Прошу, люби меня. смс-роман

© Жуан Люпен, 2016

ISBN 978-5-4474-5178-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«У меня заняло много времени, чтобы написать тебе ответ. Отчасти оттого, что навалилось много работы, но еще и потому, что это было очень жесткое время для меня. Я надеялся, что в тишине, без переписки с тобой, мне удастся совладать со своими чувствами. Но ничего не вышло, стало только хуже. Может быть, ты что-то посоветуешь?». – написал Дан 4 апреля.

Это был вольный перевод с английского его письма. Мне хотелось плакать. Я чувствовала после разлуки с ним то же самое.

1

Весна. Апрель. В Питере стало появляться солнце. Вчера мне исполнилось 26 лет. Ухнуло двадцать шесть, упало, как снег на голову. Знаешь, что никуда от этого не денешься, но, все равно, прибавление еще одного года к уже имеющимся обескураживает и напрягает. У моей подруги Лизки, приближение этой даты – в конце августа – вызывает почти истерику. «Я еще не готова стареть, – паникует она. – Я не буду отмечать свой ДР.» Наверное, я, с ее точки зрения – двадцатипятилетней девушки, почти старуха.

Что остается делать в таком возрасте? Читать письма и вспоминать прошлое))

«Перечитывая наши сообщения, которые я получил после твоего отъезда, я особо остро ощущаю наш разрыв. Скучаю по нашим разговорам, по тебе. Но, знаешь, я до сих пор злюсь из-за того, что ты не захотела принять мою помощь. Тогда, возможно, все было бы по-другому… Эти злые мысли не то, чтобы направлены против тебя, но они есть в моей голове, и мне нужно время, чтобы от них избавиться».

Пятого числа Дан так и не поздравил меня. Я ждала весь день его звонка или сообщения. Потом он сказал, что упустил из виду. Забыл… Мне кажется, тут была другая причина. Я думаю, он просто злился. Мне было горько. Почему мы так безжалостно мучили друг друга?

«Ну, е-мое, с днем рождении. Что ли, – написал Миша, – Желаю найти свое место и побольше детей. Дети – это же счастье))»

Год назад давление возраста, по моим воспоминаниям, было не таким ощутимым, потому что до двадцати пяти ты еще.. нет, не ребенок, конечно, но ты еще находишься в поре юности, что ли. А двадцать пять воспринимаются как первый перевал. Ты все еще молода, но уже не юна. Ты что-то уже должна дать на-гора: школа, институт, семья, ребенок. На тебя поглядывают выжидающе – чем из выше перечисленного ты уже обзавелась. Исчезает легкость, полет. Будто все вокруг – родные, друзья, знакомые – норовят схватить тебя за ноги и притянуть вниз – хватить порхать, ползай по Земле.

«Я думаю, что когда я снова в кого-то влюблюсь, моя злость поутихнет. А вообще, мне очень любопытно, что думает твой брат по поводу нашего разрыва. И твоя мама»

Неплохо было бы затормозить время на двадцати пяти и остаться в этой прекрасной поре еще лет на шестьдесят. До восьмидесяти пяти, предположим. Ты уже не так наивна и неуверенна в себе, как в шестнадцать, но все еще легка. Легка-а-а! И мудра. И уже неплохо ориентируешься в этой жизни! И красива! И так год за годом, год за годом. Прекрасные двадцать пять!

Хотя, по моим ощущениям, самый веселый год получился, когда мне было двадцать. Все, что сегодня я ценю и чему радуюсь, появилось примерно в то время. Я начала серьезно заниматься танцами. Я училась в институте, и мне уже было комфортно в его стенах, потому, что меня окружали хорошо знакомые, а некоторые – почти родные люди. Я стала что-то понимать в психологии, которую изучала. Светлана Николаевна, наш ведущий преподаватель, уже крепко держала нас в своих объятиях, учила, направляла, лепила. Это позже мы, ее ученики, поставили эту чрезмерную опеку ей в вину, обозвав попыткой манипулирования, авторитарностью и пр., но тогда еще все было прекрасно, и авторитеты оставались незыблемыми.

