- -
- 100%
- +
Она наливала из термоса чай, размешивала ложечкой сахар и протягивала подходившим людям. Увидела его из-за плеча огромного мужчины с худым рюкзаком за спиной, похожим на обвислую грудь стареющей, истрепанной жизнью женщины, приподняла подбородок, чтобы лучше разглядеть, и даже улыбнулась бегло, и морщинки снова легли к переносице, вздернулся крупный нос, но мужчина успел уловить движение губ и встрепенулся, рефлекторно забормотал ей в ответ, расправил плечи, очевидно, также уловив некую обвораживающую энергию, не обращая внимания на возникшую сразу очередь.
– Привет, – сказал громко, скрывая некоторое волнение, разряжая неопределенность момента.
Она еще раз улыбнулась, теперь уже открыто, глазами демонстрируя направление своего внимания. Обнажились зубы, открылся небольшой скол переднего справа, аккуратный, не вульгарный, придающий дополнительный шарм ее веснушкам и прищуренным слегка от приподнявшихся щек карим глазам. Но тут же она пришла в себя, повернулась к следующему, завертела ложкой вдоль стенок стакана.
– Подождешь? Я скоро.
Что-то провалилось рядом и вокруг него. Он увидел черную бездну, которая лукаво смотрела на него, хитро щурясь. Ничего не зазвучало внутри, не побежали мурашки под рукавами, да и голос ее, немного осипший на холоде, растворился в шумной вязкой бесконечности, захрипела прокурено на морозе – Ma che freddo fa. Он почти испугался своему спокойствию, как диагнозу вошедшего в комнату доктора, и холод просочился под куртку и ущипнул под ребрами.
Тебе не холодно? – оставалось спросить.
Он кивнул, понимая, отошел в сторону. Люди подходили, брали свои одноразовые стаканчики, шли куда-то группами и по одному. Она взглядом позвала его.
– Чаю хочешь?
Тут только он вспомнил, что ничего еще не ел, сразу булькнуло внутри. Она поняла без слов и налила. Пока он всасывал в себя короткими порциями горячую сладкую жидкость, она успела обслужить еще несколько человек.
– Давно ты здесь? – спросил он, делая паузу.
– С утра.
Он почти спросил, зачем ей это, что она в этом понимает и понимает ли, чем рискует, если попадет под раздачу, как те дети, которые тоже ничего не понимали, определив это место скорее для свидания, нежели какой-то серьезной акции с лозунгами и требованиями, которые, конечно же, были тоже, но с каждым днем занимали все меньше места в авангардной тусовке, где начинались знакомства, скорее всего, они были до смерти напуганы в первые мгновения, пытаясь спастись от безжалостных черных монстров, не знающих пощады. А после первого шока вскипел адреналин, вытесняя боль, чувство унижения и страх.
– Это сугубо личное.
Личное. Это у неё-то личное, подумал. Только здесь некому ее уговаривать быть пышной. Здесь каждый по сугубо личному, кроме, разве, тех, которые просто опешили от такого шквала, а после пришли с неостывшим возмущением.
– Так получилось.
Добавила она.
Конечно, получилось.
Она внимательно посмотрела на него.
– Сколько мы не виделись?
– Больше двух лет. А ты – с кем-нибудь живешь?
Она качнула головой, не меняя выражения лица. Тоже одиночество, дочь не в счет, как та, которая.
– С дочерью.
– Сколько ей сейчас?
– Увидишь. Скоро придет.
– Так сколько ей сейчас?
– Пятнадцать. А ты как сюда попал?
– Это тоже личное.
Здесь у всех личное, еще раз подумал.
– Нет, я серьезно.
– Я тоже. Я теперь вроде как безработный, могу делать, что хочу.
– Надолго?
Тревога и надежда прозвучали в ее голосе, – так должно было быть по сценарию, – но ничего не было, голос ее доносился издалека, монотонно, устало. Она намеренно не спрашивала о семье, жене – так было деликатнее по отношению к нему, хотя он тогда еще сказал, что женат, что дочь и что… ничего он не сказал больше, полагая, что этого откровения достаточно для честного и открытого общения, чтобы сразу расставить все точки и не давать никому надежд и повода для вопросов. Фрикатив тонул в облаке пара. Она устала, подумал Виктор, впрочем, и не надеясь, поскольку знал, что всё, что было в прошлом, никогда не имело очерченного будущего, кроме очередной встречи и постепенно истощавшихся фантазий.
