Океан надежд II: Лето испытаний

1.

Ночью небо окутали низкие серые тучи, и лишь изредка тишину нарушали глухие раскаты грома. Мелкий дождь пошел под утро; солнца в тот день так никто и не увидел. Первые капли, падавшие с хмурого небосвода, превращали сухую землю в липкую грязь. Спустя полчаса на размокшей дороге начали проступать глубокие отпечатки тяжелых мужских сапог.

Дождь во время похорон считался дурным знаком. Об этом знали все, но предпочитали молчать, пряча друг от друга неловкие взгляды. Лица собравшихся казались печальными и суровыми. Внезапно тягостное безмолвие, в котором слышались лишь шлепки шагов по лужам да скрип деревянных колес, прервал чей-то голос:

– Скорее бы всё кончилось, – и тут же стих, встретив в ответ лишь нервное покашливание.

Подобный обряд проводили в этих краях больше полувека назад. Никому не хотелось нарушать заведенный порядок или совершать досадную ошибку в действиях, которые так тщательно репетировали. Особенно тем, кто участвовал в процессии впервые.

Струйки воды непрерывно стекали с широких полей шляп. Кожаные плащи – черные и коричневые – не пропускали влагу, чего нельзя было сказать об обуви. Впервые за долгие недели изнуряющего зноя мужчин, идущих под дождем, пробрала дрожь. Многие втайне мечтали поскорее согреться глотком чего-то крепкого, но повернуть назад никто не решался.

Когда по дощатой поверхности впервые раздался громкий стук, вздрогнули даже старики, видевшие в своей жизни немало. Молодые и вовсе инстинктивно схватились за револьверы, но через мгновение, смутившись, опустили руки. Жуткий, пробирающий до костей звук повторялся редко и всегда неожиданно, как ни старались люди его предугадать.

Улицы стояли пустыми, ставни домов были плотно закрыты. Те, кто не вышел к процессии, всё равно незримо участвовали в ней, доверившись единственному чувству – слуху.

Дождь продолжал лить. Люди медленно продвигались к воротам деревушки под названием Конвинант. Впереди шагал конь, запряженный в повозку, где мертвым грузом покоился сосновый гроб. Сельчане старались смотреть под ноги или вдаль, но каждый новый стук заставлял их вновь оборачиваться на телегу. Лошадь с каждой разом вела себя всё беспокойнее, порываясь прибавить ходу, поэтому одному из мужчин приходилось крепко держать ее за поводья. При каждом толчке гроб шатало из стороны в сторону. Кое-кто всерьез опасался, что тяжелый ящик выскользнет в грязь и его придется поднимать обратно.

– Держи её крепче! – приказал мужчина с обветренным лицом и глубокими синими глазами.

На вид ему было около пятидесяти. Он чувствовал, что обязан довести дело до конца, и не боялся подать голос. Мужчина понимал: тот, кто лежит внутри, затих и внимательно прислушивается. Думать о собственной безопасности сейчас было некогда. Если обряд завершится, все страхи останутся в прошлом.

Стараясь не поскользнуться, другой человек подбежал к телеге и, повинуясь кивку старшего, перехватил узду с другой стороны. Животное заупрямилось сильнее, но вдвоем удалось его усмирить.

Однако надолго ли?

Человек с обветренным лицом оглядел спутников и решил, что путь можно продолжать. Прежде чем процессия тронулась, он подошел к повозке, достал две серебряные монеты и положил их на крышку гроба.

Люди двинулись к окраине, в сторону холма, где покоились жители Конвинанта – и те, кто ушел давно, и те, кого не стало совсем недавно. Многие верили: идти станет легче, едва деревня останется за спиной. Низкие тучи плыли следом, громыхая и клубясь. Капли дождя продолжали падать, с глухим стуком разбиваясь о шляпы и плечи идущих.

Процессия приближалась к высокой арке, венчавшей въезд в поселение. На дубовой перекладине было вырезано название деревни, входившей в состав губернии Талбор. Внезапно дверь одного из домов распахнулась, и на улицу выбежала молодая женщина. Её голову покрывала черная накидка, а в глазах застыла неутихающая скорбь. С надрывным криком она бросилась к людям, не замечая, как туфли тонут в вязкой колее.

– Нет! Мальчик мой! – взывала она, с трудом преодолевая сопротивление грязи. Женщина падала, поднималась и вновь бежала вперед. – Оставьте его! Он жив! Выпустите его сейчас же!

