Прекрасные времена. Часть 1

Новости ждите, быстро время то течёт, какое прошло, а новое взойти ещё должно, причём опять я это буду делать.

Пусть судьба смилуется над нами.

_______

В движении мысли есть особенность - она застревает в ходульных идеях и становится мочалкой, нацепленной на объект. Она способна двадцать раз осязать одно и то же пространство своими я и видеть только то, что она (мысль) уже видела. Она хочет выдернуть провод из рук этого объекта, говоря ему ты застрял в моей голове, ты думаешь тут, обласканный моею любовью, но ты сам не видишь её, полагаясь на очки, сквозь которые идут твои мысли. Ты думаешь тут о Божественном умысле, защищая свою волю в моём пространстве судьбы, а, между тем, она моя, а не твоя, и я, имея творческое начало в своём я, тружусь об этой воле в конкретных мыслях своих минут, безжизненно, беспредельно глупо, уповая на Бога в тебе самом, а Его в тебе нет. А что есть? Моя синонимия, отчетливо просматриваемая сквозь твои очки.

Во мне всё фигуративное пространство вздрогнуло сейчас – как, = сказал я тебе (в себе, разумеется) - я, настоятель твоего монастыря, сам по себе настоятель, без правил и оконченных пьес для пианин, натрудившись до умопомрачения…

Я не хочу говорить это.

Я буду говорить. Я писатель, а не войлок жую. Я правду сказал, вот такую сумасшедшую для нас с тобой правду; без неё обойтись нельзя нам.

А мне кажется у тебя уши мылом намазаны.

У меня уши в порядке; ты не спорь со мной, а выслушай какая новость. Мне, безрадостно просидевшему весь этот срок в катакомбах мысли, пришлось выйти на свет. Я ослеп, оглох попервоначалу, а потом стал делить это пространство на дело и безделье, на то, что мне кажется, и на то, что есть вокруг меня самого здесь. Я увидел мало, признаюсь тебе, кибернетика мысли сразу закружила мне голову и я стал бысть вот такой как я есть сейчас, весь из нелицеприятных соображений. Я куколь надел, и стал в нём ходить…

Выйди–ка… Вот так.

…перед собой тебя видя, во сне, правда, видя. Ты обманываешь себя, говоря мне это ежечасно: я не знаю, кто ты, я просто соло на трубе - вот кто я. Я достался тебе из-под пелен этого города, который одному Богу известно когда перестанет ждать меня [жить во мне], я же чувствую его как себя, как своё имя, как самые раздолбайские эти песни, которыми я устелил дорогу в Рим. Фантастика!.. - говоришь ты - ну да, отзываюсь я, - а на какой окраине какой планеты мы с тобой виделись, что-то я не припомню сейчас, настаиваешь ты на обзоре пространства, да возьми ты эту фигуру и тресни меня ею по лбу, я и проснусь, я не стану обижаться или вкрадчивым голосом говорить мол где мы, что мы тут делаем и для чего я сплю в этом месте, как будто других нет.

Так море расступилось и пропустило нас с тобой, проснись и ты – я же проснулся и стал ходить по этим водам в приступе невежества, обскура памяти соблазняет пространство мысли, ставя на колени перед образом сознания Яяяяяяяя!.. не владеющего собой чужака, но только ты не думай обо мне что-то больное, я настоящий и ты настоящая, мы оба настоящие. Нам пришлось долго думать, прежде чем мы догадались, что ум нам не помощник в этом деле судьбы, потому что он не умеет определять её собой, ну вот так, - не умеет, он умеет только видеть происходящее здесь и думать, что это он сделал так, что надо бы ему поосечься, уму этому, что надо бы ему в будке лаять, а наружу ни-ни, внутри, мол, сиди и размышляй там какая тебе степень совершенства важна и почём нынче сажа, каковою ты весь свет перемазал пока в трубе волком выл, а что ты думаешь - так и было. Мне самому тошно вспоминать все эти истории с горькими яблоками, которыми я потчевал тебя, чтобы наказать за произвол в моей судьбе. Я память отстегнул тех дней, затем и пришёл – сказать тебе об этом, на ум я имею в виду пришёл, весь день я журчал строчками самого разного толка, я скрипел мыслью, натужно соображая в каком числе, роде и времени…