«С днем рождения, Анна Игоревна! Надеюсь, вы остались такой же жизнерадостной и хорошей, как года два или три уже назад. А, может, и четыре)). Желаю вам всего самого хорошего. Творческих успехов. Чтобы в жизни все складывалось так, как вы этого хотите. И чтобы вы никогда не грустили по пустякам. Пусть все у вас будет хорошо», – писала мне Полина, девочка из театральной студии, которым я ставила танец для спектакля. Пока все было с точностью до наоборот: все складывалось не так, как я хотела, и я грустила по всяким пустякам, увы :(

Летом я уехала в Испанию. Почти дикарем. Кроме оплаченного перелета до Барселоны и обратно и нескольких дней запланированного проживания в Бильбао у Ойера, нового интернет-знакомца, у меня не было ничего: ни отеля в Барселоне, ни билетов на автобус до Бильбао. Денег тоже было в обрез. Я экономила, буквально, каждый евро. Но это было классное трехнедельное приключение, полное впечатлений и неожиданных встреч. Я жила в баскской семье Ойера, в большом красивом доме, стоящем во фруктовом саду. Ойер обожал меня. По крайней мере, мне так казалось. Он так старался, чтобы мне было хорошо у него, что порой мне становилось совестно. Мы объездили с ним почти все северное побережье Испании. Здесь я впервые увидела океан, именно океан, не море. Я ощутила его мощь, энергию его волн, захлестывающих берег. Их плеск и гул выдают такие пространства и глубины – просто невозможно представить.

Я познакомилась с друзьями Ойера, его чудной восьмидесятилетней бабушкой, сестрой и родителями. Все были очень милы ко мне. С Ойером мы остались друзьями. До чего-то большего дело не дошло, может быть, потому, что за неделю до этого, в Барселоне, я встретила одного человека, который до сих пор вспоминается, как сон. Он стал моим первым испанским впечатлением в ту поездку и невольно оказал влияние на все последующие отношения.

Мне было тогда двадцать лет.

Может быть, это свойство круглых дат – быть запоминающимися, не всегда со знаком плюс, но и не безликими, что канут в омут лет без следа.

Я хорошо помню свои десять и пятнадцать лет.

В десять наша семья переехала в другую страну, и вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Дома остались друзья и подруги, привычная жизнь и понятные взаимоотношения. На новом месте – стычки с аборигенами, проблемы с общением, новые друзья. И свобода! Какая там была свобода! Носиться на велосипеде по Ариэлю, загорать до черноты возле городского бассейна, нырять и плавать хоть целый день.

В пятнадцать лет жизнь моя была сложна и совсем не лучезарна. Я была усталой, нервной анорексичкой с кучей комплексов, без друзей, в новой школе и без малейшего представления о собственном будущем. Сейчас я понимаю, что та школа была замечательной, и что меня окружали классные ребята, и что из этого можно было выудить для себя гораздо больше, чем я решилась или смогла.

В двадцать два я окончила институт, а значит, этот год прибавил мне одну вещицу, саму по себе бесполезную, если бы за этим не стояли пять лет усердной, и не очень, учебы, новые знакомства и новый социальный статус. Я была теперь дипломированным специалистом – психологом-консультантом, но без опыта работы. А значит, имела то, что никому не было нужно. Вся наша группа была в том же положении. Никто не знал, куда податься. Работать? Учиться дальше? Все равно, что стоять на оживленном перекрестке и крутить головой во все стороны, стараясь вписаться в его сложное, но имеющее свои законы, движение. Хорошо, что в то время у меня уже сформировалась устойчивая любовь к хореографии, и была группа девочек, у которых я вела ирландские танцы. Хоть что-то незыблемое. Эти небольшие островки стабильности порой спасают.

В январе того года мы съездили в Париж. Мы бродили до ломоты в спине по улицам этого прекрасного чудовища, отдыхали на деревянных скамьях готических соборов, вечерами там же слушали орган. Мы засыпали и просыпались под колокольный звон собора святой Екатерины, к стене которого был прилеплен наш шестиэтажный дом, и в нем – малюсенькая комнатка, в которой мы жили. Она же спальня, кухня, столовая, душ и уборная. Все – на девяти квадратных метрах. Зато с небольшим садиком, сооруженном в каменном мешке на уровне второго этажа. В этот садик можно было попасть только через окна нескольких квартир, в том числе, и нашей.

