы знания им разжевали и положили в рот, – то мы используем неизученную прежде энергию солнца. Второй вопрос: зачем? Мы направляемся к Малакандре, чтобы…

– Малакандра – это такая звезда?

– Надо же иметь в голове хоть немного соображения и понимать, что за пределы Солнечной системы нам не выйти! Малакандра находится гораздо ближе любой звезды, мы доберемся до нее примерно за двадцать восемь дней.

– Нет ведь такой планеты – Малакандра… – возразил Рэндом.

– Я использую настоящее ее название, не тот бред, который придумали земные астронавты, – отмахнулся Уэстон.

– Что за глупости? Откуда вам знать настоящее название?

– От ее обитателей.

Эти слова Рэнсом переварил не сразу.

– Вы уже бывали на этой звезде… планете или как ее там?

– Да.

– Думаете, я поверю?! Это же, черт возьми, такое событие! Почему тогда о нем никто не слышал? Где новости в газетах?!

– Мы не совсем идиоты, чтобы трепать зря языком! – огрызнулся Уэстон.

После долгой паузы Рэнсом заговорил снова:

– Так что это за планета по нашей терминологии?

– Повторяю еще раз: я вам не скажу. Если выясните сами на месте – ради бога. До ваших научных изысканий мне не будет никакого дела. А пока вам эти знания ни к чему.

– Но, по вашим словам, планета обитаема? – уточнил Рэнсом.

Уэстон смерил его странным взглядом и кивнул.

Клубок противоречивых эмоций, владевших Рэнсомом, вдруг вылился в дикий гнев.

– Я-то здесь при чем?! – вспыхнул он. – Вы на меня напали, опоили какой-то дрянью и заперли в этой адской штуковине. Что я вам сделал?

– Сперва объясните, зачем вы как последний воришка влезли ко мне в дом! Не совали бы нос не в свои дела – вас бы здесь не было. Да, признаю, нам пришлось нарушить некоторые ваши права. Однако могу сказать в свою защиту, что великая цель оправдывает любые мелкие прегрешения. Насколько мне известно, то, что мы делаем, – совершенно беспрецедентно не только для человечества, но и, может быть, для всей Вселенной. Мы сумели покинуть крохотный островок материи, на котором появился наш вид, и теперь в руках человеческого рода бесконечное пространство и, вероятно, даже время. Должно же вам хватить ума, надо понимать, что по сравнению с этим судьба одной человека – да что там, хоть миллиона людей – ничто!

– Никогда не соглашусь. Я всегда выступал и буду выступать против опытов на людях! – парировал Рэнсом. – Однако вы так и не ответили. Зачем я вам нужен? Что я должен делать на этой, как ее там, Малакандре?

– Понятия не имею, – пожал плечами Уэстон. – Это не наша затея. Мы всего лишь выполняем приказ.

– Чей приказ?

Уэстон замолчал.

– Поймите, – проговорил он наконец, – вы снова и снова задаете вопросы, на которые я не могу ответить: или потому что сам не знаю, или потому что вы не поймете объяснений. Дорога будет куда приятнее для всех, если вы смиритесь со своей участью и не будете к нам приставать. До чего ж было бы проще, не будь вы столь узколобым эгоистом! Роль, которая вам выпала, воодушевила бы любого; последний червяк согласился бы на такую жертву, имей он хоть немного мозгов. И не поймите превратно: пожертвовать придется исключительно временем и свободой. Вашей жизни практически ничего не грозит.

– Что ж, – сдался Рэнсом, – все козыри у вас на руках, должен же я извлечь хоть немного пользы из ситуации. Как по мне, ваша философия жизни – полный бред. Все эти рассуждения о бесконечном пространстве и времени – не более чем попытка оправдать свое стремление вытворять что хочется: мол, тогда некие существа, ведущие свой род от человека, протянут на пару веков подольше!

– Вот именно – ради этого можно творить что угодно! – сурово возразил ученый. – И любой, кто уважает истинную науку, а не всякую чепуху вроде истории или литературы, со мной согласится. Советую вам запомнить мое мнение. А пока давайте пройдем в соседнюю комнату и позавтракаем. Только двигайтесь осторожно: по сравнению с Землей здесь вы практически ничего не весите.

Рэнсом встал, и его похититель открыл дверь. Помещение тут же затопило ярким золотым сиянием, затмившим тусклое свечение Земли.