11 марта

Вещество мысли – жизнь. Я прошу вас обойти это соединение молчанием сейчас; в нём много говорится не от души, а, так сказать, от суеты помысла в пространстве мы, в котором творятся безумия в том числе, я стою этих дней – я сам их стою, а не потому что они есть во мне, я презираю половину счетов своего я, потому что они истрепали мне душу своими выводами, как неимущие сборники этих пьес обо мне, как не стоящие ничего, поверь, сомнительные адреса прилежащих окраин сердца во мне, что я сную как безжалостный вертопрах, как самодельная груша, которая висит на дереве и думает, что она плод любви дерева к воде, то есть мыслечувства к сознанию я, можно так сказать, можно, плод этот горек, если подумать о нём правильно, понять его происхождение во мне, откуда ему расти? подумай-ка сам, поэт!.. из каких частей тела вызревали твои уши тут, если уж и быть честным с тобой, любовь моего эго к тайным сношениям с пространством силы ума, с проповедью этого ума как осознающего волю здесь, чем? контурами сознаний?.. конструкциями из башен слов?.. кучами мусора в твоей башке, о, делатель снов, я жую ботву, я жую, а не ты слышишь меня, попирательство перед законом любви нелепо, как вещь, которую неохота складывать в слова и уж тем более – следовать ей в своём я; я следовал. Я следовал, я делал это и обрёк себя на годы молчания в пути, во мне звёзды тлели [таяли], не желая загораться, или уж – возжигаться, они видели, что я плут, что я плутую, ведя посреднический образ жизни, они не умели говорить с посредниками. Вот как. Во всём этом правда предельно ясного сознания о себе самом тут, я внял этой просьбе умолчания о себе, и умолкнул, пойми ты меня.

Какая канитель души заставляла меня чувства мельчить, делать их подобиями кровеносных сосудов, а затем предъявлять всем, вот, мол, они каковы, далеко вам до них, в них святая вода течёт, а как в вас, я не знаю; мне до вас дела нет… здесь стоп. Я кипятком мысли ожёг словоблудие это и воспарил, как пар, как пар я стал, а не пара, и не сел я на стул, а встал с него, приятно мыслить стоя. Мне, потешавшемуся над тобой, мысль моя о тебе, нечем стыд свой прикрыть стало, нет такого размера души, не имеет её никто и не осмелей я вдруг, так бы я и ходил неприкрытый и стыдом своим похвалялся перед жаждущими стыда этого, перед их безоружными взглядами, не умеют они себя оградить им, не дано им это ограждение как у не имеющих совести.

Я после молчания твоего стал думать как-то об этом, ты зависела от меня, от моего тупого ума тут, самостоятельно не умея ни двигаться… а почему не умея, молитвенный сброс слов произошёл во мне, я не стал лучше, я перестал мыкаться, я перестал переживать соло как повод для пространственных недоразумений, как то, что не даёт покоя почему-либо и не ставит в укор совесть - ах, если бы я знала, что она у тебя есть, я бы несравненно лучше была, вела бы себя как-то иначе, я-то думала, что у тебя её нет и я соблюдала твои условия в себе самой - твои, а не свои, но только претерпевая твои, я лучше понимала свои, сокрушаемые во мне ради общей любви наших я-здесь.