В двадцать три я сделала важный самостоятельный шаг в ирландских танцах, которыми занималась уже несколько лет, и которые стали с некоторых пор очень значимы для меня – присоединилась к школе Кэтрин, тренера по ирландским танцам из Голландии, и ушла от нашего питерского преподавателя. В двадцать три я вообще много ездила – в основном, в Голландию. Сначала путешествовала, потом – училась в школе Кэтрин. Она очень хорошо принимала меня. Я занималась с ее учениками, чемпионами Европы. Это было очень круто!

Через год Кэтрин приехала к нам, в Петербург, на мастер-классы и учила уже моих девочек. Это было большое достижение. Настоящий звездный тренер занимался с моими ученицами. И она хвалила их!

В двадцать четыре были северо-восточная Италия и Таллинн с его Певческим Полем и светлоголовой публикой. У эстонок восхитительный натуральный цвет волос – платиновый, чистый, без приевшейся желтизны. В рамках большого фестиваля в Таллинне проходили два концерта, двух мировых звезд, которые изначально были неравнозначны для меня. Каррерас или Элтон Джон? Я выбирала для себя, конечно, первого. Но, в результате, прониклась уважением к ответственному трудяге Элтону Джону и разочаровалась в великом Каррерасе, который, совершенно очевидно, берег голос.

Ну и, конечно же, Таллинн. Этот город взял меня в плен сразу и навсегда. Он прекрасен в любое время года и в любую погоду. Он всегда разный и всегда желанный. Он как сказка: в нем всегда остается тайна, сколько бы раз ты не приезжал сюда.

А осенью того года, как случается у всех перелетных, мной овладел миграционный зуд, и произошло чудо, о котором я уже перестала мечтать. Я обнаружила в Берлине Академию танца, которую давно искала. Как я не наткнулась на нее раньше? С моей-то дотошностью в поисках. И я засобиралась в Берлин.

Если подумать – неплохие годы. Насыщенное время. Еще бы получалось использовать его по-полной. Но ощущение счастливых лет у меня осталось от двадцатого и двадцать пятого года. Почему? Ответ я нашла на своем туалетном столике, старом, простого фасона, без излишеств. Когда-то, в непростой для меня час, я наткнулась на понравившееся мне короткое стихотворение Бродского, переписала его и воткнула в угол зеркала. В нем есть слова: «… когда любовей с нами нет, тогда, когда от холода горбат…», которые и объяснили мне все. Я наконец-то поняла, что является необходимой составляющей счастья. Все верно. Поэт – гений. Он не ошибся «про любовь». Двадцать и двадцать пять были отмечены ее нереальным светом. И это было счастье, непростое, но счастье. Одно плохо, я еще не была готова к встрече с ним.

2

После дня рождения я заболела. Сидела дома, проклиная температуру, кашель и вынужденное одиночество. И еще не прошедшее разочарование и обиду. На кого? На себя и на него, наверное… Но все по порядку.

В январе прошлого года я поехала в Москву. Для питерского жителя выбраться в столицу – целое событие. У меня есть дальние родственники, которые десятилетиями твердят о необходимости посетить свою московскую тетушку и племянников, и никак не соберутся это сделать. Давнее противостояние между двумя столицами тому виной. В моем случае повод для поездки был очень важным. Я серьезно готовилась к поездке в Берлин, в Академию танца, и потому хотела получить израильский загранпаспорт – даркон. По нему можно было ехать в Германию без визы и на длительный срок.

В Москву я поехала со Славкой, товарищем по ирландским танцам, хорошим моим приятелем. Я его не звала с собой, предвидя очереди в консульстве. Он собрался сам, неожиданно, в один день, сказал, что ему хочется развеяться, встряхнуться, получить новые впечатления. К тому же, он недавно развелся с женой и переживал не самый лучший период в своей жизни. У него, конечно, непростой характер, но он большой молодец. Это точно. Его движение по жизни целенаправленно и осознанно, хотя, порой, и с неожиданными блужданиями, но жизнь ему интересна, и он честен в своих реакциях на ее повороты. В отношении меня Слава претендует на роль наставника, а возможно, и на что-то большее, но довольно тактично, без назойливости и перегибов. Обычно. Но пока оставим это.