Один из мужчин выступил навстречу, преграждая ей путь.

– Сэлли, стой! Не приближайся!

Шериф – человек с обветренным лицом – властно перехватил его за локоть и едва слышно прошипел:

– Никаких имен! Он всё слышит.

Тот виновато опустил голову и поспешил к жене. Он заключил её в крепкие объятия, став живым щитом между ней и повозкой. Женщина отчаянно пыталась вырваться.

– Пусти! Я должна увидеть Джонаса! – рыдала она, не скрывая стонов.

Муж прижимал её к груди, вкладывая в это объятие все свои силы. Наконец Сэлли обмякла, перестав сопротивляться, и повисла на его руках. Супруг, едва сдерживая слезы, коснулся ладонью её намокших волос.

– Успокойся, родная, – прошептал он.

– Джонас… наш сын… – причитала она, содрогаясь всем телом. – Он ведь дышит!

– Нет, – отозвался муж голосом, охрипшим от горя. Он склонился ниже, чтобы широкие полы шляпы укрыли Сэлли от ливня. – Наш мальчик ушел. С этим нужно смириться.

И в этот миг, словно подстерегая минуту слабости, из заколоченного гроба донесся детский голос – тот самый, который родители знали лучше любого другого на свете:

– Мама? Мамочка, помоги! Здесь так темно… Мне нечем дышать!

Хрупкая женщина обрела нечеловеческую силу. Она толкнула мужа в грудь, и тот, поскользнувшись, повалился навзничь. Перепрыгнув через него, Сэлли возобновила свой бег. Подол платья, отяжелевший от влаги и земли, мешал движениям, а дождь заливал глаза, но мать ничего не замечала: она спешила к сыну.

Сэлли уже продиралась сквозь ряды мужчин, когда дорогу ей перегородил шериф. Она попыталась оттолкнуть его, но тот стоял непоколебимо.

– Пропустите меня! Мой сын зовет меня!

– Нет! – шериф крепко сжал её плечи и встряхнул, заставляя взглянуть себе в глаза. – Это больше не твой сын. Пойми же это наконец!

– Но он просит о помощи!

– Он лишь пользуется твоим горем. Его слова – приманка. Ему больше не нужны твоя любовь и ласка.

Затравленный взгляд женщины, устремленный на повозку, наконец встретился с суровым взором законника. Сэлли начала приходить в себя.

– В нем не осталось ничего человеческого, – добавил шериф уже тише.

Она зажмурилась, с трудом сглатывая горький ком в горле. Напряжение в теле сменилось усталостью. Шериф снял свою шляпу и надел её на голову несчастной матери.

– Но голос… – прошептала она, не открывая глаз. – Он в точности как у моего мальчика.

– Да, – подтвердил шериф. – В этом и кроется сила таких как он.

Муж уже был рядом. Шериф бережно передал ему женщину.

– Отведи её в дом. Согрей молоком. Дальше мы справимся сами. Помни, у вас есть маленькая дочь – сейчас она нуждается в опоре и страдает не меньше вашего.

Супруги развернулись и побрели к крыльцу. Шериф провожал их глазами, пока они не скрылись за дверью, а затем вернулся к процессии.

2.

Шерифу Конвинанта Сиду Расселу было не по себе. Прежде ему не доводилось встречаться с подобными тварями, но рассказы о них он слышал с раннего детства, как и все в округе. Самый известный случай столкновения с Безликими произошел более сорока лет назад в соседнем поселении под названием Астер. Тогда обряд погребения не удалось довести до конца из-за человеческой беспечности и самоуверенности. Покойнику удалось выбраться из гроба, и за три недели он истребил почти всех жителей. Неизвестно, чем бы всё завершилось, если бы не появление чистильщиков Анку. Они забрали Безликих с собой. Никто не знал, откуда приходят эти жнецы: из Земель Мертвых, из самого Мира Вечности или иных неведомых краев. Ответ оставался тайной, а те, кто пытался выследить их, исчезали навсегда.

В детстве истории о братьях Анку пугали Сида сильнее, чем сами чудовища, на которых те охотились. Описания их лиц, лишающих рассудка всякого встречного, казались маленькому Расселу невообразимо жуткими. С годами былые страхи притупились, а предания стали казаться лишь мрачными сказками. Однако стоило Сиду самому возглавить ритуал, как всё изменилось: забытая тревога вновь заскребла в груди.