12 марта

Я беседую с тобой пять лет об этом обмане. Давай сразу поставим всё на свои места, о которых я не хотел говорить с тобой, ну чтобы не нарушить некоторые поля, а они нарушены. Это поля обработки информации, информационные поля наших я. В них подсунули (прости опять за это дурацкое слово) своеобразный файл, определяющий наше эго своим я, к которому я не имею отношения, а просто пользуюсь им, чтобы думать вместе с тобой о каких-то вещах, нам обоим интересных. Я думаю, что нам нужно с тобой начать всё сызнова, перестать кликушествовать и плавать на кораблях бумагодателей; я не знаю как обозначить это свойство подкалывать, подрумянивая свои особенности, и избегая, умалчивая прямолинейно, заметь это, оборотные стороны. То, что ты слышишь сейчас есть правда, определяющая наше состояние друг с другом; я сегодня химически независим, то есть не имею к тебе никаких претензий, ни в чём. Я вчера обжёгся на этом тексте из слов, обозначивших мысль как состояние с судьбой, я ведь не верил в это сам, вот так странно – не верил, я всё хотел доказать что-то сам себе, этакое беспредельно ясное, но вот оказалось, что мы попадаемся на удочку собственных мыслей и долго кружимся в этом танце с удочкой в руке и крючком, рыболовным таким, в общем-то, я не заметил как это произошло со мной самим, а всё почему, я старт отключил и вышло-то, что я ниоткуда и не бежал к тебе, а это неправда. Конечно! я был взмыленным конём, когда мы встретились на киностудии, я источал волны муры, просто-таки неподъёмные такие очки, сквозь которые я видел самые блеклые пространства души в людях, ну вот, и я не мог не интерпретировать их, фигуративное мышление образовывало калейдоскоп во мне плоских…

Неважно; дело не в этом. Я бесконечно думаю о тебе, без хитрости и притворства, я прогнал немыслимо чёрствый хлеб любви, я не хочу его есть, он мне не нравится, как пустотелое ква-ква-ква, как порядок куколок, как сумасшедшая хватка без права хватать, я стою слов - я сам стою слов, я постоянно трактовал твои образы в себе сам, я прецессию воли продул, и вот, хлопнув себя по лбу, я решил больше этого не делать, римейк…

Ты потеряла меня из-за этого, раз уж я пространство без роду и племени, в котором живёт вася, твоё отражение в чертах лицах обоего пола, ну прости, я сейчас исправлю это положение, обо мне есть что сказать. Я передумал такое количество скандалов, из-за простого хвастовства происходящих, из-за плохо устроенных мыслей в собственной голове, из-за плохих денег, из-за непорядочности состояний, невелико небо, велик носитель, прости мне этот штурм крепости твоего я в себе самом, я делал это рационально, подразумевая определённые пространства в тебе самой, я холоп N и вся книга борьба с холопством, плохим холопством, хорошим ли, суть одна, я без серебра в лодку сел, с одной сигаретой в зубах, и поплыл на радостях, что называется, в утробные эти сути делателей скамей для задниц, чьих только вот осталось объяснить задниц, чьи они и в угоду какому великому я смастерил, а вы не суйте свой нос в чужие вопросы, ответ-то всё равно я дам. Нет. Это не то. Опять не то вышло, потому что я смеялся, потому что я глупо себя вёл, вот так. Мне не удаётся отломить от себя этот кусок черноты в душе, он хорош, когда его нет, а когда он есть… Это зависть. Леди Зависть. Её не разжалобишь пустой болтовнёй, её надо вышвыривать вон, как, как образ вышедший из моды, очень просто. Завидовать не модно. Обнажите шпаги, господа! я буду драться с вами за своё имя. Во мне много имён, но я буду драться за то, которое моё.

Она, леди эта, струится в вышине чёрными лентами навета, каких-то случек, случайных перебежек, прости, с температурой из одной постели в другую, из одной навозной кучи в тепло другой, почему я так груб, говоря об этом состоянии, почему я как-то взнервлён, по-неправильному, как взбесившийся порядок слов, в котором суть одна – вонь, запах, вонючий запах перегорелых проводов, бестактно говорить об этом в такой славный день, но мы продолжим это делать пока не дойдём до сути, которая хоть и скрыта хорошо промасленной бумагой, но всё-таки есть и её надо освободить от этой бумаги, в которую завёрнуты все наши дела, все наши поистине кричащие о себе состояния я контур мысли, я не мысль, я контур, я напрягаю условия, и они становятся невыносимы, чтобы ты сама могла разобраться в них почему они таковы, о чём я беспредметно плачу тут каждый день, полагаясь на твой труд обо мне, на твои вожделенные мысли, о которых я пекусь как о своих. Что мы с тобой сохраняем, что мы с тобой облекаем в креативы, я глупо смеюсь сейчас, очень глупо, заметь это, образуя пространства невесть чьего ещё сознания, как я мог, поразмысли обо мне, как, сделать это пространство копеечным вздором, в котором вышестоящие обороняются от ниже, что!.. я тупо уставился в одну точку и смотрю в неё через сито пустых помпадур. Во мне наверняка зреет колос, я устал членится на состояния, как глупо это звучит - оу, обуйте меня в свои постели и я буду вам должен размер ноги в синем чулке от от кутюр. Что здесь подлежащее, что сказуемое, я блефую, это ясно, я целый день блефую, говоря загадками с тобой, в самом себе говоря этими загадками, которыми ты умудряешь меня, заставляешь меня молчать. Постижение сил есть великая тайна любви. И она, тайна эта, принадлежит только поистине любящим мужчине и женщине. Они соединяют в себе тела, оба тела, сразу, одновременно, они делают этот мир собой и они его любят как своё отражение.