Мы со Славкой сели в поезд на Московском вокзале. Было уже совсем поздно. На перроне за окном толпился народ – все те, кто планировал прибыть в первопрестольную рано утром. Теплое нутро вагона и предчувствие путешествия грели душу. За окном в свете фонарей кружили снежинки. За освещенной территорией Московского вокзала, между островерхих крыш и башен висело грязно-черное, с беловатым налетом ночное питерское небо. Москва на завтра обещала минус пятнадцать.

Слава рассказывал о работе, о дочке, с которой виделся в прошедшие выходные и которой подарил какую-то умопомрачителоно-дорогую игрушку. Я слушала его и рассматривала людей на платформе.

– Ань, ты слушаешь меня? – потребовал моего присутствия Слава.

– Да. И я тоже хочу огромного слона, как у Сони, – сказала я.

– Если хочешь, я тебе куплю.

– Нет, что ты. Я пошутила. Это будет смешно: взрослая тетя с розовым слоном, – сказала я с сожалением.

Пискнул телефон, лежащий на столе – пришла смска. В столь поздний час. Я взглянула на имя отправителя. Удивляться не пришлось: для него самое время. Писал товарищ по институту – Эдик. Стиль и пунктуация не позволяли усомниться, что это он – экстравагантный друг Каджая. Эдик не выходил на связь несколько последних дней, и вот теперь дал о себе знать. Ничего особенного – поток сознания:

«Я был отключен какое-то время. Депрессия о смысле моего существования… Теперь-то я понял, что не разберусь ни в чем, и вот думаю, надо ли продолжать докапываться до истины. Или просто плыть по течению =) Это нормально. Так бывает… =) Я же художник… Ты мне нужна».

– Что-то важное? – спросил Славик.

Я махнула рукой.

Поезд тронулся, покатился сначала медленно, медленно, потом выехал за территорию станции и стал набирать ход. Вагон покачивало, снег бил в стекло, за окном надвигался, потом отступал во тьму, потом опять выныривал в свете фонарей большой город. Пассажиры стали укладываться на свои места: поезд прибывал в Москву в начале седьмого, и за оставшиеся шесть с небольшим часов нужно было успеть выспаться. Проводница приглушила свет. Я лежала и думала, что ответить Эдику. Слава делал вид, что спит.

Эдику хотелось поговорить. На самом деле он – загадочная личность. Он грузин. Или еврей. Или и то, и другое вместе. Очень интересный человек. Он проучился с нами в институте три года, а потом ушел в творческий поиск, и выныривал время от времени – то художником, то коммерсантом, то научным работником. А, может быть, представителем инопланетян.

Эдик – худой, невысокий, темноглазый восточный красавец, с всегда аккуратной прической. В институте он одевался в широкие, на размер, больше, чем нужно, деловые костюмы. Наверное, чтобы скрыть худобу, и для большей солидности. Его обожали бы девушки, будь он чуть повыше, нарасти мускулатуру и обрети легкость в общении и ненавязчивое чувство юмора. Но в то время шутки его были слишком экстравагантны, и он не интересовался спортом, потому что день и ночь был занят поисками себя: он писал стихи, романы, картины маслом. Потом ему перестало хватать времени на учебу, и он забросил институт. У него появилась девушка, потом другая. Говорят, он чуть не женился на одной из них.

Сейчас ему нужно было излить душу и знать, что его услышали.

Я попыталась ответить на его крик души, написала, потом исправила, переписала еще раз, боясь смутить или обидеть. Собралась отправить, но поезд несся сквозь тьму уже где-то за городом, в полях. И мои смски застревали в порывах метели.

«Не люблю жаловаться =)), – писал Эдик. – Просто хотел посмотреть, что ответишь. Спишь уже, что ли? =) Короче, я рад тебе. И не выдумывай по поводу общения. Я почти всегда на связи!»

Связи не было. Все, спать! Славка спал на верхней полке, отвернувшись к стенке. Наверное, опять на меня обиделся. Это его перманентное состояние. За окном завывала метель. Спал весь вагон. Спать. Встретимся завтра в Москве.