– Пока всё не закончится, – сказал он.
Пока всё не закончится. Что должно закончиться, чтобы считаться законченным? Какой эпизод? Какой факт должен свершиться? Какой последний человек это закончит или решит родиться?
– Будешь бутерброд? – спросила она и снова пробудила в нем загнанный в чулан рефлекс. Во рту заслюнявило.
Он кивнул вместо ответа.
Она достала из-под столика сверток, развернула, подала ему оба. Руки ее были теплыми, как и раньше, когда она каснулась его.
– Я уже ела, – сказала она.
Он хотел не поверить, возразить, отказаться, но уже откусывал, жевал, проглатывал, запивая еще теплым чаем.
Внезапно она изменилась в лице, стала неузнаваема, совсем не та, которую он хотел видеть.
– Что случилось?
Дочь вынырнула из-за его спины, с ходу уткнулась ей в плечо, почти зарыдала, не обращая внимания на Виктора.
– Мама, они его прямо из больницы увезли.
– Подожди. Познакомься. Это Виктор… дядя Витя. Это Вика.
Она была похожа на мать, разве что веснушек было поменьше, да щечки едва очерчивали овал лица. И не было такого голоса – он звучал чисто, без надрыва и трагизма при всей кажущейся драматичной интонации, звучал энергично и однозначно. Даже сквозь теплые одежды очерчивалось юное змеиное и неловкое тело, не попадающее в такт стеснительной азе фриё йя, которая и не замечала мороза вовсе, сосредоточенная на очень важном для нее в данный момент.
– Ну, теперь рассказывай.
– Приехали в больницу к Шурику и увезли в Шевченковский райотдел. Сказали – судить будут. Но за что? Он ведь ничего не сделал, ничего! Даже не сопротивлялся.
– Это ее парень, – сказала Лена. – Встречаются четыре месяца. Той самой ночью они гуляли с друзьями по Крещатику. Пришли сюда. А потом на них напали и стали избивать.
– Шурику руку перебили и трещина в черепе. Он сидеть не может – у него голова кружится и рвота. Сначала избили, а потом забрали. Судить собираются.
– Ну зачем вы туда пошли? – Лена возмутилась, но как-то вяло, демонстративно, сочувствуя и жалея, что такое произошло с ее дочерью. Очевидно, не зная что сказать другое, используя примитивные материнские шаблоны.
– Опять двадцать пять! Сколько раз говорить – там все наши собирались. Ведь ничего уже не было, так просто, мы всегда там тусуемся.
– Дотусовались.
– Мама! Я не за этим пришла.
Он слушал, кивая обеим, внимая обеим и сочувствуя. Сейчас она скажет строго: я предупреждала, говорила лучше дома встречайтесь в кино сходите но не суйтесь в это дело ваше дело учиться вроде как в роду ни у тебя, ни у него никого из этих болтунов нет, а он что-то скажет в поддержку наставительно, сдвинув брови или промолчит, как посторонний.
– Позвонить сразу могла? Я беспокоилась, как-никак.
– Связь отключили. А потом не до того было.
– Тебе всегда не до того.
Но это уже так, вскользь, затихая. Скрытое недоумение скользило по его нутру, и непонимание того, как она оказалась в этом месте, даже если её дочь оказалась вовлечена невольно в трагический эпизод городской жизни, вдруг бросила нехитрое занятие и способ зарабатывания на жизнь, чтобы поить чаем и кормить бутербродами покинувших свои дома людей.
Они еще постояли, вспоминая, разговаривая, успокаивая друг друга, когда в стороне раздались тревожные звуки, крик, шум, и вокруг зашумело, интенсивно задвигалось, из палаток стали выскакивать люди, кто-то руководил ими, и они нахлобучивали на головы шапки, у некоторых появились мотоциклетные шлемы и даже велосипедные ребристые, а у одного молодого парня засверкала красной звездой настоящая, военной поры, каска.
