Смерть чужака

Он лизнул кончик карандаша и с восхищением и любопытством воззрился на Уильяма Мейнворинга.

– Да, колдовство, – с вызовом сказал тот. – На прошлой неделе я обнаружил под дверью сложенные крестом ветки рябины. Я знаком с местными поверьями и сразу понял, что это попытка навести на нас порчу. Два дня спустя я нашел обрезки ногтей – знак того же. А вчера вечером, когда моя жена возвращалась домой из Женского сельского института, три ведьмы перепрыгнули через каменную ограду церковного двора, окружили ее и принялись хохотать и улюлюкать.

Хэмиш задумчиво прикусил кончик карандаша.

– Кто же хочет прогнать вас? – спросил он.

– О, думаю, все и каждый, – ответил Мейнворинг.

– И почему же?

– Потому что мы чужаки и вдобавок англичане.

– И это все?

– Больше никаких причин нет, – сказал Мейнворинг. – Я в некотором смысле стою во главе местной общины. Народ здесь простой и часто обращается ко мне за советом. Для вас не составит никакого труда вычислить и арестовать виновных.

– Ну раз уж вы стоите во главе общины и к вам все обращаются за советом, – проговорил Хэмиш, – то почему же вас хотят выжить?

– Потому что мы англичане, вот и все. И не стоит ждать от этих людей разумного поведения. Кроме того, напали не на меня, а на мою жену. Может, она и была истинной мишенью злоумышленников. Да, наверное, так и есть. Она кого угодно способна вывести из себя.

Хэмиш моргнул.

– В таком случае, – сказал он, – может, мне маленько побеседовать с миссис Мейнворинг?

– Все, что ей известно, могу вам рассказать и я. Скорее всего, это те стервы из Женского сельского института. Я как-то заглядывал на лекцию жены, и, надо сказать, атмосфера была очень враждебная.

– А в какое время произошло вчерашнее нападение?

– Около десяти часов.

Хэмиш посмотрел в свои записи.

– Почему вы не сообщили об этом сержанту Макгрегору?

Мейнворинг рассмеялся. Смех у него был мягкий и даже приятный, что совсем не сочеталось с последующими словами:

– Макгрегор – идиот, и мне уже дважды приходилось жаловаться его начальству. Я знал, что вы, его сменщик, прибудете сегодня, и полагал, что лучше попытать удачу с новым человеком. Вы тоже не кажетесь особо умным, но под моим руководством, надеюсь, мы что-нибудь придумаем. У меня есть некоторый опыт в подобных делах.

– В колдовстве?

– Нет-нет, боже упаси. В расследованиях. Я служил в армии. Не надо бы об этом говорить, но «призраки» из Уайтхолла[8] время от времени обращались ко мне за помощью.

– И часто вы разговариваете с призраками? – осторожно спросил Хэмиш, намеренно делая вид, что не понял его.

– Дай мне бог терпения! – вскричал Мейнворинг, и его лицо покрылось пятнами. – Я о МИ-5[9], идиот!

– Вот те на! – воскликнул Хэмиш, удивленно выпучив глаза. – Так мы ваших ведьм вмиг разыщем, коли нам подсобят такие мозги, как у вас.

– Можете начать с миссис Стратерс, жены священника. Она руководит местным Женским институтом, – сказал Мейнворинг.

– Как давно вы в Кроэне? – спросил Хэмиш.

– Восемь лет.

Хэмиша ничуть не удивило, что человека, прожившего в Кроэне восемь лет, все еще принимают за чужака.

– А почему вы сюда переехали?

– Моя тетя была шотландкой. Она завещала мне дом и землю. Я люблю рыбалку и прогулки по холмам. И я крофтер, разумеется. У меня двести шевиотов[10].

