Виктория. Тайны Салема XVII века

Виктория

ТайныСалемаXVIIвека

Пролог

Вторая половина XVII века стала для Новой Англии временем тревоги и неопределённости. Колонии расширялись, но вместе с этим росли страхи: голодные зимы, болезни, неустойчивые законы, напряжённые отношения с коренными племенами. Люди жили в условиях, где любое необычное явление легко могло показаться      угрозой.

Салем, небольшой посёлок в Массачусетском заливе, был одним из таких мест. Он состоял из строгих пуританских семей, для которых дисциплина и религиозные правила были основой выживания. Любое несоблюдение норм воспринималось как грех, а всё непонятное – как возможное вмешательство нечистой силы.

Общественная структура была простой: мужчины занимались ремёслами и защитой общины, женщины – хозяйством, воспитанием детей и соблюдением церковных предписаний. Любая девушка, обладавшая яркой внешностью, независимым характером или смесью ума и наблюдательности, могла вызвать подозрения. Пуритане верили, что дьявол выбирает именно тех, кто выделяется.

Обвинение в колдовстве не требовало доказательств в современном смысле. Достаточно было слуха, странного поведения или личной неприязни. Свидетельства детей и подростков принимались наравне с показаниями взрослых. Судебные процедуры были быстрыми, а наказания – жестокими. С 1692 по 1693 год в Салеме и окрестностях были арестованы более ста человек. Двадцать были казнены.

Этот период вошёл в историю как «Салемская охота на ведьм» – один из самых мрачных эпизодов в жизни колониальной Америки, где страх оказался сильнее разума, а обвинение могло стоить жизни.

Глава1

Дорога в Салем тянулась уже третий день. Каждая миля давалась хуже предыдущей. Я не была там с тех пор, как мне исполнилось пять. Тогда моя мать Элизабет увезла меня из родного дома. Мои воспоминания о городе и жизни там были смутными. Все как во сне. Единственное, что я хорошо запомнила, так это то, что мы бежали из Салема так быстро, что оставили в нашем старом доме больше половины вещей. Мы перебрались в ближайших городок Конкорд, где жил мой отец – Джонатан. Они с матерью расстались почти сразу после моего рождения, и отец уехал на заработки. По словам моей Элизабет, у него не получалось добиваться успеха в мореходстве и рыболовстве, а потому он решил попробовать себя в ином ремесле в соседнем городе. Все это было так странно для меня, что тогда, что сейчас. Когда я пыталась узнать у матери истинную причину их столь долгого разрыва, а так же задавалась вопросами о нашем беглом переезде из Салема, у нее был один ответ: « Мы больше не могли там жить и содержать наш скот, а твой отец уже достаточно хорошо устроился на новом месте». Конечно же я не верила в ее слова, ведь все то время, что мы обустраивались в доме Джонатана, он смотрел на меня и на мать словно с неким призрением. Он общался со мной так, словно я сделала что-то ужасное. Его голубые глаза были полны печали каждый раз, когда он поднимал свой взор на мать. С каждым прожитым годом я все больше и больше привыкала к домашней, напряженной атмосфере. И лишь где-то в глубине своей души я тщетно пыталась найти ответы на свои вопросы. Мне так же волновал всегда и тот факт, что мы с мамой никогда не посещали церковь по воскресным дням. Хотя это был достаточно важный обычай в Северной Америке. Но когда я пыталась узнать ответ на свой вопрос, получала лишь тишину и многозначительные вздохи. Меня раздражал тот факт, что Элизабет даже не старалась позаботиться и придумать хоть какой-то ответ. Ей хотелось, чтобы я не думала, не размышляла, не копалась в себе и своей истории.

Друзей я так и не смогла найти в Конкорде, так как я была единственным ребенком в округе, кто не ходил в воскресную школу. Когда я шла по улицам нашего города, все тыкали в меня пальцем и шептались на каждом шагу. Я не понимала почему они так жестоки, не понимала, что во мне не так. С этими вопросами я естественно приходила к матери, так как в детстве все мы думаем, что родители знают все, а мы не знаем ничего. Мама всегда говорила мне : « Виктория, ты просто красива и им этого не понять, ведь они обыкновенные европейские уродцы. Они страшны и снаружи, и внутри. Им не понять твоей красоты. А все, что людям чуждо и не понятно, все, что является для них загадкой и отличаем от предусмотренной обществом нормы- вызывает у них страх и отчуждение.» У меня действительно была необычная внешность и я все время выделялась на фоне остальных : длинные, струящиеся, волнистые, белые волосы; идеальная светлая, словно фарфор кожа и ярко зеленые глаза, которые светились янтарным цветом.

