Без оглядки на богов. Взлет современной Индии

Ганди, чей личный магнетизм позволил успешно поддерживать почти полностью ненасильственный характер борьбы против британского владычества, все так же разделяет индийцев и будоражит их воображение. До сих пор не ослабевает интерес к его преобразующему, а в известном смысле и магическому воздействию на простых людей, к его способности вовлечь в борьбу за свободу массы неграмотного населения. Именно способность Ганди говорить с народом языком народа превратила борьбу за свободу, начатую группой юристов, получивших английское образование, ходивших в костюмах-тройках и мечтавших об «английском правлении без англичан», в массовое движение, охватившее всех индийцев.

Роль Ганди как мастера политической стратегии и тактики хорошо изучена и осмыслена. Куда меньше внимания уделялось влиянию антиматериалистической философии Ганди на развитие Индии после 1947 г. Это влияние во многом сохраняется до сих пор, но вовсе не усилиями тех, кто похож на нашего Андре. Общества чем-то похожи на людей. То, что происходит с ними в период становления, в значительной степени продолжает определять их характер и решения еще долго после того, как те события утрачивают первоначальный смысл. И все же вернись Ганди в сегодняшнюю Индию, многое из увиденного поразило бы его до глубины души.

В начале XXI в. Индия все более превращается в страну уверенную в себе, материалистическую и глобализованную. В 1991 г. Индия резко сменила курс экономической политики, отказавшись от установленной после обретения независимости жесткой системы контроля и разрешений, известной как «License Raj» («владычество лицензий»). Это положило начало экономическому подъему Индии. Страна постепенно захватывает все большую долю рынка программного обеспечения США и Европы и начинает развивать обрабатывающую промышленность, способную конкурировать на мировых рынках. Индия обзавелась и военными атрибутами, приличествующими нации, претендующей на роль сверхдержавы. В стране ведутся публичные дебаты о том, когда начнется производство собственных межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками. Это страна, чьи городские англоговорящие средние классы впитывают потребительскую культуру Запада как новую религию. Если бы Ганди не был кремирован, то он наверняка перевернулся бы в гробу.

В то же время в Индии и в XXI в. проживает, по оценке ООН, более трети хронически недоедающих детей мира, а средняя ожидаемая продолжительность жизни и уровень грамотности здесь значительно ниже, чем во многих развивающихся странах, в том числе и в Китае. Из 1,1 млрд населения Индии примерно 750 млн чел. проживают в деревнях, причем среди этих населенных пунктов почти половина не связана с сетью дорог, имеющих твердое покрытие, и не счесть таких, где жители не имеют доступа к нормально работающим начальным школам и экстренной медицинской помощи (всего в Индии 680 000 деревень). Почти половина индийских женщин не умеют читать и писать, а среди числящихся грамотными многие способны разве что написать собственное имя.

Индия остается страной, в которой значительная часть элиты все еще разделяет тезис Ганди в том, что деревня остается основным элементом индийского общества (выдвинутый в условиях борьбы за свободу, когда необходимо было привлечь массы на свою сторону). Против этой идеи выступали многие, в том числе первый премьер-министр Индии и протеже Ганди Джавахарлал Неру. Спор продолжается по сей день. Индия медленно урбанизируется, и трудно представить силу, которая остановит непрерывный рост городов. Но последователи Ганди убеждены, что деревня должна остаться священным ядром индийской государственности. Их влияние подрывает попытки улучшить планирование развития индийских городов.

В письме Неру Ганди заявлял: «Я убежден, что если Индии, а через нее и всему миру, суждено достичь истинной свободы, то рано или поздно придется признать тот факт, что люди должны жить в деревнях, а не в городах, в хижинах, а не во дворцах. Десятки миллионов людей никогда не смогут жить в мире друг с другом, живя в городах и дворцах. Им не останется ничего, кроме как прибегнуть к лжи и насилию»[7]. В книге «Самоуправление для Индии» («Hind Swaraj»), самой значительной и, пожалуй, самой цитируемой из всех его книг, Ганди пишет: «Избавьте его [жителя деревни] от хронической бедности и неграмотности, и вы получите превосходный образец того, каким должен быть культурный, развитый и свободный гражданин… Следовать правилам морали значит добиться власти над своим умом и страстями. Поступая таким образом, мы познаем себя. Если это определение верно, тогда Индии, как показали многие авторы, нечему учиться у кого бы то ни было».