– Сейчас дам вам темные очки, – сказал Уэстон, проходя в комнату, откуда лился свет.

Рэнсому показалось, будто тот шагнул в гору, а потом в один миг пропал из виду. С немалой осторожностью он последовал за ним. Возникло чувство, словно он приближается к обрыву: та, вторая комната отчего-то завалилась набок, и ее дальняя стена лежала почти на одном уровне с полом его спальни. Однако когда Рэнсом рискнул переставить ногу, пол оказался вполне ровным, стены вдруг встали как надо, и закругленный потолок очутился над головой. Оглянувшись, он увидел, что запрокинулась уже спальня: ее потолок стал стеной, а одна из стен – полом.

– Скоро привыкнете, – бросил Уэстон, заметив его взгляд. – Корабль выстроен в форме шара, и здесь, когда мы за пределами гравитационного поля Земли, нас притягивает к собственному металлическому ядру, которое находится в центре. Само собой, мы это предусмотрели и специально с таким расчетом построили судно. Ядро полое, там хранятся припасы, а его внешняя поверхность – наш нынешний пол. Вокруг расположены каюты, их стены – перегородки, на которых держится внешний шар, – по нашим меркам крыша. Поскольку «пол» всегда внизу, то участок, на котором вы стоите, кажется горизонтальным, а ближайшие стены – вертикальными. Внутренний шар довольно маленький, вы можете за него заглянуть – все равно что за горизонт, будь вы ростом с блоху – и увидеть стены и пол соседней комнаты в другой плоскости. На Земле происходит то же самое, естественно; просто мы не замечаем из-за ее габаритов.

После этих объяснений Уэстон довольно бесцеремонно предложил своему то ли гостю, то ли пленнику устроиться поудобнее. Рэнсом по его совету снял всю одежду и нацепил стальной пояс с грузами, призванный компенсировать непривычную легкость тела. Кроме того, он надел темные очки и позволил усадить себя за небольшой стол, накрытый к завтраку. Рэнсом успел изрядно оголодать и измучиться от жажды, поэтому жадно накинулся на еду: мясные консервы, булочки с маслом и кофе.

Правда, жевал он машинально, не замечая вкуса. Первая трапеза на борту космического судна не оставила совершенно никаких воспоминаний, кроме яркого света и жары. На Земле они были бы невыносимыми, но здесь, на борту, воспринимались совсем иначе. Свет при всей его ослепительности казался бледнее обычного, не такой белый, как дома, а словно бы золотистый и оставлявший на удивление резкие тени.

Что до жары, то она, совершенно сухая, давила на тело сильными руками массажиста и вызывала не сонливость, а, напротив, неожиданную бодрость. Головная боль прошла, Рэнсом как никогда ощущал прилив сил, храбрость и воодушевление. Постепенно он осмелился поднять голову к потолку. Окна были затянуты железными ставнями, оставляя лишь крохотную щель, прикрытую к тому же плотным темным материалом, и даже сквозь него невыносимый свет резал глаза.

– Я всегда думал, что в космосе темно и холодно, – смущенно заметил он.

– Забыли про солнце? – презрительно отозвался Уэстон.

Какое-то время Рэнсом ел молча. Наконец заговорил снова:

– Если уже рано утром такое творится…

И сразу осекся, увидев, как перекосило его собеседника. На миг стало жутковато: здесь ведь не бывает ни утра, ни вечера, ни ночи – лишь бесконечный полдень царит на миллионы, миллиарды кубических миль вокруг.

Рэнсом снова взглянул на Уэстона. Тот предупреждающе вскинул руку.

– Молчите. Все, что нужно, мы уже обсудили. На борту слишком мало кислорода, чтобы тратить его на пустые разговоры.

Потом он встал и, не позвав за собой Рэнсома, вышел в одну из многочисленных дверей, которые до сих пор были закрыты.