Сейчас мне 21 год. И я возвращаюсь туда, где начала свою жизнь, туда откуда моя мать бежала, туда где остался единственный близкий мне человек… Мой дядюшка Томас. Он написал мне письмо около недели назад. После смерти родителей, мы часто вели с ним переписку, в которой он уговаривал меня переехать к нему. В Конкорде я осталась совершенно одна. Когда мне только исполнилось 18, наш город заполнила чума. Она выкосила множество семей, включая и моих родителей. Отец ушел первым. Он страдал, о боги, как он страдал. Горячка мучала его целыми днями. Он бредил и редко приходил в сознание. Болезнь сожгла его за пару недель и он умер в грязном бреду своего сознания. Мать продержалась дольше. Она ухаживала за Джонатаном каждый день. Я очень боялась за нее. Я умоляла ее оставить отца на лекарей, но она так сильно его любила, что не смогла оставить, даже когда сама оказалась на пороге смерти. Спустя месяц силы стали покидать Элизабет, организм ослаб. Я предполагаю, что ее подкосила так смерть отца. Она всегда была очень сильной женщиной. У нее был сильный организм, и она никогда не болела, как и я. Элизабет часто говорила, что передал мне свой «защитный дар» от всех болезней мира. Но в тот момент, когда отец покинул наш мир, душа моей матери ослабла, а вместе с ней и ее «защитный дар». Боль от утраты потихоньку уничтожала мою мать, итак прожив около недели она скончалась, не вставая с постели.

Я осталась жить в нашем доме и старалась продолжать вести хозяйство. Хотя почти весь скот был так же заражен чумой. Люди дохли как мухи и мой дядюшка Томас часто просил меня приехать к нему в Салем. Я не хотела и вежливо отклоняла его предложения каждый раз. А не хотела я лишь потому, что в последние минуты своей жизни мама прошептала мне своими бледными сухими губами: «Виктория, уезжай, уезжай подальше от этих мест, только никогда не возвращайся в Салем.» Объясниться она не успела, да и не смогла бы. Сил бы не хватило. Из-за сильнейшей горячки она едва могла шевелить глазами, чтобы моргать.

Но почему сейчас я всматриваюсь в очертания деревьев, мелькающих по дороге в Салем? Почему же сейчас я еду в небольшой торговой повозке, которая идет к побережью? Все потому, что с неделю назад, мне пришло короткое послание от Томаса: «Виктория, срочно приезжай…».

Глава2

Я прибыла в Салем под вечер, когда солнце уже цеплялось краем за крышу старой колокольни. Повозка торговца, на которой я ехала последние полдня, скрипнула, замедляясь, и лошади фыркнули, будто сами не хотели въезжать в этот город. Я слезла на землю, поправив плащ, и только после этого заметила, что дрожу – не от холода. Торговец коротко кивнул, пожелал удачи и тронул лошадей, будто спешил уехать отсюда как можно дальше. Повозка скрылась за поворотом, оставив меня одну на узкой улице, где туман висел над землёй, словно тонкая пелена. Я стояла, сжимая в правой руке письмо дяди.

Салем выглядел так, будто не менялся уже сто лет. Дома с тёмными чердаками нависали над улицами, словно старики, наблюдающие за чужой жизнью. Ветер доносил запах моря, сырости и чего-то более тяжёлого – того, что оставляют после себя старые страхи. Я помнила этот город смутно, как чужой сон: вспышки лиц, голоса, смех из детства… Но сейчас всё казалось незнакомым, даже недобрым. Я шагнула вперёд. Камни под подошвами были влажными, и улица уходила в серую мглу. Пальцы на руке сводило от напряжения