Этот элемент гордыни по поводу национальной культуры, который был характерен для Ганди, и его глубокое презрение к модернизму следует рассматривать с учетом исторического контекста, как эффективный тактический выпад в ответ на частые оскорбления колонизаторов в адрес «невежественной Индии», а также как способ повышения самооценки народных масс. Ганди был блестяще подготовлен к этой игре. Родившийся в Гуджарате, штате на западе Индии, в 1890-х годах Ганди получил в Лондоне диплом юриста. Еще до возвращения в Индию в 1913 г. он успел завоевать известность в мире, находясь в Южной Африке, где он выступил против расистского паспортного режима и был заключен в тюрьму. Именно в Южной Африке он разработал стратегию ненасильственного гражданского неповиновения, которую потом с таким блеском использовал в Индии.

Философия Ганди не сводится к тактике мобилизации масс на борьбу за свободу. Это учение о том, как должно быть организовано общество и как должны жить люди. Оно продолжает оказывать влияние на осознанные и неосознанные помыслы значительной части индийской интеллигенции. Можно привести вечный пример: без учета влияния Ганди на экономический менталитет трудно объяснить, почему Индия столь жестко ограничила возможности для роста своей текстильной промышленности и не дала ей достигнуть масштабов, более соответствующих ее потенциалу. Как известно любому специалисту по истории экономики, текстильное производство сыграло ключевую роль в индустриализации большинства обществ, от Британии в XVIII в. до Китая в XXI в. Наследие Ганди можно видеть и в структуре пошлин, благоприятных для хлопка и невыгодных для синтетических волокон[8] (хотя экспортный спрос предъявляется в основном на синтетику), и в регулировании, отбивающем у текстильных компаний стимулы для роста сверх уровня кустарной мастерской, т. е. наказывающем за коммерческий успех и поощряющем неудачников.

Некоторые виды регулирования были ослаблены после 1991 г., когда Индия изменила курс экономической политики. И многие из тех, кто сегодня изо всех сил сопротивляется дальнейшему ослаблению регулирования, делают это не из верности идеям Ганди, а как представители финансовых кругов, которым выгодно сложившееся положение. Но конкурентам Индии, и прежде всего Китаю, чей экспорт в 2005 г. вчетверо превысил текстильный экспорт Индии и обеспечил вчетверо больше рабочих мест, не приходится воевать с идейным наследием деятеля, который во многих отношениях является современным святым. Невозможно удержаться от искушения процитировать чрезвычайно популярное замечание индийского борца за свободу Сароджини Найду, которая однажды сказала о Махатме: «Удерживание последователей Ганди в бедности дорого нам обходится». И этот счетчик все еще тикает. При всем при том, как я покажу далее в этой книге, Индии было бы неплохо заново открыть для себя важнейшие идеи Ганди, касающиеся заботы об окружающей среде.

Бхимрао Амбедкар известен за пределами Индии меньше, чем Ганди. Но для миллионов индийцев он значит гораздо больше. Статуи Амбедкара в очках можно встретить в деревнях по всему плотно населенному субконтиненту. В отличие от Ганди, с которым он неоднократно и зачастую с ожесточением спорил, Амбедкар не видел противоречия между использованием современной науки и технологии и противостоянием империалистическому господству. Но в качестве первого признанного лидера касты, прежде известной под именем неприкасаемых, членов которой сегодня именуют «далитами» – что означает «угнетенные» или «переломанные» – Амбедкар дал самым измученным и отверженным жителям страны первую реальную надежду на преодоление наследственной социальной униженности и бесправия[9].