Хэмиш задумчиво посмотрел на него. По его опыту, приезжие зачастую были непутевыми романтиками, которые считали, что могут сбежать от проблем, если поселятся в горах Шотландии и будут вести простую жизнь. Часто они злоупотребляли спиртным. Однако Мейнворинг совсем не походил на выпивоху. Хэмиш подумал, что в Челмсфорде или где-нибудь на юге Англии отставного военного вроде Мейнворинга наверняка посчитали бы мелкой сошкой. А Мейнворинг явно любил самоутверждаться за счет других; вероятно, именно поэтому он не продал дом и крофт тети: решил остаться в этом маленьком пруду и сыграть роль большой рыбы.

– Я зайду к вам завтра и расскажу, как идут дела, – пообещал Хэмиш. – Ваш адрес?

– Бальмейн. Это примерно в двух милях от города по дороге на Лохдуб.

Хэмиш все записал.

– До свидания, констебль, – сказал Мейнворинг. – Но вскоре вы поймете, что враждебное отношение местных вызывает исключительно моя жена. Она может ужасно раздражать.

– Я давно пришел к выводу, – медленно проговорил Хэмиш, – что супруги зачастую невысокого мнения друг о друге. Я имею в виду, что, когда у супругов хорошая репутация, оба считают это своей заслугой. Но если их недолюбливают, то каждый думает, что это вина другого.

Мейнворинг уже стоял в дверном проеме, но тут обернулся, выпучив глаза.

– Ты вообще понимаешь, что только что сказал? – закричал он. – Наглый щенок! Если завтра же не представишь мне результатов расследования, я добьюсь того, чтобы тебя вышвырнули из Кроэна, и глазом не успеешь моргнуть!

– Просто мысли вслух, – печально вздохнул Хэмиш. – Досадная оплошность. Не принимайте это на свой счет, сэр. Арест ведьм – часть моей работы.

Мейнворинг ничего не ответил, лишь выскочил из дома, с силой хлопнув дверью.

– Маленько я погорячился, – скорбно протянул Хэмиш, достал из пакета пачку печенья, вскрыл ее и протянул печенье псу. – Но что за надутый индюк!

Достав печенье и себе, Хэмиш задумчиво уставился в стену. Что-то в Мейнворинге вызывало беспокойство. Слова «наглый щенок» как будто были взяты из реплики отставного вояки во второсортной пьесе.

Он решил собрать побольше сплетен о Мейнворинге, прежде чем снова идти к жене священника.

Хэмиш приготовил ужин, выгулял Таузера, а затем пошел по главной улице – не было смысла добираться до церкви на машине.

С фонарем в руках он дошел до церковного двора и осмотрелся. Большие кельтские кресты возвышались на фоне ночного неба. На гравийных дорожках блестел иней.

Их уже разровняли, и ни одного следа на них он не обнаружил. Решив на следующий день переговорить с миссис Мейнворинг и попросить, чтобы она показала, где именно появились ведьмы, Хэмиш вернулся к калитке церковного двора и вышел на улицу.

Внизу, на набережной, стоял паб под названием «Клахан»[11]. Хэмиш толкнул дверь и вошел внутрь. Это было мрачное, затянутое дымом помещение с музыкальным автоматом, из которого доносилось меланхоличное кантри. В понедельник вечером здесь почти никого не было – завсегдатаи потратили все деньги еще в субботу. Хэмиш заказал бутылку пива и уселся за столиком у окна.

Ковбой из музыкального автомата, все стенавший о том, что его сын называет другого мужчину папашей, замолк.

Дверь открылась, и вошел высокий стройный мужчина. Хэмиш бросил на него любопытный взгляд. Он отметил аккуратно уложенные волнистые волосы вошедшего, очки в роговой оправе, бледную кожу и выступающие передние зубы. На мужчине было пальто из верблюжьей шерсти, под которым виднелся угольно-серый костюм из камвольной ткани, клетчатая рубашка и облегающий жилет.

Он заказал джин с тоником, а затем осмотрелся вокруг. Его взгляд упал на Хэмиша. Он поколебался, но все-таки подошел. «Приезжий», – подумал Хэмиш. Ни один местный не подойдет к незнакомому копу. Жена священника не в счет – ею двигало чувство долга.

