Я смерть

§ 4. Практическая вера

➢ Вера не созреет и не проявится без подпитки органическим знанием. Но знание не даст обнаружитьверу. Истинная же вера неизбежно отыщет пропитание в видезнанийдля того, чтобы проявить себя очевидным образом.

➢ Знание, прибавляя себя, никогданесоставитверы.

➢ Вера, подпитываясь знанием, со временем теряет вкус к нему, принимая его по привычке (“инерции”), обнаруживая попутно, что “куски” расчлененного знания есть мертвое подобиеживой плоти(веры).

➢ Познав веру, с приемом “пищи” знаний – ты в старении и сцепленной с нимистории болезниуже испытываешь интоксикацию плоти живой (себя).

➢ Отвергая знание, ставшее для тебя отравой, обнаружив истинную веру (в предназначение себя) – сверхзнание о себе, ты прекращаешь верить (не веришьменее)в вещи и явления обыденные: околевание, старение, болезнь, или попросту забываешь их (забываешься).

Как проявляется вера, если ты вообще имеешь представление, о чем речь?

Принято считать (“верить”), что вера проявляется в “молитве” (обращения к “неизвестному” о помощи, снисхождении, покровительстве) или в качестве обязательного ритуала послушания, в доверии другому (ближнему, “профессионалу”, учителю, наставнику, “вожаку”) или, наконец, в вере в “себя” – а именно, в проявлении “решимости” (не сомневаться в своей правоте), не страшиться неудач и прочих решимых отрицаний.

Всякий из этих сортов веры может называться “верой” в образном (переносном) смысле ее интеллектуального подобия (теоретической запруды), имея к истинной (практической) вере строго противоположное отношение. Отношение расщепления (рассеяния).

Истинная вера, – как можно выразить или даже указать словами на состояние истинной веры – никак, лишь непосредственно погружаясь в истинную веру, разгоняя словарным хлыстом “организмы” известных феноменов (явлений и сущностей) по “загонам” (мыслимых) понятий и представлений и окольно обнаруживая извечный (“естественный”) порядок вещей.

Очевидно, что (истинная) вера прямо противоположна всякому неверию, или псевдовере в “неизвестное”, “вожака”, в ближнего, в себя, в прогресс и во что угодно (пришельцев, призраков и прочее).

Вера не имеет в “прицеле” ни неизведанное (“ничто”), ни объект (“природу”), ни субъекта (“божество”).

Она – кристально прозрачна, и в то же время – возрождает тебя, делая неуничтожимым.

Вера, если однажды проявляется (“рождается”), каждый раз способна собираться вновь, как если бы мысль (“самость”) вдруг неприметно переваливается из ниоткуда, и ты вот “ощущаешь” это уже только верховным (“надстроечным”) чувствилищем себя.

Если истинная вера кристально ясна (она есть, но суть ее природы – сама “прозрачность”), ты, не существуя (“отсутствуя”) в природном мире, тем не менее вынужден пребывать в “мерцании” веры – неверы.

Точнее, не в плане “то верю – то не верю” (в нечто существующее или несуществующее (“воображаемое”), а в плане привлечения себя (во внимании) к невере.

Отвлекаясь (пребывая с верой в “физическом” мире), ты (во внимании) уже напрямую отщепляешь себя от веры (истинной) в “истинную” неверу, прекращая более “различать” (рассеивать) “истинную” неверу всё менее – на, соответственно, лжеверу и (еще глубже в “потемки”), – “противоположную” ей лже-неверу, в порядке вещей присутствующие в обиходе физического мира и обеспечивающие его внешнее убранство и “срок службы” в целом.

Вера – смещение своего рода. Не в сознании, а самого “сознания” в целом(е).

Истинная невера, отщепляющаяся непосредственно от веры истинной, дает “видеть” надмирно, не рассеиваясь (не “аннигилируя”) в пару лжеверы – лже-неверы.

“Видеть” надмирно (надпланово) – значит не верить (истинно). То есть не верить всему тому, во что ты слепо “верил”: начиная с неверия в (смысл) “родителей”, “семьи”, “работы”, “денег”, “старения”, “болезни”, “смерти” и заканчивая неверой в их существование в частности (как внушенных “феноменов”), то есть – “верой” в их несуществование в целом.