Глава V

Казалось бы, дни, проведенные на космическом корабле, должны были отложиться в памяти Рэнсома как полные ужаса и тревоги. Его отделяли от Земли астрономические расстояния, а тем двоим представителям человеческой расы, что разделяли с ним тяготы путешествия, ни в коем случае нельзя было доверять. Куда его везут, зачем? Похитители наотрез отказывались говорить о своих мотивах. Дивайн и Уэстон по очереди сидели в помещении, куда Рэнсома не пускали; видимо, там находился пульт управления кораблем. Уэстон, сменившись с дежурства, практически все время хранил молчание. Дивайн был более словоохотлив и частенько болтал с пленником, громко при этом хохоча, так что Уэстон не выдерживал и начинал колотить в перегородку, требуя не тратить попусту воздух. Однако и Дивайн всегда замолкал, стоило разговору свернуть в определенное русло. Впрочем, он всегда был готов высмеять идеалиста Уэстона. Похоже, самому ему было плевать и на будущее человеческого рода, и на контакты двух инопланетных рас.

– На Малакандре есть что поважнее, – добавлял он, подмигивая.

Когда же Рэнсом спрашивал, что именно, бывший однокашник лишь ухмылялся в ответ и начинал разглагольствовать о бремени белого человека и благах цивилизации.

– Так планета обитаема? – пытался выяснить хоть какие-то подробности Рэнсом.

– А, в таких делах всегда встает вопрос коренного населения! – отмахивался Дивайн. По большей части он рассуждал о том, что будет делать по возвращении на Землю, и планы его неизбежно сводились к дорогим яхтам, шикарным женщинам и роскошным пляжам Ривьеры. – Ради пустой забавы рисковать бы я не стал.

Если Рэнсом спрашивал об уготованной ему роли напрямую, в ответ слышал лишь тишину. Только однажды Дивайн, видимо, не совсем трезвый, признался, что на него хотят «спихнуть кой-какую грязную работенку».

– Уверен, уж вы-то честь мундира не посрамите, – с усмешкой добавил он.

Все это, само собой, вызывало немалую тревогу. Однако, странное дело, Рэнсом практически не волновался. К чему бояться туманного будущего, если нынче все так чудесно? С одного борта корабля царила вечная ночь, с другого – бесконечный день, и оба были на удивление прекрасны. Рэнсом в полном восторге переходил из помещения в помещение. Ночью, которую можно было устроить простым поворотом дверной ручки, он долгие часы лежал на спине и созерцал небо. Диск Земли давно скрылся из виду, и оно щедро, словно нестриженый газон – маргаритками, было усыпано звездами, чью власть не оспаривали ни облака, ни лунный месяц, ни солнечный свет. Перед глазами плыли величественные планеты и невиданные прежде созвездия: небесные сапфиры, рубины, изумруды и капли расплавленного золота; в левом углу притаилась крохотная далекая комета, а вокруг – бездонная таинственная чернота, куда более осязаемая, нежели на Земле. Растянувшись голый в постели, точно Даная под божественным золотым дождем, Рэнсом все более проникался верованиями древних астрологов: он то ли воображал, то ли и впрямь чувствовал, как «небесное мерцание»[5] изливается на его покорное тело.

Царила полная тишина, нарушаемая стальным позвякиванием. Теперь Рэнсом знал, что его издают метеориты, крохотные частицы космической материи, которые то и дело колотят по полому корпусу корабля; знал он и то, что в любой момент их может ждать встреча с более крупным объектом, который превратит в горстку метеоритов сам корабль с его обитателями. Однако страшно не было. Наверное, Уэстон неспроста называл его узколобым… Слишком уж невероятным выходило это путешествие сквозь застывшую в своем торжестве Вселенную, чтобы вызывать какие-то другие эмоции, помимо благоговейного восторга. Впрочем, дни – точнее, часы, проведенные на освещенной солнцем половине их крохотного мирка, – были несравненно лучше. Зачастую Рэнсом, отдохнув лишь пару часов, торопливо возвращался на светлую сторону. Его не переставало удивлять, что в любой миг, когда ни пожелай, там ждет полдень. Он купался в волнах чистейшего эфирного света: растянувшись на полу колесницы, которая с легкой дрожью влекла их сквозь космические глубины, где не властвовала ночь, прикрывал глаза и подставлял себя теплым лучам, омывавшим его и заполнявшим живой энергией. Уэстон как-то нехотя пояснил в двух словах, чем с научной точки зрения вызваны эти необычайные ощущения: мол, на корабль воздействует множество лучей, которые не способны проникнуть сквозь земную атмосферу.