3

У дверей израильского посольства толпился народ. Люди пришли заранее, чтобы занять очередь, и к девяти часам, к открытию заведения, успели замерзнуть и озлиться. Охрана профессионально, как это умеют делать израильские службы, фильтровала посетителей. Мы перемещались из одного отстойника в другой, в соответствии со списком в руках служащего, и в зависимости от наличия израильского паспорта. Славу отфильтровали на первом же этапе, еще на улице. Меня пропустили внутрь здания. Славка было взвился – за что такая несправедливость, но я сделала грустное лицо:

– Тебе хорошо, сейчас сядешь где-нибудь, не торопясь, попьешь кофе, – сказала я совершенно искренне.

Славик, осознав все плюсы своего положения, приободрился: больше всего на свете он не любил чувствовать себя обделенным. Да, что тут говорить, я и сама сейчас с удовольствием расположилась бы где-нибудь за столиком и потягивала бы горячий, ароматный напиток. С корицей или мускатным орехом. Или с тем и другим вместе. Это вообще моя мечта: завтрак в симпатичном кафе возле дома. Мимо спешат на работу люди. Моя мечта сегодня материализовалась в Славкином исполнении. Ничего, будет и на моей улице праздник.

Через пятнадцать минут я получила от него жизнеутверждающее сообщение:

«Хомячу едрён кофе в „КофеХауз“. Как у тебя дела? Вошла? Примут без списка? Все хорошо?»

В этом был весь Слава: миллион вопросов, хотя расстались мы двадцать минут назад. И ожидание немедленного ответа. Ответить на эсэмэску я не могла – в посольстве просят не пользоваться телефонами. Слава расстроился. И обиделся. Короче, через двадцать пять минут после расставания мы опять были в ссоре.

«Ну, не хочешь отвечать – как хочешь. Я к ней со всей душой и нежностью, а она – попиной ко мне», – ворчал он.

Я молчала – посольство ведь, тем более, израильское. Здесь лучше никого не раздражать.

Армия не только в России осложняет жизнь молодого человека. Израильская армия играет по тем же правилам, но, в отличие от российской армии, израильская интересуется не только парнями, но и девушками. Она уже на протяжении многих лет мечтает принять меня в свои ряды. И десять лет назад заглядывалась на меня, когда я со старшим братом и родителями возвращалась в Россию. И сейчас была бы не против… Вот только я была не готова к службе, у меня были другие планы. Конфликт интересов, в результате которого я могла остаться без загранпаспорта международного образца, по которому тебя примет безоговорочно не только Евросоюз, но и – бери выше! – сама Великобритания, мать ее королеву! Потому сегодня нужно быть особенно убедительной: пожилые бабушка и дедушка, институт, и т. д. и т. п. – все препятствовало тому, чтобы я служила в вооруженных силах государства Израиль. Я все изложила. В письменной форме. На иврите основные данные, чтобы видели, с кем имеют дело, а причину – из-за сложности изложения – на английском языке. Женщина в окошке приветливо мне улыбнулась. Она меня почти любила. Я тоже любила всех, но ровно настолько, насколько этого требовало дело. Не более того. Я не намерена была терять время. Документы – в окошко, квитанция на руках. Спасибо, огромное спасибо. Премного вам благодарна. Всего доброго. Все, все, все! Тем более, что Славик после кафе «почапал дальше», как он и сообщил в очередной эсэмэске.

Прощай посольство. Привет Москва. Привет, новая шапка – черная с серебряной нитью. Очень дорогая, но Слава настоял. Было и правда очень холодно в столице. Синоптики не обманули. Мы побродили по промерзшему городу, пообедали, поболтали. На Красной площади задувало так, что мы сочли разумным спрятаться в ГУМе. Прошлись по празднично светящимся отделам, в какие-то заглянули через стекло. Цены лишали уверенности. Все было очень дорого.

Пока мы гуляли по городу, а потом мчались на «Сапсане» в Питер, Славка, как настоящий военный, разрабатывал план борьбы с израильской армией, пытавшейся помешать мне получить столь необходимый документ. Я молча слушала, потому что была убеждена – победить израильскую армию невозможно. Не-воз-мож-но! Слава, конечно, великий стратег, но ему противостоит многовековой опыт. А это не шутки. Оставалось надеяться, что мои объяснения возымеют действие, и, хорошо бы, побыстрее: в начале февраля я собиралась ехать в Германию, в Берлин, на танцевальные курсы. И даркон был единственной возможностью официально оформить отъезд. С учебной визой у меня не складывалось никак. Виной тому – недостаток средств на банковском счете. Вернее, их полное отсутствие.