– Вы Макбет, – сказал он. – А меня зовут Гарри Маккей.

– Кажется, вы не местный, – сказал Хэмиш.

– О, я вырос здесь, но большую часть жизни провел в Эдинбурге, – ответил Маккей.

– И что привело вас обратно?

– Я агент по недвижимости. Работаю на «Куин и Эрл».

– Не видел вашего офиса на главной улице, – сказал Хэмиш.

– Да, его там нет, – отозвался Маккей. – К агентам по недвижимости здесь относятся с подозрением. Мой офис на другом берегу озера, там, где муниципальное жилье.

– Навряд ли у вас бизнес процветает в этой части Сазерленда, – сказал Хэмиш, наблюдая, как агент по недвижимости прикуривает от золотой зажигалки «Данхилл».

– Вы будете удивлены, Макбет. Знаете замок Бэран?

– Ага, та громадина на западе. В прошлом году его купил американец.

– Так это я его продал, – с гордостью сказал Маккей. – Я делаю деньги не на местных жителях, а на иностранцах и экспатах. Этот замок принес мне более миллиона фунтов. А Крингстейн, местная большая шишка, купил у меня Страхан-хаус и прилегающие земли. Ну что, как нынче дела с преступностью в Кроэне?

– На меня уже свалилось дело о колдовстве, – сказал Хэмиш.

– А, Мейнворинги с их порчей? Кто-то из местных стремится выжить этого болвана отсюда, и я не могу их винить. Высокомерный ублюдок.

– Вам-то он дорогу не переходил?

– Думаю, что намеревался, – усмехнулся Маккей. – Он купил еще два крофта с домами за пределами города. Зачем – бог знает. Землю он использует, а вот дома пустуют. Его собственный дом был декрофтингован[12], как и те два дома. Это случилось около шести лет назад. Я думал, он будет конкурировать со мной, выставив их на продажу, но нет. Крофты – та еще морока для агента по недвижимости.

Наступило короткое молчание – оба размышляли о превратностях крофтинга. Слово «крофт» произошло от гэльского coirtean, что означает «небольшое огороженное поле». В старину в графствах Шетланд, Оркни, Кейтнесс, Сазерленд, Росс и Кромарти, Инвернесс и Аргайл существовало убеждение, что длительная аренда дает право на «милость», то есть на постоянное поселение. Однако в прежние времена Шотландские огораживания[13] заставили крофтеров хлебнуть горя: фермеров сгоняли с их высокогорных участков, чтобы превратить Сазерленд в одно большое овцеводческое пастбище. Чтобы обезопасить их, был принят «Закон о крофтинге», положивший конец абсолютной власти землевладельцев. Теперь, когда фермер получал в аренду крофт или участок, он мог не бояться, что хозяин отнимет у него землю и прогонит взашей. Кроме того, крофтер мог оформить землю в собственность, то есть выкупить ее у землевладельца по разумной цене, но немногие решались на это. По большей части шотландцы боялись перемен, предпочитая и дальше арендовать свои маленькие убыточные участки и получать государственные субсидии. Иногда недобросовестные агенты по недвижимости продавали старые домики на крофтах в качестве дач, позволяя клиентам думать, будто земля на участке переходит в их собственность. В результате незадачливые покупатели обнаруживали, что крофты должны круглогодично обрабатываться, иначе Крофтинговая комиссия откажет в аренде, а переуступке крофта могут помешать соседи, которые по въевшейся привычке настроены против любого чужака.

Хэмиш первым нарушил молчание:

– И никто не возражал, что он купил еще два крофта в дополнение к своему? – спросил он.

– Тогда люди относились к нему не так плохо, как сейчас. Эти два участка примыкают к тому, что он унаследовал от тетки. А вокруг на многие мили сплошные болота. Рядом нет других фермеров, которые могли бы воспротивиться. Большинство крофтов находится по другую сторону Кроэна. К тому же подобное происходит на каждом шагу. У некоторых здешних крофтеров достаточно земли, чтобы организовать неплохую такую ферму. Конечно, в отличие от Мейнворинга, декрофтингом они себя не утруждают, потому что боятся потерять государственные субсидии.