Бестелесое я молчит, ему нечего сказать - нечем отозваться, если меня в нём нет, оно пускает мыльные пузыри, и славен день, когда они разойдутся кругами по воде этих чувств, пяти. Я говорю с тобой сам здесь, как плохой актёр которому дали плохую роль, а он хочет хорошую, потому что он хороший актёр, я целю твой лоб своими мыслями, я целеустремлённо его целю. Я хорошо пою, ты слышала моё пение, ты слышала как я оскудевал, ты слышала это, моё к тебе отношение признак оскудения, я запах этот услышал, прости, он не твой, я протру нос, почему ты себя ставишь ниже меня? почему ты сохраняешь молчание, объясни, какими душными комнатами я могу восполнить твоё имя в себе, о чём ты думаешь, глядя на моё изображение, я проявляюсь в тебе как неосознанное что-то, да, это я проявляюсь так. Кривляющиеся эти мародёры кто?.. мои минуты, коими я заполнил твой дом, я лишний вес набрал из-за необретаемого, но только ты не думай, что я пропагандирую противостояние, я берегу покой дома, ты увидишь сама, как я это делаю, и убедишься, что я прав, что я вправе быть здесь, с тобой сам.

Хляби небесные разверзлись надо мной как в объекте какой-то паранормальной воли, я стреножен и пьян одновременно, то есть, чепуха, конечно, я выйду в область сознания. Я просто пожинаю плоды пространственной ереси, которую я нагородил сам когда-то, а ты последовательно ощущаешь её в себе как нечто невообразимое.

Да, давай сознаваться в любви друг к другу. Я начну первый это делать сейчас. Прости мне N как мысль о тебе. Пусть проекции проявят это прощение, - пусть они станут зорче и трепетнее, пусть они прольют свет на истинное во мне; пусть они не ублажают, но явят суть сказанного, где-то в этой груди лежит змея, носимая постоянно, пусть не станет её сейчас.

…это священное право любви прощать. Обладай им. Но не обманись, выточив фигурку из слоновой кости или из белейшего шёлка сшив платье для себя, сохрани память о материи, из которой они произведены…

13 марта

Я с вами вправе говорить об этом, Королева, так как вы пострадали от этого православного батюшки. Причина патронирования памяти вашего я открылась мне внезапно, как во сне я увидел в вашем эго состояние завесы, приложенное к вам, к вашему виду, из страха быть втянутым в состояние издержки с вами - в состояние скрытого присутствия, в котором выражена вся соль этого неба. Нам не обойтись с вами без этого эгрегора, в камнях которого належание мысли происходит сейчас. В оковах я ветер дунул, да какой сильный ветер-то. Вы справедливо заметили, что какое-то небо над вами крыльями шуршит, да не признать его, как ни зови тучу себя показать, как ни обрастай эпидермисом славы она всё тут. Богу угодно мысль подать, вот и берите её тут.

За/тем вот что идёт, Королева моя, беспокойство идёт, как бы не узнал кто, что я тут делаю, а потому лучше будет нам с вами, осторожно край завесы приподняв, быть вместе в этом краю безвременья и сознательного устроения мышц лица Божьего лика под своё имя, в коем ангел дышит твердыней небес, да не всякий поймёт, что я тут ему пою.