“Веру” в несуществование мира в целом все же правильнее назвать неверой в целом, но не верой истинной. Невера (истинная) в целом – лишь “видимое” проявление веры истинной, но не суть сама вера.

Если ты познал веру, убедился в ней посредством неверы, многое меняется в тебе, точнее, меняешься ты, и сами последующие перемены меняются качественно. Уровень (план) их меняется явно “дискретно”. Ты просто оказываешься в том положении, когда лишь как бы вспоминаешь былое качество происходящего, по инерции только разгоняясь в приступе понимания (“разглядывания”) собственно “виновника” – веру в прозрачных телесах себя.

Не нужно слов, мыслей и сомнений. Ты получил, что желал. “Количество”, или ход понимания, мысли и слова – не перешли в новое качество понимания (веру), не составили его, а всего лишь указали (“нашли”) себя в качестве “суперпозиции” (истинной неверы) к истинной вере.

Невера, оплавляя все существующее в видимо несуществующее, подпитывает веру (без слов не обойтись).

Ты не веришь уже и в ощущении (“внешне”) во временящийся мир в целом, упираясь в нечто действительное в основании брейнсторма (себя).

Так подкрадывается неверие в себя (“другого”).

Посредством неверы устраняется и стволовой “недуг” (умирания) вместе с побочными эффектами старения и болезней.

Старение как симптом “умирания” (смертельного “заболевания”, запущенного к околеванию), соответственно, становится как минимум неуместным.

Не должно быть и мнимого “конца” (околевания, окончательного износа, или прихода в негодность), ведь телу незачем “прекращаться”, так как оно не испытывает нужды в “смерти” вследствие излечения от “врожденной” болезни умирания (тем более, если оно и не рождалось вовсе).

Ты оказываешься в природном мире формально, отыскивая новые возможности и сверхзадачи, исходя из чудесным образом меняющихся условий среды (“плана”).

С укреплением веры страх (ужас) сходит на нет – к пределу существования себя. Нет страха не только утратить тело в силу “экзистенциальных” причин (от лжеверы), но и в силу случайностей – ты не веришь и в случайности.

Случайно (без “вины”) тебя не может не быть. Ты веришь в предназначение. Случайностями же ты напрямую (“произвольно”) вмешиваешься в предназначение (“судьбу”) себя в силу индивидуальной природы (ограниченности или, напротив, избыточности) того или иного функционала, непосредственно задействованного в исполнении предназначения (себя) в реальном времени.

По сути, ты “умер”, почти смог умереть, не околевая, не утрачивая тела (себя). Что дальше? “Умереть” больше ты не сможешь? Больше не в смысле количественного (“понимания”), а нечто качественного.

Ты оказываешься в мире, где тело (себя) не может прекратиться потому, что ты не веришь в “себя” (тело) – в его истинное существование.

Оно не существует, оно лишь видимое продолжение тебя (“одежда”), то, во что ты не веришь. А веришь ты в “невидимое” тело, так?

Не видимое, но существующее – реальное.

Как невидимка может быть реальным? Или то тело, кажущееся несуществующим, в которое ты не веришь, является подобием (“проекцией”) тебя реального (“верующего”), который начал не верить в себя (тело) другого?

Если тело, как ты не веришь в него, никак не существует, то есть веры в себя (другого) как не было, так и нет, значит вера тебя не полна (не цельна).

Если ты веришь истинно (необратимо), ты прекращаешь не верить вовсе, то есть замечать присутствие тела другого (“себя”) рядом с собой.

Рядом с собой?

Пока Дух не в себе и расщеплен на самость внутреннего мира (“внимания”) и внешний мир (“тела”), ему мерещится тело другого, он не верит в него. При совмещении “тела” (себя) с собой (“самостью”) – приходу Адама в себя (в целом), на его (“Адама”) месте оказывается тот, кто в “режиме” реального времени способен расщеплять себя (истину), изличая тело “себя” (внешнего мира).

Со смертью истинной вера не в себя (вера в “себя”) непосредственно прекращается в необратимую (завершенную) веру в себе.

Тело и самость Адама – одно целое. Тем не менее Адам временно погружен в размышление вслух – он осматривается: переключает внимание то на тело в Cебе, то на cебя в теле Себя …

Ты избавляешься от “ужасной” привычки умирать (стареть), предваряя и вознося опыт себя на экзистенцию в целом – смерть Адама как судьбу нескончаемого ужаса прекращения последней, предельной, питающей на себе всякую “жизнь” (другого) – смертельной петли времени, от которой Адам, такой великий и всемогущий, не в силах отказаться, так и продолжая замыкаться (в себе).