– Прорыв! – раздалось, и ударил набат издалека, пробиваясь из параллельного прошлого, призывая к обороне. Сдвинулось, понеслось, он растерянно соображал сначала, что же делать в данной ситуации, бежать ли со всеми или это необязательно, и уместно ли будет то, что он сделает, причем, что бы ни сделал, даже явно противоположное тому, что не сделает, хоть так, хоть эдак, но случай избавил его от сиюминутного равновесия, зацепив плечом с последующим разворотом, из-за которого пришлось невольно податься вперед и сделать шаг, его почти понесло течением, которому он сначала не сопротивлялся, а потом своим напором стал добавлять энергии и силы. И вот они встали рядами и шеренгами, стенка на стенку, сплотившись перед организованной ратью черных обмундирований и шлемов со сверкающими на солнце забралами. Впереди него, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки смотрела на него полудетскими глазами черная бездна, без выразительности, без эмоций, выполняя отшлифованные многодневными тренировками комбинации, справляясь с поставленной задачей. Вытянулась длинным облаком до горизонта, вверх по улице, за ней и за всем вокруг, затолкала воздух, объемность пространства. Так длилось несколько мгновений, когда рядом такая же часть бездны поглотила молодого парня и шумно сомкнулась над ним внутри себя. Глухой вскрик мгновенно погас в черной пучине.
Не страшно, подумалось ему в один момент, совсем не страшно. Внутри стало горячо, душа рвалась наружу из утлой куртки, но пока еще не очень понятно было, зачем это всё, какую несет задачу и цель, кто чего хочет и чем руководствуется, кто руководит, в конце концов, можно ли так: рьяно и напористо-вызывающе бросаться на неприступную бездну, способную на всё и имеющую к тому все полномочия уже одним своим видом. Крик невнятный и бессмысленный резал воздух, врезался в черноту и гас в ней, бездонной и тупой. В какой-то момент стало занимательно, казалось, они затеяли игру в силовое давление – кто кого, и так тискались в коротком танце, шагая вперед-назад. Игра захватила, и спортивный азарт уже проводил мыслительную линию, за которую следовало оттеснить непобедимую армаду с детскими глазами за прозрачным забралом.
Вперед-назад. Вперед-назад. Туда-сюда. Не отступая. Не наступая. Нам надо потолкаться, – сказал высокий, – Без фанатизма.
Массовка получалась эффектной.
Сбоку взметнулась вверх тень, справа тоже, и черная бездна, улыбаясь, начала отодвигаться, а крик смыкаться впереди него, разрезая далекий монотонный набат. Он с удивлением почувствовал, как чьи-то руки обхватили его предплечья с двух сторон, как непозволительно грубо и бесцеремонно его ступни оторвали от тверди, а рядом и спереди замолчало. Улыбнулся – очень громко завыли сирены-херувимы, призывая, но не было рядом мачты, за которой спрятаться. Он расслабился, погружаясь в бездействие.
Закапал дождь. И сразу стихло вокруг. Бесшумно, без ударов по телу и одежде, без всего видимого, без слышимого. Просто сверху капнуло на крылышко носа, потом с переносицы потекло и капнуло, замочило подбородок, соскочило в ложбинку между ключицами.
Почему на шлемах и забралах нет капель? У них нет, у черного ничего нет. И асфальт сухой, и ноги у них сухие, и только он намочил, провалившись, не удержавшись на поверхности, не дойдя аки по суху, не поверив.
А дождь усилился и затмил глаз и всю половину лица густой медовой патокой, и тело ослабло и стало невесомым, дрожь судорогой пробежала сквозь него, отбирая силы, ноги не держали и стукнулись пятками о землю, поддерживаемые невидимым.
Осторожнее, сказал голос за кадром, кладите сюда, на чистое. И снова набат ударил больно в уши. Нет, сами, не надо, дайте ножницы и бритву, есть бритва? У кого есть бритва? Да какая!? – любая. Нужно инструментом запасаться. Теперь много понадобится.
– Что случилось? – спросил он, открывая глаза.
– Ты сказал: это предательство. И он тебя ударил.
– Да?
– Так и было. А еще ты говорил, что все беды в мире происходят от праведников.
– А разве нет?
– И что не может человек быть Богом или сыном Бога.
– Мне кажется, что и в самом деле не может. В этом есть большое противоречие.
– Ты же знаешь – у него дед был коммунистом и попал в плен, его расстреляли из-за предательства сослуживца.
– Свои – предатели?
Но не увидел её лица.
– Ты их так ненавидишь? – спросила она вполоборота, прикладывая кусок ткани ко льду, чтобы положить ему на переносицу.
Ничего, кроме белого неба не было вокруг, только черная цяточка пачкала белую полусферу. Он напрягся и моргнул. Небо исчезло вместе с бельмом, и серая почти просвечивающаяся ткань брезента паутиной колыхнулась от внешнего движения. Голова была закреплена к мягкому обручу, который сковывал движение. Рука тоже не хотела подниматься, но после некоторого усилия потянулась к виску. Мягкая ткань окутала голову. От резкого неосторожного движения напряглись мышцы, полоснули острым под макушкой, в потолок, не выпуская наружу.