Идти следом за гробом, где теплилась чуждая жизнь, было невыносимо. Дождь, суливший лишь беды, только обострял чувство опасности. К дурным знамениям прибавлялись и другие: появление женщины на пути процессии, произнесенные вслух имена и монстр, заговоривший голосом мертвого ребенка.

– Чего нам теперь ждать? – шепотом спросил помощник шерифа Харви Гуделл, вцепившись в локоть Рассела. – Проклятия на всё поселение?

– Успокойся, – так же тихо отозвался шериф. – Мы завершим обряд, и эта тварь навеки останется под землей. Жизнь вернется в прежнее русло. Так было всегда, и сегодня ничего не изменится.

Рассел высвободил руку и широким взмахом приказал мужчинам продолжать путь. Ему, как и остальным, хотелось поскорее покончить с этим делом.

Глядя на повозку, Сид невольно возвращался мыслями к тому дню, когда они с Харви и еще тремя крепкими парнями схватили существо. Оно стояло над телом убитого им мальчика и слегка покачивалось, словно от ветра. Его застигли в тот момент, когда оно пыталось натянуть одежду Джонаса на свой белесый торс. Почувствовав людей, создание резко повернуло голову и оскалило кривые желтые зубы. В его багровых глазах пылали безумие и ярость.

Тогда они набросили на него тяжелое покрывало из буйволиных шкур и повалили на землю. Тварь отчаянно брыкалась, пытаясь разорвать плотную ткань. Силы монстру было не занимать, но мужчинам удалось скрутить его в тугой кокон и заколотить в сосновом ящике.

Шериф гнал от себя кощунственную мысль, но в глубине души был рад, что Безликий выбрал жертвой ребенка, а не взрослого мужчину, чей облик мог бы принять. С окрепшей особью они могли и не сладить.

«Безликий».

Одно это слово заставляло Сида содрогаться. Его – бесстрашного Рассела! Прежде чем занять нынешний пост, он был успешным охотником за головами и повидал немало негодяев, способных на любое злодеяние. Но даже самые отъявленные преступники не внушали ему такой гнетущей тревоги, как это существо, способное в одиночку разорить целую губернию, лишь бы утолить свой голодный зов.

Ливень набирал силу, превращая дорогу в вязкое месиво. Телегу приходилось подталкивать почти на каждом шагу – лошадь едва передвигала ноги, рискуя окончательно застрять в липкой глине.

В очередной раз, когда повозка завязла и двое молодых парней принялись ее выталкивать, тот, кто почивал недобрым сном под крышкой, вновь напомнил о себе. Раздался оглушительный удар, и вслед за ним – яростный, нечеловеческий вопль. Юноши в ужасе отпрянули; один не удержался на ногах и повалился в грязную лужу. Лошадь же, решив, что на сегодня потрясений достаточно, дико заржала и рванулась вперед, с неожиданной легкостью сорвав тяжелую телегу с места.

– Держите её! – крикнул шериф, но было поздно: животное умчалось быстрее, чем кто-либо успел опомниться.

Гроб заходил ходуном, подползая к самому краю настила.

– Сейчас упадет! – выкрикнул кто-то, и в то же мгновение сосновый ящик скользнул по мокрому дереву, перевалился через край и, описав в воздухе нелепую дугу, тяжело рухнул в грязь. Избавившись от жуткой ноши, лошадь понеслась еще быстрее, пока повозка окончательно не отцепилась.

Процессия замерла, словно ожидая, что беды на этом не закончатся. Но всё стихло. Запертый в гробу монстр, принявший обличье ребенка, вновь выбрал право на молчание, будто и не заметив падения. В тридцати шагах поодаль сиротливо замерла двухколесная телега, а лошадь уже превратилась в едва различимое темное пятно на фоне дождливых холмов.

Первым оцепенение стряхнул Сид Рассел. Он несколько раз громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание людей. Лишь немногие обернулись на него – большинство продолжало завороженно смотреть на перевернутый гроб.

– Слушайте меня! – в голосе шерифа теперь звучала не просьба, а жесткое требование. – Мы должны завершить обряд, нравится нам это или нет. Вы и сами это понимаете. – Еще несколько человек подняли головы, вслушиваясь в его слова. – Выбора нет. Дальше понесем на плечах.