Основной способ преодоления (себя) – вера. Вера – есть первое. Знание (“корм”) – на второе. Вера не созреет и не проявится без подпитки (органическим знанием). Но знание (даже бесконечное) не даст обнаружить “веру”.

Вера – не абсолютное знание. Есть вера, будет и знание, истинная вера неизбежно обнаружит (“отыщет”) пропитание в виде “знаний” для того, чтобы проявить себя очевидным образом.

Знание, прибавляя себя, никогда не “составит” веры.

Скажем, что вера есть сверхзнание, целое (неделимое) “знание” – знание того, каковы пределы (тебя) в том смысле, как их вообще возможно разрешить (“умозреть”).

Вера, подпитываясь знанием, со временем теряет вкус к нему, принимая его по привычке (“инерции”), обнаруживая попутно, что “куски” расчлененного знания есть мертвое подобие живой плоти (веры).

Познав веру, с приемом “пищи” знаний – ты в старении и сцепленной с ним истории болезни уже испытываешь интоксикацию плоти живой (себя).

Ты вскормлен, прием (“ядовитых”) знаний жизни вредит.

Отвергая знание, ставшее для тебя отравой, обнаружив веру (в предназначение себя) – сверхзнание о себе, ты прекращаешь верить (не веришь менее) в порядок вещей, не поминая его всуе – забываешься (в целом).

Ты уже не ждешь мирных чудес, чтобы, наконец – “поверить”. Ожидать можно ровно до самого околевания (“смерти”).

Даже если тебе привидется (истинно покажется) нечто, оно, как уже указывалось, не составит и, тем более, не прибавит веры (изначального зачатка “сверхзнания” о себе, а точнее – просто себя).

Вера привносит в жизнь тебя истинные чудеса, и не в виде всех тех микросрезов смерти – миражей, индуцированных истерикой (естественно или модифицированно) расширенного сознания.

Истинные чудеса – действительно сверхъестественны.

Не то, чтобы они происходили по невидимой воле извне. Они те (“сверхъестественны”) в том смысле, что гиперреальны, те, что естественно необходимы и неизбежно осуществимы вследствие очевидной (проявленной) веры, или “абсолютного” знания (сверхзнания) того, что другого и не предвидится, так как на месте всякого мыслимого или узнаваемого (“другого”) присутствует вера.

А смысл веры – в отмене околевания (мирской смерти) в преддверии прекращения истинного – размыкания самого Адама в себе (смерти) с высвобождением других из петли смерти – заодно.

* * * * * *

§ 5. Явка с повинной

➢ Чтобы изменить мир в реальности, необходимо управлять миром в целом. Такова подспудная мотивация истинноготворца.

➢ Из исторического опытадругоговыясняется, что мир временится независимо от «авторских» идей. Да и самавтор («писатель»)умирает, свидетельствуя о том, что не достиг личной цели – изменить мир к лучшему, то естьпереписатьсмерть.

➢ Есть, правда, исключение в образеСына Божьего, Автора Слова – о чем свидетельствует этот факт?

➢ Даже еслиИисуси вымышленныйдругой, и сам онесть часть собственногоСлова, это может означать, что он – единственный не может не быть (существовать). Он обязаннепрерывно быть. Он – единственный, который несет службу бытия. И Словокоторогоесть основание и потому причина прекращения экзистенции.

➢ Скольобраз “ЭЭГ” (мозга) себяприсутствует в этом мире, стольне прекращаетсяизвещение (“энцефалограмма”) себя истинного, того, которого не может не быть (“тут”) – в образеСлова(какуниверсального “текста”).

➢ Первичное приобщение кСловусвязано с размыканиемсмертельных петель разума – что иначе можно выразить как разворот к сворачиванию “чудес” извечно “мирной”метафоричности: сновидности, отчуждения – вообще, всякой зыбкой экзистентной двусмысленностив плане себяво Христе – вближнемистинной реальности Отца.