Это контур. Далее слушайте. Вопреки мнению о блеске молний, якобы освещающих путь любви в тайне промысла Божьего ума, есть путь придержания, выхолащивающий пространство отсутствием воли я-здесь - придержания воли Божьего ума над нами, каковое считается лучшим средством от блуда в душе, но вот говорит совесть и показывает нам, что мы сами имеем в сей душе свет, или его острые лучи, жгущие наше сознание подобиями наших действий, «освободите пути Господу идущему» называются эти лучи тут в сознании я. И вот этот-то свет и есть совесть, состояние с Богом Идущим из края в край с Агнцем на плечах, которому суждено стать объектом Его воли в нас.

Мы состоим из триадох, тройственных тел-сочленений, и наше сознание говорит нам об этом само, когда мы, увеселяя себя, или составляя планы на будущее веселье (под весельем я разумею сознание в радости) вдруг становимся неопределённо скучны, или как-то особо невеселы в себе, понимая, что речь идёт о чём-то большем, чем мы предполагаем сами. Вы понимаете, что слово есть агнец Божий в наших устах и что произнесение его есть состояние души с Богом, что в одних устах оно мёд, в других горьше, в третьих же/л/чь, а в четвёртых и вовсе пламень огня. В некоторых устах слово становится медью гремящей в памяти, а есть уста, от коих речь течёт словно вихрь небесный, и не устаёшь слушать их, надеясь на дозволение Божьего сердца в себе слышать их тут всё более и более, так. Я, приступая к обязанностям строителя, в первую очередь отсёк от себя грязную, рваную речь (гнилое бельё) и стал делать упражнения, о вреде или пользе которых не мне судить.

Безмерное это море, Королева моя, и, конечно, из края в край его не переплыть одному, надо быть вправе понимать это и, становясь на колени, молиться о состоянии мы с Ним самим, а не с позитивным персонажем Его истории, каковым является я-тут. Нам крепко досталось за последовательное умаление Господа в себе, как если бы Он был неимущим в нас, а не мы в Его воле тут.

Такие состояния могут быть праведны, а могут и не быть таковыми. Вот война ангелов света в нас идёт, как раз облекая в форму наше содержание тут. Я беспокоюсь вот о чём. Мы сохраняем единство воли в нашем ауме я, и сохраняем это единство с Господом сердец, в поле Любви идёт побоище это, а что ангелы как горох с неба сыплются, да прямо в грязь идут, это, знаете, можно сильно руки огреть, да мы не будем с вами этого делать; недосуг.

Такова речь церковнослужителя, которому сам Бог велел о правде Его Воли здесь со-вещать. И притом зорко, спокойно соблюдать свою душу: а видит ли она Бога или какое ещё совершенство застит ей глаза перед Ним.

Затем вот что я скажу вам об этом состоянии тел триадицея как лика Божьего света в нас; он нам нужен, чтобы увидеть мир в Его правде здесь, понадеявшись единственно возможно на цель нашей души вырваться из оков неправедного сознания, камнями усыпавшего наш разум вместо истины Живого Света в нашем я. Отклонитесь от любви, и вы тотчас очувствуетесь от злоговорения каковым сопровождается память без любви, просто память без Бога в душе, без любования Его миром. В креслах учителей мыкается сотворение без любви к осязаемому миру, сохраненное сознание подобного толка, неважно какой конфессии оно принадлежит, будь то часть сознания меньшего, или большего /ума здесь/, оно становится ядом на пути к жизни я как сохраняющего свойства Бога в своих проявлениях здесь. Нелицеприятный этот разговор и нет в нём сласти состояния с чувственным миром в нас; тут умом надо пройти сквозь эти честные заботы о сохранении качеств Бога в состоянии я-душа. Я ещё и петь буду, вы не подумайте, что я так вас за руку возьму и в рай поведу, но не бойтесь меня, Королева, я глупо пошутил. Я тут как мучитель вашего эго выступаю сейчас, но присядемте на край полюса света и увидим, что там творится, когда его не с чем сравнить.