В толпе пополз нервный ропот. Чаще других слышалось испуганное: «Я к нему и на шаг не подойду».

– Мы все… – шериф хотел сказать «напуганы», но вовремя осекся, – …на взводе! И каждый мечтает поскорее оказаться дома, в тепле, рядом с близкими. Так не будем мешкать. Кладбище уже совсем близко!

Он замолчал, давая сельчанам время на возражения. Ответа не последовало, но эту тишину Сид счел за согласие.

– Раз никто не против, мне нужны двое добровольцев.

– Двое? – озадаченно переспросил Харви Гуделл.

– Именно так, Харви, – кивнул Рассел. – Потому что ты и я входим в четверку носильщиков без лишних разговоров.

– А если я…

– Ты обязан! – отрезал шериф. – Мы дали клятву защищать это место и людей от любой напасти.

– Тогда почему ты не обяжешь Мал… младшего помощника?

– Ему всего шестнадцать, – шериф мельком взглянул на растерянное лицо своего младшего помощника. – К тому же он единственный мужчина в семье. Кроме него, о старой матери и сестре позаботиться некому.

– Выходит, ты видишь в этом деревянном ящике настоящую угрозу? – прищурился Гуделл.

– Необязательно. Но случиться может всякое.

– Хорошо, – смиренно вздохнул помощник. – Я не в восторге, но я с тобой.

– И я! – с легкой дрожью, но твердо произнес Малкольм Клемментс, делая шаг из строя. – Пусть мне шестнадцать, но я всё же ваш помощник.

Сид помешкал, но одобрительно кивнул и вновь окинул взглядом толпу. Другие ковбои старательно отводили глаза, боясь стать четвертым «избранным».

Взгляд шерифа подернулся грустью. Было горько видеть такое малодушие в соседях, которых он годами считал надежными людьми. Конечно, они мнят себя бесстрашными мужами: каждый вечер пьют крепкий виски, не хмелея, порой ввязываются в драки, не держа после зла, любят жен и заглядываются на красоток из салуна. Разве не это в их понимании черты «настоящего мужчины»? А отказ нести гроб – это ведь не страх, верно? Просто брезгливость.

Наконец из рядов вышел старик Рональд Белфаст, бывший шериф Конвинанта, а ныне – просто уважаемый горожанин.

– Я буду четвертым, шериф.

Рассел благодарно кивнул старику и первым направился к лежащему в грязи гробу, внутри которого царила обманчивая, зловещая тишина.

– Давайте перевернем его.

Шериф перешагнул через гроб – совсем небольшой, как раз под рост пятилетнего ребенка. На мгновение в голове Сида мелькнула нелепая мысль о занозах, которые можно оставить в ладонях из-за плохо ошкуренных досок.

– А почему бы не вернуть его в телегу и не потащить её саму? – предложил Гуделл.

– Потому что повозка слишком тяжела, и тянуть её по этой жиже будет вдвое труднее, – отозвался шериф с едва уловимым раздражением. – Мы понесем его на плечах. Не нужно искать оправданий, чтобы медлить.

Он кивнул помощнику, указывая на противоположный край. Мужчины ухватились за скользкое дерево и общими усилиями перевернули ящик крышкой вверх. Внутри с глухим стуком перекатилось тело, и от этого звука у Сида неприятно засосало под ложечкой. Сосновый гроб, еще хранивший запах свежей древесины, окончательно испачкался в серой жиже; на его боках остались рваные мазки от их ладоней. Рональд Белфаст и Малкольм Клемментс поспешили на помощь, подхватив ношу с той стороны, где должны были находиться ноги Безликого.

– Я и сам хотел вызваться, да старик меня опередил, – донеслось из толпы. Голос показался знакомым, но Рассел даже не обернулся: сейчас это не имело никакого значения.

– Значит так, – шериф взглянул на Белфаста и юного Малкольма, старательно избегая имен по понятным каждому причинам. – Вы двое держитесь позади, мы с помощником пойдем впереди. И больше ни слова, пока эта тварь не окажется под землей.

Дождавшись молчаливого согласия, он скомандовал поднимать. Гроб лег на плечи. Тот, кто затаился внутри, не подавал признаков жизни, словно окончательно смирился с тем, что вечность ему предстоит провести в тесном деревянном плену под толщей земли.