Ты перелистываешь старый альманах и неожиданно зачитываешься одним вычурным рассказом с необычайно чутким описанием атмосферы всепобеждающей вечной жизни на примере ареала леса ранней весенней порой, по-человечески трогательным и внушающим чувство особого предвкушение пред неизбежным наступлением чего-то величественного…

Второй рассказ – тематический, представлен в дельном изложении конкретного случая из жизни замечательной гимназии и его обитателей с основательными комментариями от лица внимательного и знающего толк педагога, предлагающего нетривиальные методы разрешения трёхстороннего конфликта между подрастающими представителями фауны, сообществом «взрослых» и посредниками («педагогами»).

Каково же должно быть смущение тебя («читателя»), если в заключение ты не упустишь имя автора текста: например, «hitler». А под вторым: допустим, «chikatilo».

Как, вообще, тебе впредь относиться к подобным «текстам»?

Собравшись с духом, ты предполагаешь, что и «тексты», видимо, поняты не так, и, очевидно, (первый) «автор» – поэт в душе, и в целом, хотя и не без сентиментальности, в доступном ему ключе чеканит «текстовым кодом» то, что, по его мнению, не передается отдельными словами или абзацами, а например, тональностью – и вот, пожалуйста: вибрирующее томление в гностическом предчувствии перебивается трогательными, но только выигрывающими от собственной непредвзятости, тропами. И так, «проницательный» (компетентный) читатель узревает «душу» автора: атмосферу затишья и благости в предвкушении установления ада на земле.

Другой «автор», конечно же – как ты не заметил (нет опыта!), на самом деле искусно развернул увесистую аллегорию, изъятую из собственного весьма болезненного «внутреннего» мира, в котором он в триединстве представляет себя, детишек и людей из мира взрослых («родителей»). Тут же, на месте, «искушённый» читатель способен «между строк» рассмотреть «истинные» (глубинные) причины конфликта и способы его разрешения, которые сам автор («писатель») впоследствии и применит на деле (в своей специальной «педагогической» практике).

Ты всегда, но все реже, возвращаешься к своей «любимой» – книге.

К медиане твоей экзистенции собирается компактный «гарем» из возлюбленных (книг), в который все сложнее попасть случайной «наложнице». Конечно, тут правит старшая «жена», которой непринужденно прислуживают младшие по рангу.

Каждая происходит от своего «родителя» (автора) – другого, «родившегося» в свою очередь от «родителей» его и, в конечном счете, от сонма собственных предков их согласно личной родословной. Факт особой «родословной» находит отображение в теле («пастише») и духе («стиле») наложницы.

Но со временем каким-то образом выясняется, что («любимая») книга не может иметь ничего общего с «автором» потому, как и любимая («женщина») не может быть люба тебе, так как это и не «женщина» вовсе, а со временем дряхлеющий (исполняющийся смыслами) «текст».

Причем ты уже усматриваешь не только отсутствие стиля, но и вообще – носителя былой красоты в целом, то есть – «женщины» как таковой. В формализованной («разгаданной») женщине ты практически «видишь» другого и («сексуально») влечешься к нему формально, уже настолько мало, насколько ты разоблачаешь («раздеваешь») любимый текст, исполняя его (текст как таковой) особым смыслом по аналогии с сексуальным влечением (в частности, к «женщине»): разгадывая женщину как таковую, а не сменяя ее на другую (во внешности и/или содержании), ты, аналогично, разоблачаешь текст как таковой (не меняя тип привлекательности – стиль и/или содержание собственно текста). Так, данная аналогия относится как к любой типовой (существующей) «женщине», так и к любому «типовому» (наличному) тексту.

Присутствие «женщины», по-прежнему, вызывает желание, которое снимается «соитием» с ней, с любой той же типовой «женщиной»: предельная мера личной неполноты тебя в образе (животворящей метафоре) «женщины» требует компенсации неполноты посредством акта «слияния» с образом («проекцией») недостачи до целого (себя). В виде «компенсации» – лишь судорога оргазма и иногда побочный эффект (осложнение) в образе «младенца» – метафоры обновленного цикла «желания».

Текст же по-прежнему взывает к прочтению. Но в этом отсчете времени («парадигме») стоит относиться к «любимому» тексту беспристрастно: различие во «внешности», как, например, между мануалом, договором, научным трудом и развлекательным чтивом, не существенно – несмотря на «внешность» сам текст как таковой – универсален.