Город был небольшим, но плотным, с узкими улицами, по которым ветер гнал песок и запах моря. Дома здесь возвышались будто плечом к плечу – деревянные, тёмные от соли и времени, с крутыми крышами, чтобы дожди стекали быстро, не задерживаясь. Некоторые из них перекосились от старости, и казалось, что в любом окне может мелькнуть чьё-то слишком пристальное лицо. Большая часть зданий принадлежала морякам, торговцам и купцам. Фасады были простыми и строгими: маленькие оконные рамы, резные ставни, иногда облупившаяся краска, потрескавшиеся крыльца. Но рядом с этим скрипящим, чуть опасным очарованием прошлого стояли новые постройки – аккуратные, светлые, богатые дома, словно их только что привезли с материка. Этот странный контраст всегда был отличительной чертой Салема: старое и новое здесь не дружили, а будто враждовали. Люди на улицах двигались настороженно, особенно в последние месяцы – беспорядки висели над городом, как густая туча. Женщины с корзинами, мужчины с тяжёлыми плечами, дети, бегущие меж домов – все они будто краем глаза следили друг за другом. Никто не задерживался на перекрёстках дольше, чем нужно. И каждый второй оборачивался, услышав шаги у себя за спиной. И всё же, над всем этим стояла церковь. По-настоящему величественная. Она возвышалась точно в центре города – высокая, истрёпанная временем. Построенная из серого камня, она резко выделялась на фоне деревянных домов. Острые шпили тянулись к небу, разрезая туман, а огромные окна с цветными стеклами выглядели живыми – то отражали заходящее солнце, то прятали собственную тьму. Колокол на башне был слышен по всему побережью – его тяжёлый гул пробирал до костей. Некоторые жители уверяли, что он звонит сам по себе, даже когда никто не трогает верёвку.

Рядом с церковью располагалась ратуша – массивное здание из красного кирпича. Тут же стояли лавки торговцев: рыбные ряды, где пахло морем и солью; лавка ткача; лавка кузнеца, у которой воздух всегда был горяч и пах железом. Дальше тянулась гавань – сердце Салема. Деревянные причалы скрипели под весом старых и новых кораблей. Моряки ругались, смеялись, грузили ящики с товарами, ловко перебрасывая друг другу верёвки.

Воздух пах смолой, солью и чем-то острым – предчувствием далёких стран.

Но даже здесь, у воды, где жизнь обычно кипела и бурлила, в последнее время чувствовалась нервозность. Будто весь город ждал чего-то.

Я искала дом по адресу, что был указан в письме. Дом дяди не был большим, но выглядел знакомо – маленький, из тёмного дерева, с покосившейся крышей и старым крыльцом, на котором скрипнула доска под моей ногой. Всё здесь казалось таким же, каким я его помнила из детства, но… пустым. Дверь была закрыта, краска облупилась, ставни дрожали на ветру. Я постучала, сначала один раз, потом ещё – сильнее.

Томас? – тихо позвала я, почти шёпотом. – Дядя?

Ответа не было. Только ветер сквозил сквозь щели в досках, поднимая лёгкую пыль. Я постучала ещё раз, решительно. И поняла, что ждать дальше бессмысленно. Ничто в доме не дышало, не шевелилось. Я медленно толкнула дверь. Она скрипнула и открылась. Внутри был темно и тихо, воздух пахнул пылью и чем-то старым, деревянным. Я вошла, стараясь не шуметь, и почувствовала, как напряжение в груди усиливается. Никого не было. И это ощущение – пустоты, тишины и ожидания – было почти осязаемым. Я стояла на пороге и смотрела вокруг. Дом дяди, мой последний якорь в этом городе, встретил меня молчанием.

Дом Томаса стоял на небольшой возвышенности, чуть в стороне от шумной улицы. Это был двухэтажный деревянный дом, с покосившейся крышей и темными ставнями, которые скрипели на ветру. Стены были окрашены в выцветший охровый цвет, краска местами облупилась, обнажив древнее дерево. С улицы дом казался скромным, почти неприметным, но его внутренняя организация говорила о человеке аккуратном, привыкшем к порядку и рациональности. Внутри полы были дощатые, слегка прогнившие, скрипели под каждым шагом. Стены отделаны деревянными панелями, местами потемневшими от времени и дыма от камина. Пахло древесиной, старой бумагой и лёгкой горечью пепла. Мебель была простая, но солидная. В гостиной стояли массивные дубовые столы, на которых лежали стопки книг, бумаги и чернильницы. В углах – высокие шкафы для одежды и посуды, украшенные строгой резьбой, кресла с высокими спинками и подлокотниками, обтянутые тёмной тканью. На стенах висели масляные лампы на кронштейнах и несколько картин в простых рамах. В камине догорал пепел, хотя дрова давно не подкладывали. На полках рядом с камином стояли несколько глиняных и деревянных сосудов – чаши, кувшины, старые свечи. На столах были пергаменты и письма, аккуратно сложенные в стопки, чернила на них слегка выцвели, но почерк был ясный, аккуратный. Я заметила аккуратную стопку писем – мои собственные письма к нему. Я взяла их в руки, провела пальцами по знакомым строкам. Каждое письмо было маленькой частью нашей истории, нашей связи. И теперь они казались уязвимыми, оставленными здесь без защиты.