Амбедкар считал кастовую систему величайшим социальным злом в Индии, поскольку миллионы людей в силу своего происхождения считались недочеловеками. Амбедкар дал далитам надежду, которая пока еще не сбылась полностью или хотя бы по большей части (если перефразировать знаменитое поэтическое обращение Неру по поводу обретения независимости), но многие из примерно 200 млн индийских далитов после 1947 г. уже вкусили плоды свободы и мобильности, и для них немыслимо вернуться приниженности, непротивлению и даже невидимости, требовавшихся от них в прошлом.

Амбедкар, ставший первым в истории Индии неприкасаемым, который получил образование за рубежом, защитил диссертацию в Колумбийском университете в Нью-Йорке и в 1916 г. сдал квалификационные экзамены на адвоката в Лондоне. Он был главным автором Конституции 1950 г., которая закрепила равенство людей перед законом и дала всем взрослым индийцам право голоса вне зависимости от их кастовой или иной идентичности. Этот одетый по-европейски юрист сумел переиграть последователей Ганди в процессе подготовки Конституции: используя свое превосходное знание юриспруденции, он нейтрализовал притязания привилегированных индуистских каст. Амбедкару удалось переместить несколько таких требований, как запрет продажи алкоголя, запрет забивать коров и привилегированное социальное положение деревни, из раздела «Фундаментальные права», подкрепленного санкциями закона, в беззубый раздел «Руководящие принципы», представлявший собой перечень благих пожеланий.

Отношение Амбедкара к деревне определялось его личным опытом – памятью об унижениях ребенка, которого отказываются обслужить в парикмахерской и не пускают в придорожное кафе, унижениях, которые лишь частично были компенсированы теми возможностями, которые открылись благодаря образованию, полученному в Бомбее. Приношу извинения индийским читателям, многие из которых должны помнить эти слова, но вот что Амбедкар думал об индийской деревне: «Любовь многих образованных индийцев к деревенской общине, разумеется, бесконечна и даже умилительна… Но что есть деревня, кроме того, что это трясина местничества, средоточие невежества, узколобости и лояльности своей этнической группе?»[10][11]

Амбедкар, памятник которому даже сегодня – собственно говоря, особенно сегодня – может вызвать ожесточенные столкновения, описал кастовую иерархию как «лестницу, на которой стоящие внизу ненавидят всех, кто выше их, а те презирают всех нижестоящих». Мегасфен, который в 300 г. до н. э. был послом Греции при дворе объединителя Индии Чандрагупты (чья резиденция находилась в г. Паталипутра), сообщает об индийский кастах следующее: «Никому не позволено брать жену не из своей касты или заниматься каким-либо делом или ремеслом, кроме своего собственного»[12]. Так оно и было на протяжении последующих двух с лишним тысяч лет. Но сегодня ситуация изменилась.

Судя по написанному Амбедкаром, он надеялся, что демократия поможет разрушить кастовую систему. Этого не случилось – во всяком случае, не так, как он рассчитывал. Ритуальные и экономические корни каст действительно обрублены, но сами касты по-прежнему живы и действуют в качестве основания для политической идентичности. Несомненно, этот юрист из числа неприкасаемых пришел бы в ужас от воровства и едва прикрытой мафиозности власти, к которым, по сути дела, сводится политика низших каст на большей части территории Индии, особенно в густонаселенных и наиболее отсталых штатах Северной Индии. Он был бы разочарован и при виде того, как многие партии низших каст стремятся не к уничтожению кастовой системы, а лишь к улучшению своих позиций относительно других каст, добиваясь увеличения своей квоты на места в системе управления, возведения дополнительных памятников своим лидерам, богам и символам. Многие рассчитывали, что в качестве объекта политической лояльности каста уступит место классу, но этого не произошло. Как гласит популярная в Индии шутка: «In India you do not cast a vote, you vote your caste»[13].