Впрочем, сам Рэнсом со временем нашел другую, более духовную причину столь светлого настроя и ликования в душе. Он понемногу избавлялся от фобии, навеянной стараниями современной науки. Слишком много книг нынче писали о «космическом пространстве», и под влиянием этих текстов в голове складывался образ черной ледяной пустыни, разделяющей миры. Прежде Рэнсом и не сознавал, насколько сильны его заблуждения, – пока сам не оказался посреди океана небесного сияния, столь дивного, что называть его «пространством» не поворачивался язык. Как можно считать это место безжизненным, если жизнь струится из него каждую секунду? Ведь именно в космическом океане и зародились планеты со всеми своими обитателями. Нет, никакое это не «пространство». Древние мыслители были куда мудрее, когда называли его «небесной сферой» – небесами, возвещавшими божественную славу.[6]

«Край счастливый, где вовеки день не опускает веки, в небе голубом горя»[7] – Рэнсом не раз с любовью вспоминал эти строки Мильтона. Хотя он, конечно же, не все время валялся на солнышке. Рэнсом исследовал (насколько ему дозволялось) корабль, облазил все комнаты, переходя из одной в другую неспешно, по указке Уэстона, велевшего ни в коем случае не передвигаться резко, иначе воздуха уходит больше обычного. Из-за особенностей круглой конструкции многие помещения были пусты; правда, Рэнсом не сомневался, что на обратной дороге его похитители – Дивайн-то уж точно! – набьют их под завязку. Кроме того, он взвалил на себя обязанности стюарда и кока. Отчасти потому, что сам хотел быть полезен, а в рубку, естественно, его не пускали; отчасти потому, что Уэстон все равно сделал бы из него мальчика на побегушках (такой уж он человек), а Рэнсом предпочитал быть добровольцем, нежели прислугой. Да и готовил он лучше своих спутников.

Благодаря новым обязанностям Рэнсом однажды подслушал разговор, который изрядно его встревожил. В тот день он вымыл после ужина посуду, полежал на солнце, перекинулся парой слов с Дивайном – более болтливым, нежели Уэстон, но при этом куда более мерзким – и в обычное время лег в постель. Однако что-то не давало ему покоя, и спустя час или два он вдруг вспомнил о своем намерении сделать с вечера кое-какие приготовления к завтраку. В камбуз можно было попасть через кают-компанию, где всегда царил день; он находился по соседству с рубкой. Рэнсом не медля встал и вышел, неслышно ступая босыми ногами по полу.

Хотя окно в камбузе выходило на темную сторону, Рэнсом не стал включать свет: в приоткрытую дверь и без того лилось солнце. Дел по хозяйству, само собой, оказалось больше ожидаемого, но Рэнсом за долгие дни успел приноровиться и почти не шумел. Только он закончил и принялся вытирать полотенцем, висевшим у входа, руки, как вдруг услыхал, что дверь рубки отворилась и в кают-компанию вышел человек – кажется, Дивайн. Стоя на пороге, тот обернулся и завел разговор с тем, кто оставался внутри. Поэтому его реплики Рэнсом слышал хорошо, а вот ответы Уэстона разобрать не мог.

– По-моему, план очень глупый, – сказал Дивайн. – Ладно, если эти твари будут ждать нас на месте высадки, а если нет? Вдруг придется искать их? Предлагаете усыпить его и тащить на себе всю дорогу? Нет уж, пусть лучше сам идет и свой рюкзак тащит.

Уэстон что-то ответил.

– Откуда же ему знать? – возразил Дивайн. – Разве только какой дурак проболтается… Да если он что и заподозрит, думаете, ему хватит мужества сбежать на чужой планете? Без еды, без оружия?.. Да он на сорна едва взглянет, в ногах у нас будет валяться.

И снова до Рэнсома донеслось неясное бормотание.

– Понятия не имею, – огрызнулся Дивайн. – Может, он у них вместо вождя, а может, тамошний божок.

Уэстон что-то коротко буркнул. Дивайн тут же отозвался:

– Теперь ясно, зачем он им нужен.

Уэстон задал еще какой-то вопрос.

– Ради человеческого жертвоприношения, небось. Хотя для них, может, и не «человеческого», я ж не знаю, как они нас называют. Но вы поняли, о чем я.

На сей раз Уэстон разразился целой тирадой, вызвавшей у Дивайна обычный саркастический смешок.

– Само собой! Естественно, вы поступаете так из самых высших побуждений! Делайте что душе угодно, пока ваши действия не идут вразрез с моими целями.

Уэстон все не унимался, и Дивайн, не вытерпев, перебил: