Бездна. Книга 3

XI

Кто-то в то же время дернул растерянную Настасью Дмитриевну сзади за платье.

Она быстро обернулась и увидала Мавру… Толстая баба вся тряслась, тяжело переводя дух…

– Что такое?.. зачем ты здесь?.. что батюшка? – пробормотала девушка со внезапным замиранием.

– Не знаю, барышня, что и сказать, – выговорила та чрез силу, – тёмно у них… и голосу не подают…

– Что значить «не подают»? Он спит?

– Не могу доподлинно сказать, матушка-барышня, потому вошла я к ним сичас – тёмно, смотрю, a сами видели – лампа у них горела… «Барин, говорю, a барин!..», a они голосу не подают. Я тут очень спужалася и побегла вас искать…

– Он спал, да, я видела… и у него горела лампа… Погасла как-нибудь, верно… Я говорила тебе не оставлять его… зачем ты ушла?.. – обрывались слова у Насти, пока она, не теряя времени, беглым шагом неслась в темную глубину коридора по направлению к девичьей, чрез которую был ход в спальню больного.

– Сами они послали меня сюда, матушка, – объясняла Мавра, поспешая за нею, – потому, как здесь выпалили, они мне: «Поди сичас, узнай», говорят… И вдругорядь посылали опять, после того, значит, когда я им про барчука, про Володимира Митрича, докладывала…

– Ты ему сказала про брата?.. Господи!.. Разве не могла ты понять, что не следовало этого говорить ему!..

– А почем мне понять, барышня! Кабы вы приказывали, али что, а то, сами знаете, баба я темная, где мне рассудку занять… И ничего от эвтаго от самаго, что я сказала, вреда им не случилося, ей же ей, говорю… «Ступай, говорят, опять туда, а я спать хочу», – только всего и сказали они на этто…

В глубокой темноте вошли они в девичью.

– Тут на лежанке коробка со спичками была, – сказала девушка, – сыщи скорей!.. Шандал у него за перегородкой на комоде стоит…

И с нетерпеливою тревогой, с нестерпимо бившимся сердцем вошла сама, не ожидая, в его комнату, добралась ощупью до этого комода, судорожно ухватилась за попавшийся как-то сразу под пальцы ей шандал и проговорила полугромко – не испугать бы, если спит: – «Папа!..»

Отзыва не последовало.

Она сдержала дыхание, судорожно насторожила ухо… «Па-па!» – крикнула уже она теперь…

– Мати Пресвятая Богородица, спаси нас! – визгнула в свою очередь на этот крик Мавра, роняя из рук коробку спичек, с которою пробиралась к барышне.

Она кинулась подымать их с полу… Но дрожавшие пальцы только бессильно тыкались о шероховатые половицы…

– Давай же, давай скорее огня! – задыхающимся голосом взывала к ней меж тем Настасья Дмитриевна.

Она чиркнула об пол попавшуюся ей наконец под руки спичку, поднялась с нею, приложила к светильне, которую протягивала ей барышня…

Девушка выбежала с загоревшеюся свечой за перегородку.

Первым делом кинулись ей в глаза блеснувшие от света чуть не под самыми ногами ее осколки стеклянного матового колпака лампы, каким-то непонятным в первую минуту образом свалившейся с довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, как уже было упомянуто нами, стояла в одном из передних углов комнаты, рядом с окном, выходившим в сад, и за самым креслом больного, помещавшимся у этого окна. Взгляд девушки устремился на угол спинки этого кресла, в котором так привыкла видеть она потонувший в глубине большой подушки тонкий профиль старика-отца… Угол был пуст теперь, подушка лежала на сидении, наполовину свесившаяся вниз, – a внизу, у ножки кресла…

– Папа! – крикнула она еще раз, бросаясь со свечой к тому, чему-то невообразимо страшному, что увидела она тут, упала на колени, низко наклоняясь лицом к полу, простирая руки вперед…

– Мавра, ножницы… нож… скорее… разрезать! – простонала она…

Баба метнулась к ней, наклонилась в свою очередь и отпрянула в невыразимом ужасе:

– Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы нам с вам в ответ не попасть! Полицея тут, жандармы… Звать надо, людей звать скорее…

И, полоумная от объявшего ее страха, она выскочила из комнаты в коридор, голося:

– Кормилицы, родимые, спасите… со старым барином несчастие!..

Из буфетной в эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась к нему:

– Сердечный ты наш, голубчик сизый, ведут тебя в темницу темную, за семь замков железныих, хоша бы дали тебе, младу вьюноше, напоследях с отцом родным проститися!..

– Чего ты причитаешь, старая, что там случилось? – перебил ее, быстро подходя, жандармский полковник.

– Не моя вина, батюшка, ваше сиятельство, видит Царица Небесная, не моя! – заголосила она в новом перепуге. – Сами они меня погнали…

– Кто погнал, куда? говори толком!

– Барин, генерал наш, сюда послали, когда палить тут стали, значит…

– Ну и что же?

– А пока я тут в колидоре стояла, они, остамшись одни…

– Ну?..

– И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно!. – истерически зарыдала она. – Там… над ними… – барышня, Настасья Дмитриевна, убиваются…

Арестант, бледный как смерть, обернулся к штаб-офицеру; он сразу понял все:

– Слова ее значат, что отец мой лишил себя жизни, – неестественно резко зазвенел его голос, – я хочу взглянуть на него!..

– Извольте! – качнул головою тот.

– Еще не поздно, может быть, помочь можно, – вскликнул товарищ прокурора, двигаясь первый с места, – куда идти? ведите! – обратился он к Мавре. – Да огня давайте сюда побольше!..

– Quel drâ-ame, monsieur le substitut1! – вскидывая длинные руки свои вверх, трагически протянул, шагая за Таращанским, исправник Сливников; на нем лица не было, и губы его тряслись.

– Лазарев, ступай, можешь понадобиться! – отдал полугромко приказание полковник одному из жандармов.

Все быстро направились к «месту происшествия»…

Настасья Дмитриевна стояла на коленях, поддерживая приподнятую ею с полу бездыханную голову отца. Он был еще совсем тепел, но надежды у нее не оставалось: жизнь – это было для нее очевидно – безвозвратно покинула его… С первого же взгляда стали ясны для всех условия, при которых мог он осуществить свое гибельное намерение. На стороне окна, ближайшей к креслу, в котором он проводил ночи, вбит был в стену большой гвоздь, о который обматывался толстый снурок подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этом окне (недужный, просыпавшийся обыкновенно с зарей, любил глядеть на первую игру лучей солнца, восходившего прямо против него, в вершинах и прогалинах сада). Двойной конец этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на расстоянии вершка от нее. Старик, по всем признакам, притянул к себе этот конец, сложил его в петлю, всунул в нее голову, и рванулся всем телом со своего сидения вниз… От размаха откатившееся назад кресло ударилось в стоявшую за ним тумбу и свалило толчком стоявшую на ней лампу, a снурок так оттянуло книзу, что голова почти касалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой Настасья Дмитриевна с тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самых слабых существ в минуты великих опасностей и безумного отчаяния, приподняв наполовину одною рукой рухнувшее наземь тело, вырвала другою из стены самый гвоздь, с которого спускался роковой снурок петли, и распустила ее, отец ее не подавал уже и признака жизни…

– Кончено! – проговорила она теперь с каким-то потрясающим спокойствием, почти бессознательно обводя взглядом толпу собравшихся вокруг нее пришлых, чуждых ей лиц.

Никто из них не нашелся ответить в первую минуту. Слишком сильно было впечатление, слишком поразительно это зрелище…

– Помогите… поднять, – проговорила она, осиливая себя.

Служивый-жандарм, которого звали Лазаревым, выступил вперед.

– Не трогай! – повелительно крикнул раздраженный голос.

И Владимир Буйносов, с перекошенным лицом, кусая губы и сверкая взглядом, протеснился к сестре:

– Держи крепче за затылок, – обрывисто выговорил он, подходя к мертвому и ухватывая сам его под колени.