Тем не менее влияние касты на выбор профессии и деятельности постепенно ослаблялось. Городские и даже сельские индийцы больше не обязаны выполнять наследственные функции, хотя многим приходится идти на это в силу необходимости. Например, выходцев из высшей касты браминов можно найти среди торговцев кожей, хотя прежде это занятие было для них табу, и в то же время есть далиты, готовящие пищу для людей других каст, что недавно было просто немыслимо. Все больше заключается межкастовых браков, хотя они еще крайне редки в деревнях, где до сих пор проживает более двух третей индийцев. Надежды Амбедкара на освобождение Индии от кастовой системы не сбылись. Но хочется верить, что история на его стороне.

Пожалуй, самую густую тень отбрасывает на современную Индию фигура Джавахарлала Неру, наследие которого разделяет людей в не меньшей степени, чем наследие Ганди или Амбедкара, но который сыграл куда более значительную роль в формировании современного индийского государства, демократии и гражданского общества. Неру был премьер-министром в 1947–1964 гг., и ни один индийский лидер не может похвастаться сопоставимым политическим долголетием, не считая его собственной дочери Индиры Ганди, возглавлявшей правительство четырнадцать лет.

К Неру восходит ряд наиболее очевидных и поразительных противоречий современной Индии. Будучи искренним приверженцем того, что принято называть «современностью» или «модерном» [modernity], Неру стал основателем династии Неру – Ганди[14], ставшей в Индии чем-то вроде королевской семьи. Джавахарлала можно считать вторым представителем династии, потому что его отец Мотилал Неру являлся председателем партии Индийский национальный конгресс и одним из первых членов этой организации, созданной в 1885 г.

После убийства Ганди Неру стал ярым националистом. При этом он говорил о себе как о «последнем английском правителе Индии», что было шуткой лишь отчасти. Учившийся в Харроу, одной из самых изысканных закрытых школ Британии, и в Кембриджском университете, а затем получивший право на адвокатуру в Лондоне, Неру, как и его отец, был типичным представителем англизированных юристов, задававших тон в Индийском национальном конгрессе, пока Ганди не переодел партию в домотканый хлопок. Во время учебы в Кембридже Неру отправился на каникулы в Париж и написал своему отцу о постановке шекспировской драмы на французском: «Похоже, актеры не знали точно, что играют – фарс или трагедию!»[15] Хотя Неру принял логику Ганди, согласно которой нужно одеваться и вести себя так, как это принято в Индии, он тем не менее сохранил стиль и поведение джентльмена эдвардианской эпохи. Всякий раз, как британская полиция приходила к нему, чтобы арестовать и отправить в тюрьму, он, как правило, плотно завтракал – кукурузными хлопьями с молоком, яичницей с беконом и жареными помидорами. Ганди в подобной ситуации ограничивался глотком лаймового сока и кружкой козьего молока.

Но англофильство Неру отнюдь не ограничивалось личными привычками. Став в 1947 г. премьер-министром, он принял решение сохранить на службе высших чиновников имперской администрации, из которых индийцами были не более половины. В эпоху, когда в других получивших независимость колониях пособников колониальных властей уничтожали, отправляли в трудовые лагеря, отправляли в ссылку или в лучшем случае изгоняли со службы, Неру приглашал их на чай и читал их доклады. Он даже уговорил последнего вице-короля Индии лорда Маунтбаттена на год задержаться в стране в качестве первого главы государства[16].

В Индии XXI в. наследие англофилии Неру (назовем это так за отсутствием другого слова) заметно повсеместно в виде сохранившейся почти неизменной системе окружных коллекторов (collectors), по-прежнему соединяющих административную и судебную власть на уровне округов. Эта система – источник как силы, так и слабости. Силы, потому что Индийская административная служба (Indian Administrative Service – IAS) скрепляет единство немыслимо разнородной и пестрой по составу страны. Слабости, потому что служба укомплектована несменяемой элитой, соперничающей с демократически избираемыми органами власти. В этой книге я периодически буду возвращаться к непростым, а порой и причудливым отношениям между Административной службой и избираемыми, но зачастую плохо образованными руководителями штатов.