«Женщина» воспринимается, по сути, другим, не требуя бесконечного повтора ритуала инициации разрядки себя в целое, как и любой «текст», в конечном счете, не требует прочтения.

Чем становится «желанный» текст, разве не источником знаний?

Как в целом приходит знание, основное знание «(замысел») себя?

Как правило, посредством взвешивания возможностей, а вернее, исключения возможностей. Созерцания и чтения текстов.

Первый способ – прямой (быстрый). Второй – опосредованный (медленный). Причем созерцание в конечном счете необходимо и во втором случае. Созерцание (предельное понимание) суть структурирование «универсального» текста. Любой текст является частным «универсального» текста (множества), как и любая «женщина» включается уже в множество других. И «универсальный» текст может иметь любую форму и бесконечный (по запросу) объем, как, впрочем, и любая «женщина». Но всё же, каким образом приходит истинное знание?

Ты научился читать и составлять (тексты), ты на слух воспринимаешь и говоришь текстами. Очевидно, любая «информация» косвенно (опосредованно) способствует «просветлению», компрометируя себя собственным проявлением в существующем и таким образом исключая из «возможного» (истинного, или реального).

«Текст» становится инструментом такого становления – прерывистого, хаотичного, «неосознанного» слияния с целым (истинного знания), аналогичного «бессмысленным», но оргазмически (в моментальном экстазе) осознаваемым соитиям с «женщиной».

Усердное «чтение» вкупе с созерцанием приводит к пониманию («парадигме») того, что непосредственное «просвещение» (созерцание), в конечном счете, безмерно превосходит способ «вычитания» из себя ложного (лжи) и относительно ложного («правдивого») знания – вообщем, «информации».

Чем «значительнее» текст, тем, конечно, больше от истины. Однако осознание себя в новом знании может приходить с опозданием в годы…

Созерцание приносит знание в реальном режиме времени.

«Вычитание» текстами в качестве затравки – необходимый период в познании и становлении себя, хотя бы и в контурах первичной самости.

Изложение «созерцания» в тексте с последующим «вычитанием» не снизит незнания, которое не знание и которое противоположно знанию (истинному), бытию в целом потому, что прямое узнавание («созерцание») в себе частично «изничтожило» себя, попутно «опубликовав» объявление об этом в мире вещественного – соответствующий текст.

Формализуя отношение к «женщине», ко всякой женщине, ты формализуешь отношение и к тексту – не только к разнообразию его, но и, вообще, к тексту как таковому.

В пределе, вообще, воспринимая женщину более как другого (как «универсальную женщину»), как просто символ меры неполноты тебя в целом, так и текст, по аналогии, ты воспринимаешь не как истинное знание (тебя «складывающее»), не как саму меру неполноты, или знания, которого не хватает для «счастья», но как метафору меры неполноты тебя в целом.

Так как сам текст является метафорой в целом, то форма метафоры, или индивидуальный текст («стиль»), не может быть истиной, являясь подобием (отражением) ее. Разоблачение подобной индивидуальной метафоры в частности и в целом (подобное снятию метафоры «женственности») приводит к наложению подобной истины, или текста-«наложницы» (от лжи сквозь правду к истине) на себя существующего и ничтожение себя существующего в части подобной истины.

И в бывших «возлюбленных» (прежде почитаемых) текстах ты уже впрок отмечаешь не только «прочитанность», подобную разоблачению, или «разгадке» индивидуальной «женщины», но и разглядываешь более того, – другое, или «структуру» женщины как другого («человека») в среде вскрывающихся друг за другом «структур» бывшего («универсального») текста.

С определенного момента ты общаешься с «женщинами» как с другим (ближним), поддерживая правили общежития в экзистентности – аналогично, осознанно используя «тексты» строго в соответствии с условиями выживания в среде относительной «правды» (лжи).

Как выясняется, «осмысленный» текст (структура) не прибавляют знания, так как «смыслы» накладываются на выжженное в тебе спонтанным или осознанным созерцанием ничто. Такой текст правдив по мере неполноты истины. Текст, в котором отсутствуют «смыслы» (вскрываемые структуры), для тебя лично – есть ложь (как мера неполноты правды). В правде, или существовании нецелым, ты различаешь себя не целым, то есть «правду»; в несуществовании же ты не различаешь ложь как меру своей неполноты в правде (в существовании).