– И землевладелец тоже не возражал?

– Крингстейн? Да ему наплевать. Он получает с фермеров сущие гроши. К тому же у арендаторов крофтов больше прав в этом вопросе, чем у землевладельца. Ведь тот обязан продать крофтеру землю по первой просьбе, да еще и за смехотворно низкую цену. Мейнворинг не скупился, хотя я мог бы выручить для владельцев тех домов гораздо больше денег, если бы они подождали. А он предложил заплатить сразу, и они тут же согласились. – Маккей кивнул на дверь и добавил: – Как говорится, помяни черта…

В паб как раз зашел Мейнворинг и направился к стойке. За ним следовали двое огромных сазерлендцев, оба ростом выше шести футов.

– А это кто такие? – спросил Хэмиш, понимая, что ему неплохо бы улизнуть до того, как Мейнворинг его заметит, но любопытство взяло верх.

– Тот, что в кожаной шляпе, – Алистер Ганн, – ответил Маккей. – Он работает в Комиссии по лесному хозяйству, а на стороне подрабатывает гилли[14], когда из Лондона приезжают богачи. Его друг, Дуги Макдональд, тоже работает гилли, когда не спит или не пропивает свое пособие.

Хэмиш слышал, что местный землевладелец, мистер Крингстейн (у которого к тому же было производство туалетной бумаги), управлял домом и землей, следуя старым порядкам. Вопреки мрачным ожиданиям, он вел дела так же, как и аристократ, у которого он выкупил участки. Гилли, или «горные слуги», неплохо зарабатывали, когда Крингстейн устраивал приемы. Они катали гостей по реке, учили их ловить рыбу и носили за ними снасти.

Хэмиш видел, что оба гилли хотели бы распрощаться с Мейнворингом как можно скорее, но держались рядом, позволяя ему играть в лэрда[15], как бы их это ни раздражало.

– Знаете, что с теткой моей приключилось на днях? – спросил Алистер Ганн. – Она, короче, едет на автобусе в Голспи в новехонькой шубе и слышит, как малец один позади нее болтает со своей мамашей. А потом она унюхала запах апельсинов, и знаете что? Чувствует, будто что-то сзади трется о ее новенькую шубу.

– Ради всего святого, – сказал Мейнворинг, – с чьей теткой такого не случалось? История стара, как эти холмы. Дай-ка угадаю, и тут твоя тетка услышала, как мать ребенка говорит: «Не делай так, дорогой. У тебя весь апельсин будет в шерсти».

– И вовсе нет, – возразил Алистер Ганн. – Это вообще другая история.

– Какая же? – спросил Мейнворинг с веселым презрением в голосе.

– Не буду я вам рассказывать, раз вы не хотите слушать, – раздраженно буркнул Алистер.

– Наверняка потому, что тебе и рассказать-то нечего, – глумливо заметил Мейнворинг. – Знаете, в чем ваша беда, ребята? Вы услышите какой-нибудь старый анекдот по радио и тут же начинаете рассказывать, будто эта история произошла с вашей родней.

Дверь паба снова открылась, и вошли еще двое. Алистер и его друг с облегчением поспешили к ним.

– Господи, – сказал Хэмиш. – Он всегда такой?

– Всегда, – мрачно ответил Маккей. – Он вас заметил. Идет сюда.

Маккей впервые видел, чтобы человек двигался с такой скоростью. Мгновение назад констебль спокойно сидел на своем месте, а в следующую секунду уже выскочил за дверь.

Мейнворинг бросился за ним.

– Макбет! – крикнул он. Но темнота была неподвижна и молчалива.

Хэмиш обогнул паб, немного подождал, а затем зашагал к дому священника.