В нём творится Богоборчество, вы правы, именно так называется то состояние души, которая стремительно разрастаясь в лучах любви, желает, и страстно притом желает тотчас узреть Бога здесь. Вот Ты как хочешь (как бы говорит она Ему), а покажись мне немедля тут. Да ведь ты сгоришь! - говорит ей на это Бог, осознавая своё могущество перед малой частью себя же самого. Ну и сгорю, - говорит ему душа, - Тебе что за дело! Я тебя так люблю, что мне всё равно без Тебя не жизнь тут, во тьме-то грядущих лет. - Ну, ладно уж, - якобы соглашается Бог, - ты себя-то сперва осмотри какова ты достойна есть меня лицезреть, а там посмотрим как оно выйдет. Ну, да Бог не вертопрах, и лица Своего не отворачивает от той души, которая крепко повидать Его просит, вот только в чьём облике она Его видит в себе, в чьём образе она сама пребывает тут и в какие минуты жизни счастья этого она удостоена бывает.

В наглядных этих примерах я обрисовал общую картину пути, общую для всех, потому что Бог бывает скрыт от сознания самыми невероятными вещами, самыми необычными вожделениями сознания и принимает облик… постойте-ка тут, - что это я вам лекцию о Боге взялся читать, да ведь вы у меня этак уснуть можете, потеряв всякую надежду на встречу с Ним как с вашим же собственным я, в котором Он жив и никуда не уходил, как мне видится это. Я продолжу.

Но! при некоторых обстоятельствах свет этот пропесочивает насквозь, и не нам с вами быть вправе, сохраняя предельную скорость сознания здесь, иметь мысль о нём как о нелепом повстанце, с которого печать сорвали неведомые дотоле силы, эти формы существуют, Королева моя. Вы понимаете, что речь идёт не о А. в вашем я, речь идёт о притязаниях на роль Бога полковника в вашем уме, которому (я тревожен был в ожиданиях) вы предпочли себя, то есть сохранили здравомыслие. Что, - откровенно вам скажу - не так просто, как может показаться с первого лица, ну, и со второго тоже не так просто, как кажется, когда движение мысли происходит стремительнее, чем мы успеваем её уловить в качествах пространства нашего я. Хорошо. Прилепим себе на лоб жгучий пластырь и продолжим осмыслять, или осматривать кажущееся недвижимым сознание. В чём дело? спросили вы меня, посетовав минут пять назад на состояние инертности, в котором пребывает ваша милость, в чем сокрушается моё эго, из-за каких таких состояний я вынужденно предъявляю претензии к полиции нравов! которая суть вы во мне, неразумно, может быть, но я это делаю, потому что вы то и дело отсылаете меня самого к каким-то силам, о которых я понятия не имею, ну по каким-либо причинам, мне невдомёк, почему их присутствие кружит вам голову и вы, отрываясь от собственной бдительности, вдруг начинаете следить за мной в этом смысле, нехорошем, я бы сказала, и тем самым навлекаете на меня желание немедля бросить вас в этом углу, безотчетное такое, но мне не хочется этого делать, добрый мой Учитель, потому что я понимаю, что это какое-то странное состояние вас со мной есть избегание, или умалчивание определённых вещей, о сути которых я не смею догадываться даже.

Ну, в общем так, мне надо поправить положение дел, отсеченных от вашего я сугубыми*, я бы сказал обстоятельствами. А каковы они, да и можно ли их исправить, суть-то в чём.

Вы ведь сознавали себя где-то определяемой, как бы кто-то постоянно находился в состоянии с вами, в себе самом, и даже благородно упражнял вас в своих образах света, строя догмы сознания в верхних рядах, при этом жёстко определяя вас как эго без контроля над собственным я и вы находились под влиянием марсианских этих исследований путём умозрения.