Процессия возобновила путь к металлической изгороди, над которой виднелась покосившаяся от времени надпись: «Кладбище». Там, за оградой, уже темнел свежий провал будущей могилы. Как и на пяти других захоронениях этого погоста, здесь поставят крест без имени – лишь с красным мазком краски, которую станут обновлять каждый год.

«Метка Безликого» – так называли эти знаки в их краях. Сид Рассел не знал иных имен для таких могил, но был уверен: по всему Зрелому Миру найдется не меньше трех десятков похожих названий для этих страшных меток.

3.

Они добрались до места почти без приключений. Лишь однажды из недр соснового ящика донесся жалобный детский плач, сопровождаемый тихим царапаньем ногтей по дереву.

– Заткнись! – не выдержал Гуделл, и в ту же секунду существо умолкло.

– Не смей с ним заговаривать, – процедил сквозь зубы шериф. – Не обращайся к нему. Больше ни единого слова!

Помощник спорить не стал и хранил угрюмое молчание до самого конца погребения.

Когда процессия миновала арку кладбища, ливень начал стихать. Вода больше не барабанила по полям шляп и крышке гроба, но легче от этого не стало: земля на погосте оказалась куда более вязкой и рыхлой, чем снаружи. Старик Белфаст поскользнулся и едва не упал, но Малкольм вовремя подхватил его под локоть, за что удостоился благодарного кивка.

Они опустили ношу в шаге от разверстой ямы и молча переглянулись. Обряд близился к завершению, и это дарило всем долгожданное чувство покоя. Из толпы вышел один из горожан, неся на плечах два мотка веревок. Шериф взял один из них и принялся разматывать. Гуделл остался подле него, тогда как Клемментс и Белфаст обошли могилу, ожидая, когда им бросят концы. Как только веревки были закреплены, гроб подняли и осторожно сместили, пока он не завис над темным провалом.

– Медленно, – скомандовал Сид Рассел.

Ящик начал неторопливо погружаться туда, где дно могилы уже скрылось под слоем мутной дождевой воды.

– Не спешим.

Чем ниже опускался гроб, тем спокойнее становилось на душе у шерифа. И лишь когда веревки вытянули обратно и смотали, а на крышку упали первые пригоршни жидкой земли, Сид позволил себе тяжело выдохнуть. Подняв лицо к небу, он подставил его легкому ветру, который словно стирал его усталость и скопившееся напряжение.

Вскоре гроб полностью исчез под слоем земли, которую горожане набрасывали с похвальным рвением. Но в какой-то миг шерифу почудилось, что он вновь слышит надрывный детский плач. Он замер, пытаясь уловить звуки, доносящиеся из глубины могилы, но тишину нарушал лишь мерный стук лопат.

1.

Его пробудило прикосновение. Легкое, почти невесомое, словно дыхание теплого ветра или колыхание травинки. Сердце Кевина забилось чаще, когда он вновь увидел родные и бесконечно любимые черты. Она улыбнулась и прошептала:

– Вставай. У тебя получилось.

– Клэр!

Стоило произнести её имя, как образ жены растаял, обратившись в белое облако. Он хотел позвать её снова, но вновь почувствовал ласковое поглаживание по щеке и услышал те же слова:

– Просыпайся, Кевин! Нам удалось!

На этот раз голос был мужским, и в нем едва сдерживаемое ликование смешивалось с торжеством.

Яркий дневной свет сменился глубокой синевой неба. Лишь одна черная точка нарушала безупречную чистоту вышины – птица замерла в свободном парении. Она жалобно вскрикнула, будто скорбя о чем-то, и резко ушла в сторону. Часть небосвода закрывала ветка с дрожащей листвой. К щеке Кевина всё еще прижимались стебли трав, щекоча кожу, покрытую густой щетиной.

– Кевин, очнись! Мы сделали это! – на месте ветви появилось лицо Марка Уотера. Первое, что бросилось в глаза, – сияющая улыбка спутника.

– Где мы? – спросил Нолан, с трудом облизав пересохшие губы.

Марк огляделся и с торжественностью опытного конферансье провозгласил:

– Мы в Зрелом Мире, друг мой. И это просто великолепно!

Кевин приподнялся на локтях. Вдали высилась цепь заснеженных гор, у подножия которых густой стеной стояли ели. Когда при помощи Марка он поднялся на ноги, голову пронзила острая боль, а к горлу подступила тошнота. В глазах потемнело, в ушах почудился звон далеких колокольчиков. Он пошатнулся, и Уотер тут же подхватил его.