Я ходила дальше, пытаясь понять, куда же мог подеваться дядя. Что могло случиться с Томасом? Его письмо ко мне было столь тревожным, что теперь каждый уголок дома казался подозрительным. Я пыталась найти какой-то след, знак. Когда я поднялась на второй этаж, я вошла в его спальню. Там, на маленьком столике у окна, лежало ещё одно письмо. Бумага была слегка пожелтевшая, но аккуратно сложенная. Я подняла его, и сердце сжалось – почерк был знаком: это письмо Томаса к его другу, к человеку по имени Гидеон Марлоу. Оно было не отправлено:

«Дорогой друг, Я пишу тебе с великой тревогой в сердце. Я хочу попросить, чтобы Виктория приехала ко мне. Ей должно быть известно всё, что от нее скрывалось; истина не может оставаться скрытой. Но меня уже заподозрили в нечистом деле, и кто знает, на какой день может начаться охота. Ты знаешь, что делать, когда часы станут самыми опасными. Береги её, ибо никто иной не вправе знать того, что я намерен открыть только ей.

Твой верный, Томас»

Глава3

Церковь Святого Провидения возвышалась в самом сердце Салема – строгая, тяжёлая, словно вытёсанная из одного куска камня. Высокие узкие окна пропускали скудный свет, который ложился на пол длинными серыми полосами. У алтаря стоял священник – преподобный Йонас Хейл, мужчина лет семидесяти, сутулый, сухой, с глубокими складками возле рта и глазами, которые, казалось, видели грех ещё до того, как он был совершен. Его борода была редкой, седой, а пальцы – узкими и костлявыми. Он держался с той властностью, что обычно принадлежит людям, уверенным в собственном праве судить и направлять. Перед ним стояла Мэри Уиткоут – женщина с маленькими, вечно настороженными глазами и длинным, резко очерченным носом. Её тёмные волосы, тусклые и сухие, были спрятаны под чепчиком. Платье висело на ней простым, тяжёлым мешком, подчёркивая худобу. Сейчас она теребила край рукава дрожащими пальцами.

– Преподобный… – её голос сорвался. – Я пришла поговорить о моих девочках…То был припадок, обычная хворь. Они ж с малолетства слабые…

Хейл опёрся на резную кафедру, медленно покачал головой. Его голос был тих, но в нём звучала угроза, которая не нуждалась в повышенных тонах.

– Нет, дитя моё. Это не хворь. То, что случилось с твоими дочерьми, не от плоти и крови. Я видел их глаза. Я слышал их крики. То был язык, которому не учат в доме Божьем. Злой дух коснулся их, и мне ведомо – он не отступит сам по себе.

Лицо Мэри исказилось, глаза наполнились слезами.

– Нет, прошу вас, преподобный Хейл… Не говорите так… Это же дети мои, всего-то девять и одиннадцать лет… Да не могут они быть касаемы нечистым! То ж просто слабость тела, неровное дыхание, испуг…

Но Хейл не смягчился.

– Дитя моё, – произнёс он, – слабость плоти не заставляет ребёнка говорить голосом, что не знает ни мать, ни отец. И не заставляет тело выгибаться так, как разве что мучимые адом изгибаются.

При этих словах Мэри будто обмякла. Она шагнула ближе, и вдруг – словно рухнула – опустилась на колени.

– Та не было в них голоса чужеземного, лишь небольшой припадок! – прошептала она, срываясь на всхлип. – Ради Господа. Я умоляю вас… Не дайте им погибнуть…

Её руки дрожали, когда она схватила подол сутаны Хейла. Он наклонился, положил костлявую ладонь ей на голову. Движения были аккуратные, почти отеческие, но в глазах у него не было мягкости – лишь холодная уверенность.

– Не рыдай, Мэри, – сказал он негромко. – Господь видит твоё горе. Мы воззовём к Нему. Мы изгоним всё тёмное, что осмелилось коснуться твоего кровного.

Она подняла голову, всматриваясь в него снизувверх, как в последнюю надежду.

– Да будет на все воля Божья, – тихо ответил Хейл. – И да будет она исполнена моими руками.

Он поднял взгляд к тёмным сводам церкви, будто уже ожидал, что что-то отзовётся оттуда в ответ. А Мэри всё ещё стояла на коленях, слёзы катились по её худому лицу – и казалось, что в этой холодной церкви они даже не успевают теплом коснуться кожи, прежде чем становятся ледяными.