Гляди, очнулся.
Улыбается.
Улыбается? Бедненький. Совсем плох.
Да что ты, в своем уме? Такое говоришь.
А что? Ты же сама видишь – не от мира сего.
Может, ему приснилось что хорошее-доброе.
Здесь-то? Да откуда оно возьмется – доброе!
А вдруг это уже навсегда? Откуда он? Где же его вещи?
Да там они, с ним. Зачем тебе?
Родным позвонить. Ищут ведь поди. Подготовить надо. А то и не узнает никого. Телефон был у него?
Был. Я ему в куртку завернула, чтобы не выпал.
Спроси его о чем-нибудь. Как зовут. А то как бы анамнезии не было. И не узнает никто – куда он подевался.
Ну, коль уж здесь – знают, наверное. Не один сюда пришел, одинешенек.
И что у них там в голове – если ничего не помнят, ни матери, ни жены с дитями.
А может, он не женатый.
Как же, лет сорок с лишним, поди. Кто-то всё одно есть. Да и дети в такие годы – тоже.
Да замолчи ты. Разбухтелась. Смотри – перестал. Просит что-то.
Ну вот, и заговаривается. Врача все же надо. Теперь будет, не он первый, не он последний, не дай Господи. Там еще троих привели, тоже побитые.
Сама ты заговариваешься. Это он пить просит. И не улыбается уже. Пойду, принесу сладенькой водички. Ему теперь глюкоза нужна. А врачи свое уже сделали. Считай, без наркоза восемнадцать швов наложили, только поцарапали немного. Прямо на маковке – цензура теперь будет.
Над его лицом наклонилась фигура, потом голова его стала подниматься, ко рту поднесли стаканчик, но кофе там не было. В горле после глотка стало приятно скользко и холодно.
– Где я? – и не узнал голос. Спросил кто-то снаружи, хриплый, тихий, чужой.
– Лежи, лежи спокойно. Тебе сейчас нельзя резко. Может, попьешь еще?
– Телефон. Мне позвонить надо.
– Я заряжаться включила. Пусть немного зарядится.
Звонит и нервничает, а дочь успокаивает, говоря, он же не один там, а она ну тогда давай позвоним Лёне они вместе там вместе где и все. Все там вместе. А тот в ответ нету его и не знаю где я ему не нянька и так привез и деньги должны заплатить а он не отрабатывает. А потом покажут по новостям, и она еще больше будет переживать, и полное неведение вокруг. И она снова будет звонить и не спать будет, но когда рядом, то всё совсем иначе, шумно и сбежать хочется. Но только не сейчас, как всегда, когда она не рядом, когда что-нибудь происходит.
Резкая боль в голове.
И уже не захотелось подняться, позвонить, чтобы найти ее, чтобы успокоить их, чтобы успокоиться самому, чтобы пожалеть о том, что приехал и пришел сюда, когда можно было оставаться в семейном благоденствии, – всё стало безразличным и ненужным, отсутствующим, и только небытие тихо и безмятежно склонялось над ним, прикрывая веки, и он не находил за что можно было бы зацепиться, чтобы сопротивляться, за какую выбоину или выпуклость ухватиться, чтобы потом оправдаться хотя бы в попытке.
Он все же попробовал приподняться и увидел, что находится на дощатом помосте, на котором настелено одеяло, а у изголовья лежит его куртка, свернутая валиком. Палатка изнутри, в углу армейская буржуйка, и дрова потрескивают, разгораясь, как в тех зимних лагерях и учениях, когда сами заготавливали дрова дневальные и топили до вечера, пока войско выполняло задание. Даже зеркало, под которым на самодельном столике кружка и крем для бритья, и бритвенный станок, а напротив кусочек головы с лицом, в белом на белом. Чья голова, если никого, кроме него, нет больше. Глаза начали заплывать. Пчелы искусали, подумалось, – а кто же та бабочка с детскими глазами?
Тепло тянулось от печки к нему, приятно трогая обоняние смолистым запахом. Но подошвы ног мерзли, он пошевелил пальцами, натягивая невидимое одеяло на ступни, чтобы прикрыть от холода.