Но в этот раз миссис Стратерс оказалась не такой разговорчивой. Священник был дома, а потому, нервно поглядывая на мужа, миссис Стратерс сказала, что в Женском институте никто не стал бы вести себя подобным образом и что ни у кого в Кроэне нет причин желать зла Мейнворингам.

Хэмиш грустно побрел в полицейский участок. Он вдруг заскучал по Лохдубу. Зайдя в дом, он не стал включать свет, а просто задернул шторы и уселся на кухонный пол, поставив перед собой маленький телевизор.

Через пятнадцать минут он услышал яростную трель звонка в полицейском участке, а чуть позже в дверь кухни постучали.

Таузер издал низкий рык, и Хэмиш шикнул на пса.

Спустя некоторое время послышался хруст гравия, а затем наступила тишина. Мистер Мейнворинг ушел домой.

Хэмиш включил свет, поставил телевизор на стол и сварил себе кофе. Ведущая новостей с пустыми светлыми глазами рассказывала о голоде в Эфиопии, и Хэмиш, глядя на нее, почувствовал себя виноватым в этом бедствии. Он переключил канал. Там шла передача о дикой природе Галапагосских островов. Он уселся смотреть.

И тут в дверь кухни снова постучали.

Хэмиш склонил голову набок и прислушался. Кто бы это ни был, он решил постучать прямо в кухонную дверь, а не зайти со стороны участка.

Макбет на цыпочках подошел к двери и снова прислушался. Почему-то ему казалось, что если это вернулся Мейнворинг, то его ярость можно будет почувствовать через дверь.

Хэмиш резко распахнул ее. На ступеньках стояли мужчина и женщина, щурившиеся от яркого света.

– Констебль Макбет? – сказал мужчина. – Меня зовут Джон Синклер, а это моя жена, Мэри. Мы к вам с просьбой.

– Заходите, – сказал Хэмиш, возвращаясь на кухню. Он выдвинул для гостей стулья, включил электрический чайник и достал из буфета чашки и блюдца. – Чем могу помочь, мистер Синклер? – спросил Хэмиш, насыпая чайные листья в заварочный чайник.

– Мы друзья мистера Джонстона, управляющего отеля «Лохдуб».

– О, я хорошо его знаю.

– Он сказал, что вы можете помочь. Мы на днях были в Лохдубе. У моего брата, Энгуса, там рыбацкая лодка.

– Я знаком с Энгусом. В Лохдубе же ничего не случилось? – резко спросил Хэмиш.

– Нет, ничего такого, – ответил Джон Синклер.

Он снял свою твидовую кепку и все вертел ее в руках. Его жена Мэри зажгла сигарету, и Хэмиш с тоской принюхался. Он бросил курить два месяца назад и гадал, ослабнет ли когда-нибудь эта острая тяга к никотину. Присцилла Халбертон-Смайт не одобряла курение.

Хэмиш залил в чайник кипяток и высыпал на тарелку немного печенья из пачки на столе. Он уселся рядом с гостями, налил чай и бросил страдальческий взгляд на сигарету Мэри Синклер, а затем спросил:

– Так в чем дело?

– Да вот в чем, – сказал Джон Синклер. – Мой папаша живет за городом, где-то в миле от Кроэна по лохдубской дороге. У него небольшой крофт и коттедж. Как моя мать два года назад умерла, так папаша совсем замкнулся в себе. Никого не хочет видеть: ни меня, ни Мэри, ни своего маленького внука.

– И что я могу с этим сделать? – спросил Хэмиш.

– Мистер Джонстон сказал, что вы кому угодно язык развяжете, – ответил Джон Синклер. – Может, вы зайдете к папаше поболтать? Мы надеемся, что хоть вам удастся его развеселить.

Хэмиш и сам немного повеселел. Как раз такие семейные проблемы он частенько разрешал в Лохдубе, где полицейский был по совместительству еще и местным психиатром.

– Завтра утром я поеду к мистеру Мейнворингу, – сказал он, – заодно могу заглянуть к вашему отцу.