Слава, воодушевленный дробным стуком колес, щурясь от яркого солнца, рассыпанного брызгами в мелькающих за окном сугробах и снежных шапках на деревьях, был неутомим и призывал к действию. Может быть, фиктивный брак с евреем? Или маленькая победоносная война? Или тайное, очень тайное! проникновение в штаб израильского главнокомандующего?) Мы хохотали, как дурные, вызывая вопросительные взгляды окружающих. Тепло и солнце творят с питерским жителем настоящие чудеса.

Но, нет и нет! Все, что могла, я сделала, считала я. Теперь нужно расслабиться и отдаться на волю судьбы. И плыть по течению. Слава негодовал.

А я поплыла себе. Тем более, что дел в это время навалилось невпроворот. Мы готовились к фешу, питерскому открытому чемпионату по ирландским танцам. Через две недели мои девочки должны были порвать своих конкуренток. Вика впервые танцевала сложный для нее рил, Даша хорошо помнила танец, но никак не могла зависнуть в воздухе во время прыжка и каждый раз проваливалась в пол вместо того, чтобы взлетать к небу, Катя была готова на все сто, но… уверенность в себе! Где этой девочке взять ее в достатке! Все мои подопечные требовали пристального внимания и напряженной работы. Кроме того, меня ждали в Берлине, а я никак не могла решить, на кого я оставлю девчонок, когда уеду.

4

«Давай встретимся. Я закажу столик в кафе. Посидим вдвоем. Ты и я»

Это был Эдик. У него сегодня День рождения. Я поздравила его утром. И вот теперь он хотел отметить это событие со мной.

«И чем же тебя порадовать при встрече?» – спросила я.

«Что-нибудь символическое», – написал Эдик.

«Может что-то особенное? – настаивала я.

«Особенное? Да! Мне хочется тебя поцеловать…:)»

Мой друг Эдик. Меня он хотел видеть не просто другом. В этом была огромная проблема. Неразрешимая проблема. Зачем я задала этот вопрос? Черт дернул меня за язык. Каков вопрос, таков и ответ. Вот теперь думай, как выкручиваться из этой ситуации. Так все некстати.

К тому же, совершенно нет времени. Эта замотанность. Дела-дела. Я подумала: «Ну как я поеду? Он начнет ко мне клеиться, а я не люблю, когда ко мне клеятся мои друзья». И я не поехала в кафе. Это было жестоко. Наверное, он ждал. Сидел один за пустым столиком и поглядывал на часы. Потом встал и ушел…

Я не люблю это воспоминание.

5

Все проблемы разрешились в один день. Девочки успешно выступили на фэше. Я позвонила в консульство, в Москву, и там сообщили, что можно приезжать за дарконом. А Лена, с которой мы вместе ходили на ирландские танцы, согласилась позаниматься с моими девицами, пока я буду в Берлине.

«Живи, сохраняя покой. Придет весна, и цветы распустятся сами», – говорят китайцы. К сожалению, со способностью «сохранять покой» у меня всегда было не все в порядке. Но цветы, все-таки, распустились.

Все завертелось со страшной, все увеличивающейся скоростью. Я ехала в Германию! Я ехала в Германию? Я ехала в Германию, о, ужас! Через пару недель я должна была оказаться в чужой стране. Готова ли я уехать из самого любимого города на свете и жить вдали от родных и друзей совершенно одна? Я совсем не была уверена в этом. У меня не было жилья. У меня было впритык денег – совсем немного. Вот тут-то мне стало по-настоящему страшно.

Все жили своей жизнью – работали, учились. Славка занимался ремонтом машины и оформлял загранпаспорт. Эдик участвовал в выставке молодых художников со своими мрачноватыми полотнами. Лучшая подруга Лизка, полгода назад уехавшая в Москву, готовилась к свадьбе. Я должна была решиться. Или отказаться от этой поездки.

«Если не поеду сейчас, потом буду жалеть об этом», – думала я,

«Жалеют не о том, что сделали, а о том, что не сделали, – поддержала меня мама.