И снова сомкнулись глаза, и поплыло мимо разноцветным узором и галлюцинациями в виде снов. Кто-то кормил его с ложки бульоном, нежирным, но зато с ароматным запахом зелени, наполовину горячим, нежным и мягким, как когда-то в детстве во время респиратурки, а может быть чего-то посложнее, когда взрослые грудились вокруг, советуя друг другу горчичники, скипидар (чистейший, с концентрированным запахом и холодящим душу ощущением после растирки), только разве не банки, потому что их не было в доме…
«Зарядное есть? Мне позвонить надо», – сказала Наташа, потянувшись к сумочке и доставая цветастый плоский. «Саша, у тебя есть такой разъем?»
«Сейчас посмотрю, я не очень разбираюсь в этих тонкостях».
«Толстые уже не в моде», – сказал он тогда, прямо глядя ей в глаза. Холодно глядя.
«В моде любые толстосумчатые».
«Тебе уже хватит», – сказала она так же холодно и покосилась на бутылку.
«У меня еще есть. Я принесу», – сказал Саша рьяно и взмахнул дирижерской палочкой. На её четырехпалом оконечнике оказался кусочек нарезанной колбасы с сыром в придачу.
«Не надо».
Ее тоненькие пальцы мелькнули в движении сквозь солнечные лучи в окно. Бисквит, где бисквит – ломая? Прозрачных пальцев белизна. Только не май еще. И вина нет. Для контраста. Дайте даме вина!
«Какой бисквит? У меня нет бисквита», – воскликнул Саша. Она только глянула косо, но тоже в недоумении.
«Тоненький», – сказал снова. Сами напросились, подумал, съежился, ожидая подвоха от неё.
«Кажется, бредит. То-то смотрю, нарывается на неприятность. Ладно, мы все свои, а так…». Николай проглотил кусок и сжал кулак.
«А я вижу, как все бредят вокруг уже второй месяц».
«Витя, тебе хватит. Саша!»
«А помянуть? Сегодня нельзя отказывать. Он был бы против, тем более, что и сам был не прочь. Саша!»
Понесло смешанным аллюром к трем чертям. Наверное, не стоило в такой час, но само вырвалось, вполне себе трагическая фраза, построенная определенным образом, вдруг выглядит аляповатой и неуместной в эпитетах и падежах. Вряд ли церемония повлияла на возникновение такого возбужденного пессимизма, а вот она, Татьяна, вполне могла оставить свой шлейф воспоминаний.
«Ты же знаешь, я медицинский заканчивала. Знаю, как выводить из похмелья». А сама вся тоненькая, приталенная, миниатюрная. «Дюймовочка» – называли ее в первых классах, когда она стояла на уроках физкультуры в самом конце шеренги, незаметная для всех, и даже прыгать через козел или в длину с разбега ее не приглашали, оставляя в углу зала на скамейке, но после как-то само собой забылось, сменились фразеологизмы общения, произошло отчуждение полов, а она всё продолжала оставаться мини-девочкой с такими же мини-округленными формами, а вот характер утвердился горделивый и неподступный, едкий – прямо, как дядюшка Фридрих тонко заметил, слизав с языка у сумасшедшего по-еврейски галлюциногера – ненависть полов. У нее сразу ненависть, и без любви. Холод и мерзлость снежной королевы.
«Неужели ты дождешься и этого?» С нею так можно, подумал, она медицинский закончила.
Саша разливал тем временем.
«Ты не дождешься», – сказала она с ударением.
Он и не ждал. Особенно от неё.
Она почти демонстративно взглянула на маленькие, такие же миниатюрные часики (было бы странно увидеть на ее руке нечто крупное). И добавила: «Саша, мне домой пора».
«Что, муж ревнивый?» – спросил Саша.
«Нет. Сын без ключей. Потерял свои где-то, а заказать некогда. Всё на маме».
«Гуляет с девчонками, скорее всего». Саша наливал.
«А муж?»
«Мы разошлись через пять лет. Так что я девушка свободная. Но дорогая».
Она улыбнулась открыто, ни на кого не глядя. Редкость для нее, он даже не успел уловить движение губ.
«Вот и Кося был занят, а не то я бы его уберегла».
«Даже деньги не всегда спасают».
Это уже Саша.
«Сколько же нас осталось?» – спросил он задумчиво.
«Чуть больше половины, наверное, – ответил Николай. – Теперь Кося ушел. Наташа, что у него было?»
«Саспенс», – вставил вместо нее Саша.
«Сепсис», – холодно, без эмоций поправила. Медицинский.
«Я и говорю – саспенс».