У Джона Синклера было лицо типичного горца: высокие скулы, ярко-голубые глаза с чуть приподнятыми уголками, почти как у азиата. И эти глаза вдруг удивленно расширились.

– А вообще, старик у нас сварливый, так что неча вам на него время тратить, – впервые открыла рот Мэри Синклер. Это была низенькая полная женщина с крашеными светлыми волосами и стрижкой, которую Хэмиш уже окрестил «кроэнской»: короткие волосы торчали во все стороны, как лепестки хризантемы, по моде пятидесятых. – Спасибо за чай. Мы лучше пойдем.

– Я не друг мистера Мейнворинга, – сказал Хэмиш, правильно истолковав причину ее неожиданной холодности. – Я расследую нападение на его жену.

– Нападение?! – изумленно переспросила Мэри Синклер.

– Три женщины, переодетые ведьмами, выскочили перед ней на дорогу прошлым вечером, – пояснил Хэмиш.

– Ах, это… – Мэри пожала плечами. – Они ж ей ничего не сделали, так, попужали маленько.

Хэмиш пристально на нее посмотрел.

– Вы как будто не сильно удивились. И почему вообще миссис Мейнворинг? Почему не мистер Мейнворинг, который, кажется, никому не нравится?

– Я ничего об этом не знаю, – быстро сказала Мэри. – Но ежели вы спросите меня, то этого человека хоть ядом трави, а с утра пораньше все равно снова встретишь в Кроэне. От него спасу нет.

– Поэтому выбрали более уязвимую мишень? Потрясающе, – саркастически заметил Хэмиш. – Я имею в виду, того, кто слабее, – добавил он в ответ на недоуменный взгляд Мэри.

– Я ничего об этом не знаю, – повторила она и затянулась сигаретой. Хэмиш все ждал, когда появится дым, но его не было. Куда же он делся? Неужто Мэри Синклер так и разгуливает с дымом в легких?

– Не рассказывайте этому Мейнворингу о наших делах, – сказал Джон Синклер. – Мы в Кроэне держим язык за зубами.

– О да, – сухо ответил Хэмиш, – я заметил. Я загляну завтра к вашему отцу.

Когда Синклеры ушли, Хэмиш вернулся к телевизору. Программа о дикой природе закончилась, и теперь на экране была кровать, на которой извивалась пара, говорящая с совершенно непонятным бирмингемским акцентом. Хэмиш задался вопросом, почему все актрисы, играющие в страстных эротических сценах, непременно тощие, бледные и стервозные. Он пощелкал другие каналы. На одном опять шли новости, на другом «альтернативный» комик[16] компенсировал нецензурными словами недостаток остроумия, а на третьем уже в десятый раз показывали фильм «Тихий человек». Хэмиш выключил телевизор и угрюмо уставился в пустоту. Поднявшийся ветер будто пытался выкорчевать деревья возле дома. Хэмиш чувствовал себя одиноким и несчастным. Затем он подумал о Дженни Ловлас, и на горизонте его тоски появился проблеск надежды.

Утро выдалось ясным и морозным. Хэмиш перешел дорогу и постучал в дверь коттеджа Дженни. Ответа не последовало. Снова почувствовав себя одиноким и несчастным, он вернулся в полицейский участок, а когда выехал на белом «лендровере» Макгрегора на дорогу, то без особого удивления обнаружил, что бензобак почти пуст.

Он заехал на бензоколонку и сказал заправщику:

– Доброе утро!

Тот что-то проворчал в ответ и посмотрел на него мрачным, враждебным взглядом.

Хэмиш подождал, пока бак наполнится, заплатил за бензин, а потом сказал заправщику:

– Ну и кислая у тебя рожа, глупый ты баран.

Тот так и остался стоять с открытым ртом, а Хэмиш поехал по дороге на Лохдуб, всем сердцем жалея, что не может вернуться домой. На окраине городка стояло несколько длинных, низких выбеленных зданий с вывеской: «Кроэнские морепродукты и дичь». Хэмиш решил заглянуть туда на обратном пути и посмотреть, не удастся ли ему что-нибудь раздобыть.