Преподобный Хейл медленно прошёл по длинному узкому коридору церкви, его шаги отдавались глухим эхом. Он вышел к боковой двери, распахнул тяжёлую створку и оказался на улице. Над Салемом уже сгущался вечер: туман стелился по земле, фонари почти не давали света, и весь город казался настороженным, будто прислушивался к каждому его шагу. Хейл шёл быстро, целеустремлённо. Его чёрный плащ колыхался за спиной, тускло блестя от инея, который лёг на ткань. Он пересёк пару пустых улиц и подошёл к зданию, неприметному снаружи: одноэтажная каменная постройка без окон со стороны дороги, крыша низкая, наклонённая, стены покрыты следами времени и сырости. Дверь вела в тень. Она была тяжёлая, выбитая железными заклёпками. Хейл постучал три раза – коротко, отрывисто.

С другой стороны, послышалось шуршание, затем в двери открылся узкий прямоугольный глазок. В нём появилась пара тёмных, внимательных глаз.

– Кодовое слово? – спросил голос хрипло, настороженно.

Хейл наклонился чуть ближе.

– Мелхиседек, – произнёс он уверенно.

За дверью раздался звук отодвигаемых засова и цепей. Тяжёлая створка медленно отворилась. Его впустил человек в кожаной куртке и шерстяном плаще, лицо которого было скрыто капюшоном. Он молча отступил в сторону, позволяя Хейлу пройти. Внутри было темно. Свет едва исходил от нескольких масляных ламп, висящих вдоль стены. Каменный пол спускался вниз по узкому коридору. Хейл двигался уверенно, будто ходил сюда годами. Влажные стены сужались, воздух становился тяжелее, пахнул сыростью и железом. В конце коридора начиналась лестница – крутая, ведущая в подвал. Священник спустился, придерживаясь за перила. Подвал был просторным, но погружённым в тень. Здесь, среди факелов и массивных каменных арок, стояли двое мужчин. Они были ростом выше обычных и широкоплечи, словно выращены для войны. Одеты они были в тёмную кожаную броню, плотно закрывавшую грудь и плечи, на руках – ткань с металлическими вставками. Их лица скрывали маски из чёрной металлической сетки, через которую виднелись только глаза – холодные, внимательные, спокойные.

Преподобный Йонас кашлянул, опершись на свой резной посох, и заговорил негромко, но твердо:

– По всей видимости, братья… – голос его эхом разнесся под каменными сводами. – В Салеме вновь завелась ведьма.

Ни один из мужчин не шелохнулся, только чуть изменилось выражение глаз – как будто в них загорелось тяжёлое, мрачное понимание.

– Её нужно найти, – продолжил Йонас. – Найти и уничтожить. Пока зло не пустило корни.

Он сделал шаг ближе, понизив голос, словно боясь, что стены услышат:

– Она уже околдовала детей Мэри, супруги местного рыбака. Девочки впали в припадок прямо на службе… – старик покачал головой. – Теперь их… придётся ликвидировать. Во имя спасения душ.

Мужчины слегка склонили головы – бесстрастно, будто речь шла не о людях, а о бракованном скоте.

– Скоро начнутся слухи, – сказал священник, сжав пальцами край своего плаща. – Паника поднимется. Народ станет неуправляем… как это уже было однажды. Мы не можем позволить этому повториться. Не сейчас. Не при моей старости.

Он тяжело вздохнул, выпрямляясь.

– Я слишком дряхл, чтобы снова вести людей, как прежде. Но вскоре… – он постучал посохом по каменному полу, словно подчёркивая неизбежность – …я найду преемника. Того, кто завершит моё дело. И изведет всех ведьм на наших землях, раз и навсегда.

В подвале повисла тишина, густая, как ночь за окном. Оба мужчины молчали. Но в их неподвижности чувствовалось одобрение – тяжёлое, как камень. Их глаза блеснули почти уважительно. Йонас кивнул, медленно развернулся и, опираясь на посох, направился обратно по узкому коридору.

Глава4

Я стояла посреди тёмной комнаты, дрожащими пальцами держа плотный, слегка пожелтевший лист. Письмо дядюшки Томаса… адресованное некому Гидиону. Имя, которое я никогда прежде не слышала. Томас никогда не говорил о друзьях, о знакомых, о каком-то круге общения – он вообще жил скрытно, будто нарочно держал дистанцию даже от семьи. Но строки, что передо мной, прожигали сердце холодом. Он писал, что хочет рассказать мне нечто важное. Столь важное, что его могут схватить. Что времени у него мало. Я всегда знала, всегда чувствовала, что в нашей семье есть тайна. Ощущение странной недосказанности сопровождало меня с детства – какие-то шёпоты за дверями, тихие перебранки родителей, обрывающиеся стоило мне войти в комнату. Но никто, ни мать, ни отец, так и не решились открыть мне правду. А теперь выходит… Томас хотел. И именно поэтому звал меня в Салем.