Саспенс. Сейчас особенно. И надолго теперь. Есть уже примеры из недалекого невозможного.
«Помянем».
Земля пухом. Стелется пухом под ним, под ряженым.
«Жестоко получается. Хорошие люди ни с того ни с сего уходят, а всякая нечисть живет и блаженствует. И зараза никакая их не берет», – сказал Саша мягко.
Тогда и выпрямился над тарелкой.
«Значит, я буду жить вечно», – это как бы невзначай.
Николай лихо встрепенулся.
«Ты чего?!»
Она посмотрела на него понимающе. Возможно, читала или где-то слышала. Возможно, это он из прошлой жизни выудил. Но могла и так – и так достаточно чуткая и медицинская. Это точно о женщинах, это у них как любовь, как любовь самок, убивающих после соития. Или как Рома и Юля. Но не про неё, у неё этого нет, как и он лишен этого, только отстраненно-умозрительно… Кроме одного, но страсть эта, все же болезненная, остается нереализована, несмотря на многочисленные полигамные попытки. Возможно, с нею бы получилось, но не при ее характере. У неё всё выверено и прагматично, как в бизнесе, – так и в семье. Уж лучше без неё, не приведи…
«Ты, кажется, родился в России?» – уточнил Саша.
«Я родился в Союзе».
«Скоро у всех будет такая возможность», – ввинтил Николай. – «Сегодня мы строим будущее Истории, о котором потомки будут слагать легенды!»
Он подхватил на вилку кружево лимона и патетически воздел вверх, синхронно с той, которая держала наполненную рюмку – Наташа дернулась, отстраняясь. Вилка пронеслась рядом и сбросила кружево в тарелку с соленым огурцом. Николай замолчал на паузе и перевел движение в пике, штопором пронзил ускользнувший элемент, не содрогая рукой с рюмкой. Затем гордо осмотрел прибор, капающий сок и сахарную корочку сверху, перевел взор на призрачный уровень между пальцев и едва сам не ринулся вверх из-за стола.
Снова нарываясь.
«А ты хотел бы вернуть наше прошлое?» – спросила Наташа.
«Вот уж нет. Как и настоящее».
«…И исправить?» – настаивала она в ожидании желаемого ответа.
«А тут много чего хотел бы. Но увы – невозможно дважды срубить одно дерево».
«А между прочим, – вставил Николай, – между прочим, вчера войска на танках и бэтэрах пытались прорваться к границе, а люди вышли из сел и не пустили. Ложились под гусеницы и голыми руками держали броню. Тогда командир танка – ирод – гранатами стал бросаться».
«Это которые потом без взрывателя оказались?» – спросил Саша.
«Какая разница!» – обрезал Николай.
«А Ирод – это комплимент или ругательство?» – спросил. Выглядело, будто он выручает Сашу, попавшего в неловкость.
Издевка зазвучала в его голосе.
«Что-то ты не по времени радостный», – произнес Николай.
«Да, бессмысленно радостный», – добавил Саша.
«Тревожно радостный», – осторожно молвила Наташа.
«О, нет – это вы бойтесь улыбки татарина, – торжественно продолжил и склонился над тарелкой. – Особенно ты, Коля».
«Нужно покурить».
Она встала из-за стола, взяла пачку сигарет. Снова тонкие пальцы ее элегантно коснулись ля мажором, унося прочь. Умная, поняла и развела нависшую бурю. Только драки не хватало, но он видел лишь заблуждение и не знал, стоит ли силой убеждения пытаться изменить мнение, которое уже перерастало в действие. Для него они все еще были одноклассниками.
Он вышел со всеми. Апрельский воздух резал пространство и мозг, но через несколько мгновений тлетворный запах заструился в его сторону, размножаясь в объеме, вызывая тошноту и рвотный рефлекс.
«Он дом начал строить. Не закончил», – говорила Наташа.
«Сейчас ему и не дали бы».
Он сделал шаг в сторону, прячась от струйки дыма.
«Сейчас только все и начнется, – Николай воспрянул духом и телом. – Теперь никто нам не указ».
«Вам?» – спросил.
«У него, кажется, были проблемы с финансами», – сказал Саша, перебивая.
«Проблемы с деньгами у него были раньше, но, как видите, он успешно с ними справился».
«Витя, ты знаешь, чем он занимался?»
«Сначала квартиры «в черную» продавал, а затем агентство открыл».
«Риэлторское», – уточнила она.
Он пожал плечами.
«Можно и так сказать».