Империя страха [Империя вампиров]

3

Бодрствование пришло в его сны постепенно.

Сначала он забывал события, как только засыпал, но со временем сознание окрепло и стало воспринимать внешний мир. Ноэл выполз из адской ямы, куда его затащили серебряная смерть и ее демон уруба.

Память восстановилась, поначалу смутно и отрывочно. Ощущение пищи и воды во рту перемежалось с какофонией обрывков разговоров. Он знал, Кантибх часто приходил к нему, иногда со старым черным вампиром Аедой – Они-Шанго, говорившим с ним на уруба. Знал, что много времени болел, иногда был в лихорадке. Иногда бредил и бормотал, отвечая на вопросы, стараясь высказать свои мысли и идеи, как будто это был яд, накопленный за многие годы, когда как неверующий он отказывался от исповеди и причащения.

Случалось, смотрел на свое обнаженное тело, почти полностью покрытое черным пятном, имевшим вид гигантского кровоподтека. Когда мысли опять стали связными, Ноэл спрашивал себя, какое пламя сделало его пепельным, будто адский огонь превратил его в золу. Было ли это судьбой для грешников и неверующих? Отражался ли на плоти распад души? Не поэтому ли Бог допустил Шигиди и его племя в человеческую душу?

Живое «я» опять стало царствовать над его чувствами и памятью, но эта победа была не легкой и не осталась без последствий. Восстановившееся сознание принялось за то, что освободило сны, но Ноэл не мог не признать, что изменился, и не был уверен, в лучшую или худшую сторону.

Из всего потока бреда душа спасла цепочку событий, память сберегла одно лицо: лицо женщины Береники.

Когда здоровье вернулось, он знал, что любовь из снов перебросила мостик к реальности. Береника действительно приходила к нему, как и допрашивающие, и она спала с ним.

Он не мог сказать, когда это случалось на самом деле, и когда в вымыслах, но знал, что в желании и нежности между иллюзией и реальностью почти не было границы. Возможно, страсть была истинной встречей внутреннего и внешнего мира, достаточно сильной, чтобы соединить сон и явь, ночь и свет, рай и ад, бесплодие и потенцию, вампира и обычного человека.

Он думал, что у Береники могли быть любовники за семнадцать веков до его рождения и ее чувства настигли его через большой промежуток человеческой истории. Она тесно связала его со всей сложной схемой человеческих поступков, лежащих в тени истории. Ноэл чувствовал, что в первый раз, когда совершенно сознательно любил ее, он обнимает Божественное сердце и воспринимает свою часть дыхания жизни, даже если она слишком мала, чтобы спасти от боли и смерти.

Он предположил, что Береника много говорила с ним, несмотря на его бред, рассказывая о своей жизни и о столетиях, прожитых ею в Адамаваре. Возможно, она выговаривалась, чтобы излить душу, как и он сам. Когда Ноэл выздоровел и стал осознавать их встречи, она смущалась, воздерживалась от разговоров с ним. И он тоже начал стыдиться ее.

Он знал: Береника пила его кровь, когда он бредил во время любви, это обеспокоило. Странно, но беспокоился не о себе, а о Беренике, ведь пила она зараженную черную кровь из больных вен. Он не раз молчаливо сопротивлялся, когда женщина склонялась над ним, та смущенно отходила, не зная причину тревоги.

Ему привиделось, по меньшей мере, однажды, что она разрезала ему горло ножом, жадно слизывала хлынувшую кровь, но, выздоровев, он понял: это был сон. Береника пила его кровь из порезов на груди, а не на шее, и он ощущал только томное согласие с тем, что она делала.

Ноэл не уловил момента своего возвращения из болота отрывочных воспоминаний к полному сознанию, но один случай запомнил как истинное возобновление жизни с ее проблемами. Это случилось ночью, когда он проснулся от какого-то звука.

Он знал, что лежит на своей кровати, на левом боку, лицом к черной каменной стене. Ощущал одеяло, согревающее тело, матрац, и вдруг по затылку пробежал сквозняк. За спиной, в комнате, что-то двигалось.

Какое-то время лежал, прислушиваясь. Звуки создавали впечатление, как будто по полу тащили тело, тяжело и отрывисто дыша.

После безуспешной попытки он наконец повернулся и спросил, удивляясь немного своему голосу:

– Кто здесь?

Раздался короткий тревожный крик:

– Кордери? Мастер Кордери? Это в самом деле ты?

Голос был едва узнаваем, но слова сказали больше, чем звук.

– Лангуасс? – Ноэл попытался сесть и понял, что опять чувствует свое тело, может управлять любой мышцей.

– Слава Богу! – воскликнул пират, чуть не плача. – Кордери, я был в аду! Я горел, дружище Ноэл, и черти мучили меня!

– Да, – сказал Ноэл, больше озабоченный своими ощущениями, чем приходом посетителя. – Я сам был там и только теперь уверился, что меня там нет.

Он вглядывался в темноту, желая рассмотреть лицо пирата. Ночь была светлой, сквозь прямоугольник окна виднелись звезды. Их свет не был ярким, но позволял видеть. Когда протянутая рука коснулась лица Ноэла и перешла к плечу, он различил неясную тень. Голова была внизу, рука поднята вверх, Ноэл понял, что Лангуасс полз по полу не в состоянии идти.

– Помоги мне, – попросил Лангуасс. – Ради Бога, помоги.

Ноэл не представлял себе, как помочь, но Лангуасс схватил его правую руку, и он перехватил ее левой, поддержал.