Но бодрость изменила девушке – она пошатнулась…

Сливников, забывая свои «обиды», кинулся к ней:

– Permettez-moi de vous remplacer, mademoiselle2!..

Тело перенесли на диван.

Глубокое безмолвие стояло кругом. Никто, по-видимому, не знал, что ему делать далее…

Товарищ прокурора, как бы исполняя какую-то особую формальность, подошел к трупу со свечой в руке, освещая деревеневший уже лик и стеклянно-мутные, страшно выкатившиеся из-под век яблоки глаз…

– Глаза бы вы ему закрыли! – шепнул словно сердито арестанту пожилой штаб-офицер, морщась и оттягивая себе усы до боли.

Молодой человек, машинально повинуясь, наклонился над этим страшным лицом, протягивая к нему дрожавшую руку… Рука сестры предупредила его: она опустила веки мертвеца, прикрыла их ладонью и как бы замерла вся при этом.

Она очнулась чрез миг, взглянула на брата бесконечно-скорбным взглядом и в неудержимом порыве кинулась ему на грудь.

– Володя, – прошептала она с прорвавшимся рыданием, – не забывай, на чью совесть должно пасть это!

XII

Да как же же не любить-с, сами изволите рассудить: Алимпиада Самсоновна – барышня, каких в свете нет…

На другой день после переданного нами читателю, часу в одиннадцатом утра, у Антонины Дмитриевны в комнате ее, в мезонине, шел живой разговор со стоявшим пред нею рослым, чуть-чуть дородным, красивой наружности мужчиной лет тридцати двух, с небольшою русою бородкой; подстриженною щеткой, и огромными, мужицкими, руками, выпиравшими из его лилового цвета шведских перчаток. Одет он был безукоризненно в сплошной темно-серый летний костюм, синий атласный галстук заколот был ценною черною жемчужной величиною в ноготь, венские ботинки из желтой юфти обували его огромные, как и его длани, ноги… Стоял он по привычке к вечному движению, не дозволявшей ему и четверти часа усидеть на месте…

– И сделайте милость, – говорил он, – не беспокойтесь ни о чем. Все будет, можете поверить, сделано прилично и хорошо… Если сестрице вашей, Настасье Дмитриевне, уж непременно этого требуется, мы можем счесться с нею после… А теперь уж позвольте мне все это взять на себя… Почитаю, так сказать, своим долгом… заранее, – подчеркнул он со страстным взглядом по ее адресу и тут же покраснел по самые волосы.

– Можете, – протянула она в ответ с легкою усмешкой…

Она полулежала в кресле с закинутыми за затылок руками и глядела на него в упор своими прекрасными аквамариновыми глазами.

– Знаете что, Пров Ефрем… Нет, – перебила она себя, смеясь, – я никогда не привыкну к этому вашему имени!..

– Мудреное, действительно, – усмехнулся и он, но брови его слегка повело, – на латинском языке значит хороший человек… Такой я и есть, могу сказать поистине, – промолвил он уже совсем весело, – таким и здешний народ меня прозвал, – может, сами слышали: «строг, говорят, a справедлив»…

– А вы бываете и точно «строги»? – спросила она, прищурясь и пристально воззрясь в него опять.

– Случается… С вами никогда не случится! – воскликнул он неожиданно, с сияющим от внезапного прилива счастия лицом.

– Я и не позволю, – медленно и холодно возразила она на это.

Пров Ефремович Сусальцев в свою очередь теперь пристально устремил на нее свои большие карие глаза. «Посмотрел бы я, как бы ты не позволила, кабы мне вздумалось!» – словно сверкнуло на мгновение в этих глазах. Но он как бы тут же устыдился своей мысли и несколько смущенно промолвил:

– Вы, кажется, о чем-то начали было, Антонина Дмитриевна?

– Да, я хотела… Вы будете очень рады?

– Чему-с? – изумился он.

– Повезти меня с собою в город… Ведь вам туда нужно?..

– Нужно, как же… насчет гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!..

Он схватил ее руку и жадно прильнул к ней губами.