Эдвардианство Неру сказывается и в сохраняющемся культе вездесущего государства, который он разделял со многими левыми джентльменами из высших классов той эпохи – особенно с фабианцами, считавшими, что под руководством «платоновских» технократов государство способно мирным путем привести общество к социализму. Индийцам еще повезло, что Неру попал под влияние фабианцев, а не русских большевиков. Но, несмотря на принятое в 1991 г. решение начать ликвидацию его печально знаменитой системы всеохватного государственного регулирования экономики, до сих пор видны следы экономической модели Неру, согласно которой государство должно обеспечить ускоренную индустриализацию страны в ущерб потреблению (что казалось ему незначительной жертвой) и эффективной земельной реформе (которую он считал неосуществимой в условиях демократии).

В стране до сих пор звучит эхо неприязни Неру к частному бизнесу и к деньгам как цели жизни, хотя после 1991 г. произошли некоторые перемены. Неру был брамином и, несмотря на его искреннее отвращение к кастовой системе, его называли «пандитом Неру» (почтительное обозначение его кастовой принадлежности), а в предпочтениях многих современных индийцев из высшей касты до сих пор легко распознать следы его сложной личности. Неру пренебрежительно писал о «цивилизации банья» и говорил, что социализм покончит с «приобретательским обществом». Банья – каста мелких торговцев и ростовщиков, стоящая на кастовой лестнице значительно ниже браминов. Именно Неру современная Индия во многом обязана своим глубоко амбивалентным отношением к деньгам и бизнесу.

Но важнее всего в наследии Неру, которое остается по большей части неизученным, его секуляризм и презрение к религиозно-общинному коммунализму. Неру был откровенным атеистом, не скрывавшим антипатии к религиозности и ее ритуальным проявлениям. Склонность с подозрением относиться к духовному или религиозному энтузиазму, распространенная среди образованных англичан того времени, порой выливалась у него в раздражение на Ганди, у ног которого он сидел и в прямом, и в переносном смысле.

«Религия, как ее практикуют в Индии, – писал Неру, – превратилась для нас в назойливую манию и не только искалечила нас, но и душит, и почти убивает все своеобразие мыслей и ума». В большинстве случаев Неру терпел Ганди, и даже восхищался им за его способность говорить на языке масс. Но когда Махатма начинал говорить о необходимости следовать Божьей воле, Неру порой взрывался: «Сильнее всего раздражают его [Ганди] частые упоминания о Боге – Бог заставил его сделать то и это, Бог даже указал время для этого поста»[17].

Для всех индусов, и в том числе для Неру, произошедший в 1947 г. раздел страны и создание отдельного государства индийских мусульман стало болезненным ударом. Раздел спровоцировал беспорядки, в ходе которых погибло до 1 млн человек, и массовое переселение людей, сорвавшее с места около 12 млн. Требование Неру предоставить мусульманам равные права в новой независимой Индии навлекло на него стойкую ненависть правоверных индуистов. И все же, в отличие от Ганди, Неру мирно скончался в своей постели.

Однако с середины 1980-х годов атеистическое наследие Неру подвергается частым и порой успешным атакам правых сторонников возрождения индуизма. Показательно, что движение за возрождение индуизма, чья политическая партия Бхаратия Джаната (Индийская народная партия), возглавила коалиционное правительство в начале XXI в., украсила свои знамена именами и символами почти всех национальных героев, включая Ганди и Амбедкара. Но для правых индуистов Неру и через сорок с лишним лет после смерти остается объектом ненависти номер один. Ненависть была взаимной: «Говорят, – писал Неру, – что в Индии 52 лакха [5,2 млн] садху [бродячих аскетов] и попрошаек. Возможно, среди них есть честные люди. Но нет сомнений, что большинство из них – люди совершенно бесполезные, предпочитающие не работать, а дурачить людей и жить за их счет»[18]. Неизвестно, сколько бродячих аскетов в Индии сегодня, при том что население страны более чем утроилось с тех пор, как Неру сделал это замечание.