Я села на край его кровати – скрипнули старые доски, будто протестуя против чужака в доме. Вскинула взгляд на полумрак комнаты, на вещи, в которых ещё витал его запах, его присутствие. А теперь… что? Что если я опоздала? Что если он уже… мёртв? Грудь сдавило так, что мне пришлось глубоко вдохнуть. Мысли метались в голове, как пули, рикошетя от стены к стене. Я должна чтото сделать. Должна хоть что-то понять. Найти Гидиона?

Но как? Я никого не знала в этом городе кроме Томаса. Никто не мог помочь в моей беде.

И тут воспоминание вспыхнуло неожиданно ярко – кусок детства, запах свежего хлеба, солнечный свет на запачканном мукой переднике. Пекарь.

Местный пекарь, добрый, мягкоголосый мужчина средних лет, который давал мне маленькие булочки «потому что дети должны улыбаться». Я помнила его руку, тёплую и огромную, протягивающую мне свежую буханку, помнила смех, скрытый под густыми усами. Он единственный, кого я знала и помнила в Салеме. Единственный, кто возможно смог бы мне помочь. Хотя возможно он уже тоже мертв, или переехал или просто работает на другом месте… Но во всяком случае нужно же с чего-то начать. Нужно попробовать его отыскать. Салем городок маленький и по идеи все люди должны друг друга знать, хотя бы заочно. Но за окном стояла глубокая ночь. Морозная, давящая, чужая. И идти сейчас по пустым улицам – безумие.

Я аккуратно сложила письмо, положила на стол и поднялась.

– Утром, – прошептала я себе. – Утром я пойду к нему. Это мой единственный шанс.

Я легла на его кровать, и холодное покрывало пахло пылью и чем-то ещё… почти незаметным, но тревожным.

Сон не шёл. Но я знала: утро неизбежно придёт.

Я проснулась ещё до рассвета – от тягучей тишины дома, от холода, который будто поднимался из половиц, и от той тревоги, что всю ночь лежала на груди тяжёлым камнем. Я почти не спала, лишь ворочалась, вслушиваясь в каждый шорох, будто надеялась услышать шаги Томаса… но дом упорно молчал. Покончив с сомнениями, я собрала волосы, накинула плащ и вышла наружу. Утро встречало меня сыростью, лёгким туманом, который стелился по земле, как молоко по столу, и дальним колокольным звоном.

Мне нужно было найти пекарню. Если она ещё существует. Если память меня не подвела. Я шла по узким улочкам Салема, сжимая в руках перчатки, будто это могло унять напряжение. Город будто только просыпался: кто-то выносил ведро с водой, кто-то запирал калитку, а кто-то уже стоял на пороге дома, провожая меня глазами. И глядели все. Так же, как когда-то в Конкорде – эти злые, цепкие взгляды, будто я была чужачкой, несущей разлад в их уютный мирок. Дети шептались и тыкали в меня пальцами, женщины перешёптывались, прикрывая рты платками, мужчины просто следили молча, оценивая, будто взвешивая меня на весах. Я уже давно привыкла к этому. Привыкла настолько, что даже не поднимала глаз. Разве что сжимала зубы чуть крепче.

Главная площадь – вот где должна была быть лавка. Я помнила её светло и почти тепло: запах хлеба, маленькие окошки, деревянную вывеску, которая скрипела даже в безветренную погоду. И когда я увидела знакомую форму крыши – у меня ёкнуло сердце. Та же лавка. Я уверенно зашла внутрь. Но… не тот человек. Внутри, за прилавком, стоял иссохший, словно высушенный солнцем, лысый мужчина лет тридцати четырёх, с редкой, неухоженной бородой. Он оторвал взгляд от буханок, которые перекладывал, и медленно поднял глаза на меня. Секунда – и в его взгляде вспыхнуло презрение. Настоящее, тяжёлое, как затхлый воздух подвала. Он окинул меня взглядом сверху вниз, будто я была мусором, случайно занесённым ветром в его чистую лавку. Он даже не попытался скрыть недовольство, когда я вошла.