– Да, к похоронам нужен траур, а у меня ничего черного нет… А главное, уехать хоть на несколько часов от всего этого, – примолвила она со внезапным выражением отвращения на лице, – я мертвых как ребенок боюсь… мне везде слышится будто запах трупа…

Она вздрогнула:

– Я заболею непременно, если это должно продолжаться более суток…

– К чему же тянуть, помилуйте; завтра в одиннадцатом часу свезем на кладбище.

– Загруднения могут быть, говорят: ведь он не своею смертью умер…

– Будьте покойны: затруднения – побоку; имелись в виду – и устранены. Такой случай вышел благоприятный. Ночевал я в городе, на фабрике… На самом выезде она у меня, как знаете… Встаю я всегда рано, a тут так случилось, что за счетами да перепиской и вовсе не ложился. Вышел на заре голову несколько освежить. Иду по шоссе, гляжу, в город тарантас едет. Знакомый господин, вижу, товарищ прокурора Тарах-Таращанский. «Откуда?» – спрашиваю. Он мне тут и объяснил про ваш здешний… камуфлет… Очень я, знаете, обеспокоился за вас и решил тотчас же сюда ехать; a между тем, в предвидении неприятностей, выспросил у него все, что и как, относительно вот этого самого обстоятельства, что «неестественною смертью», как вы говорите… Он, Тарах этот, барин, знаете, очень легонький, – уж такая, должно быть, у всех у них порода, у этих судейских теперешних, – с добродушным смехом ввернул говоривший, – зато с ним, спасибо, все легко и оборудовать. Человек в этом отношении самый, можно сказать, либеральный!.. Насчет исправника и говорить нечего: телячья голова из кавалеристов, порядков никаких не понимает, – ну-с, и крючков тоже от него никаких ожидать нельзя. Главная загвоздка тут – поп здешний, он же и благочинный по этой местности… Только с этим народом известно какой разговор!.. Имел я уже с ним таковой: расстались мы вполне довольные друг другом… На всякий случай надлежащее свидетельство можно еще будет попросить у доктора, у Николая Иваныча, лечившего покойного; он человек хороший, конечно, не откажет… Словом, – заключил Сусальцев, – ail right, как говорят Джон-Були; проводим усопшего до последнего жилища, как следует по закону христианскому, с честью и поминовением.

Но Антонина Дмитриевна не слушала его и преследовала свое в голове:

– Я бы часу лишнего не хотела провести здесь после похорон, – сказала она, – придумайте, как это сделать; вы человек практический.

Он глянул стремительно ей в лицо и покраснел опять по самые уши.

– Очень просто, – ответил он дрогнувшим голосом, – переезжайте в Сицкое.

– К вам? Одна? – вскликнула она, будто изумившись. – Потому что сестра Настя ни за что не согласится…

– A хотя бы одни!.. Церковь у меня тут же в доме, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить, испугавшись вдруг «неприличия», как подумалось ему, своего предложения, – когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете в этом самом Сицком жить…

Она, словно застыдившись вся, поспешно опустила глаза.

– Не мне, a вам назначить следует, – пролепетала она невинным голосом пятнадцатилетней девочки.

Пров Ефремович нежданно всем своим грузным телом рухнул ей в ноги:

– За это слово миллиона мало! – вскликнул он в неописуемом восторге. – Впервой решились вы наконец подарить меня им. А то было у нас все будто кончено, а решительного, последнего, – вот этого самого, – недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, – он безумно целовал ей колени, – так от меня, от меня зависит? Извольте! Чрез три дня, – дольше терпеть душа не в силах!..

– «Чрез три дня», – повторила Антонина все тою же невинною интонацией, – какой вы решительный!.. Я, впрочем, таких люблю! – усмехнулась она, и 1-рука новой Далилы как бы невольным порывом нежности пробежала по щетине волос Самсоновой головы-1, преклоненной пред нею. Алые губы ее коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно: – Хорошо, я согласна!..

Он вскинул голову вверх, ухватил ее за стан своею огромною рукой, привлек к себе и так и впился губами в ее губы.