– Слабость, – пробормотал Нолан, будто оправдываясь.

– Знаю, – кивнул Марк. – Сам едва пришел в себя. Скоро пройдет, поверь.

– Как мы здесь оказались? – Кевин мотнул головой и поморщился. Перемещение между мирами по ощущениям ничем не уступало тяжелому похмелью.

– Через портал, Кевин. А вот и наше дерево.

Нолан обернулся к могучему орешнику – точной копии того самого дерева, что послужило им мостом в Молодом Мире. И хотя здешние просторы мало походили на луг Арум, а сам орешник смотрелся среди этой флоры чужеродно, Кевина грызли сомнения: действительно ли они достигли цели или лишь принимают желаемое за действительное?

– Как думаешь, сможем ли мы использовать его, чтобы добраться до Старого Мира? – задумчиво спросил Кевин, не сводя глаз с густой кроны.

– Вряд ли. Скорее всего, это не то самое дерево. Даже если его посадил убитый человек, не факт, что на этих ветвях казнили какое-то существо.

– И всё же стоит попробовать.

Марк лишь пожал плечами. Кевин осмотрел дерево от корней до самой верхушки и решительно шагнул вперед, намереваясь взобраться наверх. Летописец заверил: тот, кто попал в Зрелый Мир, уже не сможет вернуться в Молодой. А значит, не стоило бояться, что повторный подъем отбросит их назад – туда, где они были… минуты или дни назад?

Тошнота еще не прошла, но Кевин не собирался ждать. Однако его надежды на скорый путь к Океану Надежд рухнули в мгновение ока. Рука, протянутая к нижней ветви, прошла сквозь ствол, словно сквозь туман. Он попытался снова, но пальцы не встретили опоры. Словно в подтверждение этой призрачности, Марк шагнул вперед и без труда прошел сквозь толстую кору орешника.

– Бесполезно, приятель. Это дерево – лишь эхо того мира, который остался позади. Придется искать другой путь.

Будто ставя точку в споре, орешник замерцал и растаял, унося с собой спасительную тень. Они остались вдвоем под палящим летним солнцем. Высоко в небе вновь раздался крик хищной птицы, призывая путников обратить взор к новому горизонту.

Марк извлек из мешка остатки провизии: краюху хлеба и остатки мёда. Это было всё, что у них осталось. Судя по положению солнца, время завтрака давно прошло, и путники решили свериться с местностью.

– В Молодом Мире у нас была ясная цель – дом Летописца, – напомнил Кевин, обращаясь скорее к самому себе. – Теперь же мы идем вперед, не зная конечного пути.

– В нем и нет нужды, – отозвался Уотер. – Нам не нужно искать конкретную точку на карте, ведь мы знаем, что служит для нас ключом. Сама наша цель – любой объект, созданный или посаженный человеком, который принял смерть от рук носителя магии, а также…

Марк запнулся, словно важная мысль ускользнула от него в последний момент.

– А также этот объект должен быть причастен к гибели колдуна или иного существа, – закончил за него Кевин, и Марк поспешно кивнул. – Значит, нам нужны люди. Найдем город и станем осторожно расспрашивать жителей о подобных вещах. О чем-то, что могло бы стать новым порталом.

– Полагаю, это не составит труда, – согласился Уотер.

– Жаль, что мы не поняли этого раньше, – вздохнул Нолан. – Наверняка в Молодом Мире было множество таких переходов, но мы миновали их по незнанию.

– Бесполезно гадать о прошлом, друг. Нужно обходиться тем, что имеем.

– Ты прав, – согласился Кевин. – Предлагаю не терять времени. Пойдем вдоль горного хребта. Уверен, рано или поздно мы встретим жилые земли.

Марк не возражал, и они зашагали по высокой траве в ту же сторону, куда улетела беспокойная хищная птица.

Следующие два часа прошли почти в полном молчании. Кевин задал быстрый темп, стремясь поскорее оставить позади однообразные пейзажи. Но на горизонте, как назло, виднелись лишь зубчатые пики гор да бесконечные хвойные леса. Марк старался не отставать, хотя и не разделял ярого рвения товарища. Напротив, он всё чаще оглядывался, словно опасаясь засады.

Когда Уотер внезапно остановился и опустился на траву, Кевин заметил это не сразу. Лишь внезапная тишина заставила его обернуться.