Давайте приложим усилие, Королева, память забаррикадировалась и не хочет отдавать надёжно спрятанное в чужие руки, чьи они - поищите смысл в моих словах, чьи руки шептали вам я твой я тут, я сам иду и конь со мной, и т.д. Ах, да, – конечно, могучее пространство памяти может заставить человеческое сознание - поистине великий механизм мзды за нанесённый ущерб судьбе мысли в нём, как искра Божия лежащей в глубине сердца и проявляющейся в суставе эго под действием великого чувства, проявляющего, всё-таки проявляющего, Королева моя, конструкцию великого мира, а не чепуху в назидание потомкам - /сомневаться в стоимости своего я, вот что заставить/; я что-то сказал вам об этом уже, я помню, но какое-то умаление, произведённое в памяти я, стало жёстко детерминировать мои умозрения в вышних мирах. /Это эго/ Стало коситься на Запад, стало проявлять мои конструкции на себе, или – в своих анналах, стало изымать, попросту говоря, моё небо, чтобы приспособить его под свои интересы, хозяйственные такие интересы состояний с небом, неподкупным по сути, не подкупаемым, ибо платить нечем кроме своего я, в котором эти небеса отражения имеют, и я, потребовав отчёта от своего пространства памяти моих лет, затеял с ними разговор мол, вы где себя видите теперь (небеса мои, то есть)? Они молча покивали, представьте, и говорят мне – а там же и видим, а что? Я растерялся на миг, как это что, что, собственно, что, я не понимаю, говорю им, ответа вашего, вы мне что сказали? А они – а ты что спросил?

Я закуклился на миг, и стал думать об этом. Я старался проявить какое-то слово - оно явно пришло ко мне, я чувствовал его в пальцах, но далее оно не шло, оно остановилось где-то внутри /моих вожделенных рук/ и стало само себя коробить, приобретая облики то птиц в полёте, то, простите, пышных форм одной леди, то (по прейскуранту цен на облака в моей голове) простых чисел, из которых складывались какие-то немыслимые формулы невесть чего, то просто приходили и уходили какие-то люди, и все они, все – заметьте это себе, давали мне понять, что я как-то неправильно себя веду с ними, птицы улетали, леди становилась неприветливой и т.д. М-да, что ж сказать вам - я оставался неизбежно один с этим словом, которое ни в какую не хотело… а что оно не хотело?.. Во-от где я задумался, Королева моя, по-настоящему, вот где мне пришлось потрудить свои пальцы об эти песочные часы. Я завёл их в полночь, если вы помните, и нулевое это время давало мне точку отсчёта в пространстве я это ты. Я и есть ты здесь, - и вот я, становясь образом этого пространства [этого поля, если точнее] для себя самого, делал то, что оно делало со мной - оно становилось мной, облекаясь в меня, как в эти песочные (простите за такое сравнение, оно, разумеется, не разовьётся, я попрошу) часы, в облики моих я, которыми я обладал в своём эго и становясь ими, оно созерцало меня с превеликой любовью, а как же – ведь это я сам, любящий все эти облики здесь, вот так пришлось узнать об этом состоянии я, волею небес производимом в нас с большой охотой, но далее слово это видоизменялось во мне в какие-то башни с часами, которые крутили стрелками в неправильном обороте и не имели поэтому указания времени для меня, они лежали в плоскости немых чисел и не знали как показать мне это явление; кроме башни ничего не нашлось, и вот они стали опорожнять моё сознание, да как, прямым ходом воли сознания моего я они заполоняли меня искрами света, ложась в поле моего сознания наверху бесчисленным множеством субъективных значений, о каковых я вам уже сказал, а затем заземлялись здесь столпами, снопами света бесчисленных множеств значений самых разнообразных свойств, на каковые их рассыпала моя память во мне, я хотел бежать, кричать… о чём - я сидел на стуле и молча ждал – что будет следом, далее что с ними будет, с этими образами моего я во мне же самом, во мне как в образе пространства Бога здесь в сознании я, я молча следовал за ними со всем возможным вниманием - я исследовал эту область причин по сути-то, из которой они исходили во мне самоё здесь, сейчас, и неопределённость, с которой они исчезали во времени, признаюсь, смущала меня, они плавились в подсознании как оборотистые монеты в кипящей лаве, вот всё, что с ними происходило во мне, когда я попытался обрести их обратный адрес в своём я. Я подробен. Королева, я знаю об этом. Но вот сила внимания натолкнула меня на одно, одинокое, значение, которое повелевало всеми этими устроениями. Я был детсадовским ребёнком и умел давать сдачи с раннего возраста, но когда я вырос, то понял, что её надо уметь брать вовремя, без времени она никому не нужна здесь, так как без времени можно только озаботиться, а выразить довольно трудно, знаете ли, бывает, ибо как время - часть этого пространства здесь. В нас оно уходит, в нас и обретает свои значения, как свет любви.