Она оттолкнула его, вскрикнула от неожиданности и гнева:

– Мужик! – вырвалось у нее…

Но тотчас же, сдержавшись:

– Хоть бы позволения попросил сначала! – примолвила она мягко, с капризною ноткой в голосе, давая этим оброненному ею жесткому слову значение шутки.

Он между тем вскочил на ноги, ударил себя ладонью по широкой груди:

– Эх вы, кисейная барышня, мужики-то получше ваших бояр умеют любить!..

– Это я вижу, – сказала она, и Пров Ефремович мгновенно, как лед под лучами весеннего полудня, растаял и расплылся весь пред тою неотразимою улыбкой, с которою она теперь взглянула на него:

– Нет у меня противу вас ни воли, ни рассудка, вот что я вам скажу-с, – проговорил он страстно и досадливо, – в бечевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда уж я, кажись, на мягкую пряжу не похож! – рассмеялся он громко своему сравнению. – Так уж вы меня, барышня, поберегите сами немножко!

– A вот вы сядьте тут, против меня, – что это у вас за привычка вечно на ногах торчать, точно башня какая-то, затылок заболит глядеть на вас снизу! Садитесь и поговорим толком…

– Сел-с! – возгласил он с веселою покорностью, опускаясь на стул прямо против ее кресла и укладывая каждую из рук своих на каждое из своих колен.

Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:

– Вы вот сказали: «чрез три дня», и я согласилась. Но разве это можно?

– Почему не можно?

– Нужны формальности…

– Это точно, коли у кого в кармане грош. A если деньги, так всю эту формальность не то в три дня, в три часа обделать можно.

– Положим… Но мне, например, посаженые отец и мать нужны, шафер…

– Вопрос, действительно!..

Он качнул головой:

– Вы как желаете, чтобы пофорсистее было или попроще?

Она невольно поморщилась:

– Что это за выражение «пофорсистее», и для чего вы меня спрашиваете?

– За выражение извините, действительно мужицкое, другой раз не скажу. A спрашиваю потому, что если с шиком справлять свадьбу, так вам Бориса Васильевича Троекурова с супругой в посаженые пригласить надобно: первые лица по здешнему месту.

– Никаких Троекуровых и никакого шика, – пылко возразила она, – и никого на свадьбе, кроме необходимых лиц.

– Сам я так полагал… особенно ввиду того, что только что, вот скажут, отца похоронили… Хорошо-с, – перебил он себя, – в таком случае Николая Ивановича Фирсова, доктора, просите с супругой: люди подходящие, простые…

– Пожалуй, – молвила Антонина с легкой гримасой.

– Ail right! Ну-с, a теперь насчет шафера… Имеете кого в примете?

Словно какая-то змейка пробежала у нее в глазах; она прищурилась, прикусила губы и чуть-чуть повела головой:

– Есть.

– Кто таков?

– Юшков, Григорий Павлович; вы его знаете?

– Предводителя старика сын, земец наш? Знаю! Что же, малый отличный.

– Вы находите? – сказала она насмешливо.

– Чего ж не находить! Про него худа не слышно. Председателем в управу думаем его даже выбрать.

Антонина Дмитриевна закачала головой.

– Только он не пойдет, – сказала она.

– Куда это: в председатели управы?

– Нет, ко мне в шафера.

– Во! Почему так?

– Потому, что я выхожу за вас.

– За «мужика»!

У Сусальцева глаза засверкали.

Она лукаво значительным взглядом глянула на него:

– Если бы вы даже были великий князь, – все равно.

Он понял и широко, добродушно осклабился:

– Ривал, значит, мне был! Что ж, губа-то у него не дура, сказать по правде…

Он наклонился, протягивая руку к ее руке:

– Позволения прошу, – подчеркнул он со смехом.

Она милостиво поднесла ему теперь сама эту руку свою под губы. Он с преувеличенною почтительностью приложился к ней и, удерживая ее в своей:

– А дозволено будет спросить, – молвил он со внутреннею тревогой, которую она тотчас же угадала под его веселым тоном, – почему у вас с этим самым Григорием Павловичем Юшковым дело не вышло?

– То есть, почему я не вышла за него замуж?

– Вы сказали, красавица моя!