Название этой книги, «Без оглядки на богов: Загадочный подъем современной Индии», до известной степени навеяно убежденностью Неру в том, что главный источник силы Индии коренится не только в ее религиозных традициях и, возможно, даже не имеет к ним отношения. Индия сильна живой демократией, которая, вопреки всем ожиданиям, не только выжила, но и пустила глубокие корни в индийской культуре. Источник силы – это и традиции плюрализма, благодаря которым страна на протяжении сотен лет разрешала социальные конфликты, не прибегая автоматически к насилию. Правда, раздел страны между религиозными общинами и последующие события привели к массовому кровопролитию. Но в истории Индии не было ничего похожего на массовые убийства, которые пережила Европа. Индия сильна, наконец, своим интеллектуальным потенциалом и технической изобретательностью, которые сегодня помогают стране занять на мировой арене положение, соответствующее ее размерам и численности населения.

Но, как указывает подзаголовок, характер подъема Индии загадочен, т. е. необычен. По стандартам многих стран необычно то, что Индия превращается в значимую мировую экономическую и политическую силу, оставаясь при этом обществом глубоко религиозным, духовным и, в определенных отношениях, исполненным предрассудков. Равно уникален и тот факт, что Индия, единственная из крупных стран, сумела стать полностью демократичной, когда еще не сформировался влиятельный средний класс, а большинство избирателей были неграмотны.

Весьма странно также, что экономика Индии растет быстрыми темпами, хотя страна не прошла через этап массовой промышленной революции. Огромная часть рабочей силы остается в деревнях. Экономический рост Индии питают не заводы и не производство промышленной продукции, а конкурентоспособный сектор услуг. Со временем ситуация может выправиться. Но сегодня экономический вес сектора услуг делает Индию сопоставимой с такими развитыми зрелыми экономиками, как США и Великобритания.

Подъем Индии необычен и в силу чрезвычайно изменчивого, а порой и весьма конфликтного характера ее политической системы. Ни одной демократии не приходится действовать в условиях коалиции, состоящей из двадцати четырех партий. Похоже, что в обозримом будущем нормой для Индии будет глубоко фрагментированное, а зачастую и непоследовательное правительство. По логике ситуации, коррупция и управленческий цинизм должны замедлять развитие страны – и до известной степени так оно и есть. Но несмотря на то что в этом отношении страна напоминает Италию, где шутят, что «экономика растет по ночам, когда государство спит», в последние двадцать лет по темпам экономического роста Индия уступала только Китаю.

Наконец, подъем Индии необычен и тем, что его явно желают и ему до известной степени помогают другие страны и прежде всего, как будет показано ниже, США. Обоснованно или нет, многие страны мира опасаются укрепления и растущей военной мощи Китая в грядущие десятилетия, из чего заключают, что Индия – единственная большая страна, достаточно близкая по менталитету, чтобы уравновесить своего гигантского и быстро набирающего силы соседа по ту сторону Гималаев. Индию порой злят даже намеки на то, что она может играть эту роль. Но нравится ей это или нет – а то внимание, которым Индия окружена, воспринимается ею положительно, вопреки всем заявлениям об обратном, – как потенциальный противовес Китаю она является ключевым элементом в расчетах тех, кто формирует внешнюю политику в странах Запада, да и в других тоже. Похоже, что главная индийская фигура на геополитической шахматной доске – ее растущий ядерный арсенал.

В Индии все важное происходит тогда, когда этого ждут меньше всего. И наоборот. Когда живешь в Индии, эта ее особенность является неизменным источником восторгов и огорчений. Я обратился в секретариат президента Индии А. П. Д. Абдула Калама с просьбой об интервью по поводу проекта строительства каналов между главными реками страны. Противники проекта, которые в 2006 г., когда писался этот текст, еще были в силе, прозвали его «фараоновой стройкой». Сторонники же заявляли, что он позволит избавить Индию от бесконечных засух и наводнений.

Президент, полномочия которого в созданной по британскому образцу парламентской системе строго ограничены, был сторонником проекта. «Интервью с президентом абсолютно невозможно – президенты Индии не дают интервью», – сообщил мне по телефону его секретарь. Я приуныл и собрался уже повесить трубку, но тут он продолжил: «Но президент будет рад пригласить вас на чашку чая, и вы сможете поговорить о том о сем».