Чем дальше он отъезжал от Кроэна, тем дружелюбнее казались местные жители. Расспросив случайно встретившегося тракториста, Хэмиш узнал, что Диармуд Синклер, отец Джона, живет на холме по левую сторону дороги.

К небольшому белому домику вела тропинка, но проехать по ней на машине было нельзя. Хэмиш припарковался у обочины и направился к дому пешком.

Дым из трубы не шел, а занавески были плотно задернуты. И все же Хэмиш посчитал, что старик, кажется, не такой уж и затворник: ограда вокруг дома стояла новехонькая, а на траве паслась отара шевиотов.

Он постучал в низкую дверь, но никто не ответил. Ветер шумел и завывал в кронах низкорослых деревьев, которые укрывали дом с одной стороны.

Стая чаек пронеслась у Хэмиша над головой и опустилась в поле за домом.

– Погодка-то портится, – пробормотал Хэмиш.

Он дернул ручку и обнаружил, что дверь не заперта. Хэмиш вошел внутрь.

Как и в большинстве домов, стоящих на крофтах, одну половину занимала гостиная, которую явно использовали нечасто, а вторую – кухня-столовая. Он прошел на кухню.

Диармуд Синклер сидел у холодного очага, закутавшись в клетчатое одеяло. Словно библейский пророк или старый мореход, из тьмы вонзил он в гостя взгляд[17]. У него была длинная белая борода, блестящие глаза, кустистые брови и румяное морщинистое лицо.

– Ветер крепчает, – сказал Хэмиш. – Да и холодно здесь. Хотите, разожгу камин?

Диармуд посмотрел на него печальными глазами побитой собаки, но ничего не сказал.

Хэмиш нетерпеливо цокнул языком. Он вышел на улицу и, обогнув дом, подошел к штабелю торфа. Набрав торфа и растопки, он вернулся в дом и принялся разжигать огонь.

Когда весело затрещало пламя, он повесил над ним закопченный чайник, затем подошел к полке в углу и отыскал там кружки, упаковку молока и банку растворимого кофе. Когда чайник закипел, Хэмиш заварил кофе, добавил побольше сахара и, достав из кармана фляжку, плеснул в одну из кружек щедрую порцию виски.

– Не хотелось бы мне тратить попусту хороший виски, – сурово сказал Хэмиш. – Пей, старый несчастный грешник, или я тебя арестую за то, что отвлекаешь стража порядка от служебных обязанностей.

– Я старый больной человек, – дрогнувшим голосом произнес Диармуд.

– Оно и видно, – бессердечно сказал Хэмиш. – И неудивительно: сидишь тут, жалеешь себя, так разленился, что даже собственный камин разжечь не можешь.

Диармуд сделал большой глоток горячего кофе с виски.

– Кажется, ты не в курсе, – тоскливо протянул он. – Моя жена умерла.

– Это было два года назад, – сказал Хэмиш. – Жизнь продолжается. Дай бедной женщине упокоиться с миром, а то она там переживает, что ты вконец забросил внука и того и гляди покончишь с собой. А все к тому и идет, старый хрыч.

– Я лишь бедный старик, – взвыл Диармуд.

– Да тебе всего шестьдесят! Хотя, признаю, ты немало постарался, чтобы выглядеть на все восемьдесят. Как тебе только в голову взбрело прогнать родного сына и внука?

– Я им не нужен. Я лишь бедный…

– Ой, заткнись, – сердито оборвал его Хэмиш. Он подошел к окну и окинул взглядом унылый пейзаж. – Да, ветер крепчает, а над твоими полями уже кружат чайки. Скоро выпадет снег.

Диармуд одним глотком прикончил обжигающий кофе. Затем он откинул одеяло и поднялся на ноги. Хэмиш почувствовал резкий запах немытого тела.