– Спокойно, парень, – проговорил он. – Ты вернулся из ада, куда тебя унесли сны. Ты в мире опять, и серебряная болезнь уходит из усталых мышц. Мы побелеем, как кость, раньше чем сообразим об этом.

– Если я теперь не в аду, – сказал пират, – тогда наверняка оттуда недавно пришел, если усну, опять окажусь там. – Казалось, он не доверял словам Ноэла.

– Этот ад внутри нас.

– Мы болели, парень, и это все. Серебряная смерть угостила нас страхом перед будущим. – Ноэл вспомнил, что Лангуасс заболел до того, как черные пятна появились на его коже. Пират ходил тогда целый день, демонстрируя силу, храбрость, сопротивляясь истощению, истекая потом в полубреду. Понял, что Лангуасс мог не помнить об Эгунгуне и о своей попытке убить поднявшегося мертвеца. Мог даже не знать, что они в Адамаваре.

– Они расспрашивали тебя? – спросил Ноэл.

– Адовы дети мучили меня, – пожаловался Лангуасс, – на проклятом языке, который я забыл.

Лангуасс в юности был образованным человеком, видимо, изучал латынь, но это было давно. Пират знал всего несколько слов на уруба. Что бы ни узнали элеми от Квинтуса и самого Кордери, они вынуждены были довольствоваться меньшим в случае Лангуасса.

– Где мы? – прошептал пират.

– В цитадели, в Адамаваре, – сказал Ноэл. – Дворец вампиров. Ты видел перса, называющего себя Кантибх, или женщину, Беренику, в чьем доме мы находимся?

– Кордери, – шэпотом ответил Лангуасс, – я не знаю, что видел и что со мной сделали. Пока не нашел тебя, я бы поклялся, что был во дворце Вельзевула в городе Дис, где его сатанинское величество сыграло дурную шутку с моей душой и телом, и поклялся бы отказаться от всего мною сделанного и сознаться во всех своих грехах. Попросил бы прощения у самого Ричарда, если бы он пришел как благородный рыцарь, каким прикидывается, чтобы избавить меня от этой напасти!

– Тише, – мягко сказал Ноэл. – Если бы Квинтус был здесь, он бы отпустил твои прегрешения, услышав твою исповедь, но я только Ноэл Кордери, который не может прощать все грехи и не будет просить раскаяться во вражде к Ричарду Львиное Сердце, Галльской империи. Хотелось бы зажечь здесь лампу или свечу.

– О нет! – Лангуасс всхлипнул. – Я не тот, кем был, тебе не понравится смотреть на меня. Если я не мертв, Кордери, то покрыт черной проказой и более противен для глаза, чем верный Селим.

– Не думаю, – успокоил его Ноэл. – Я тоже был в них, и все прошло. Как я тебе сказал, чистота вернется к коже, хотя может не возвратиться к нашим бессмертным душам. Ад не может нас удерживать, и однажды мы сможем получить дыхание жизни.

– Мой Бог, – простонал Лангуасс. – Ты не… ты не можешь. О, какая связь между такими, как я, и наказующим Богом? Проклятие Богу и его трудам! Но ты должен простить меня, Кордери, простить меня за все то, что я…

Ноэл не хотел слушать дальше, ему не нравилось, что Лангуасс сначала проклинает Господа, а потом просит прощения. Но пират не смог закончить фразу, закашлялся и опустился на пол.

Послышались еще звуки, Ноэл понял, в комнату вошли люди. Лангуасс ослабил хватку, и Ноэл освободил свою руку.

Пламя свечи осветило каменные стены, две большие черные тени появились у кровати. Пламя приблизилось, и Ноэл узнал перса Кантибха.

Лангуасс с трудом поднял голову, повернул лицо к свету. Он казался жуткой карикатурой человека, с лицом, покрытым серыми пятнами, черными губами, глазами лунатика. Ноэлу казалось, что он стал похож на поднявшегося мертвеца в пятнистой маске, искупающего нападение на Эгунгуна.

– Это Сатана! – простонал Лангуасс. – О Кордери!..

Он повернулся к Ноэлу, глядя ему в глаза.

Ноэл смотрел на перепуганного пирата, и образ Эгунгуна растаял. Черты лица в серых пятнах утратили символичность неземного мира и выражали просто страх, отчаяние. Ноэл видел, что кисти и предплечья Лангуасса почернели от серебряной смерти, но их обычный цвет восстанавливается. Болезнь казалась отступающей тенью, а не всепоглощающей опухолью.

– Это не черт, – сказал Ноэл громче, чтобы пират услышал. – Это только человек. Вампир, но человек.

Раньше он никогда не видел Лангуасса в таком состоянии, лишенным злости, жестокости, высокомерия.

Но он был человеком большого мужества, несмотря на свои пороки. Ноэл, хотя и не сообщил об этом вслух, простил Лангуассу то, за что раньше ненавидел.

Лангуасс понял что-то, его лицо прояснилось, он попытался улыбнуться.

– Как, Кордери, – прошептал он. – Это только ты. Я спал, дружище Ноэл… спал.

Черные слуги осторожно подняли пирата, Ноэл постарался помочь им.

– Лангуасс, – сказал он, – мы в Адамаваре. Не могу сказать, гости мы или пленники, но нас не хотят погубить. Иди с ними, я приду к тебе, как только смогу.

Сказав, подумал, может ли обещать это. Откуда ему знать о намерениях Кантибха теперь, когда старейшинам Адамавары известно рассказанное Квинтусом и им самим? Что случится завтра? Долгожданный ли он гость или выжатый ненужный плод?

– Это болезнь, – сказал Лангуасс, как бы закрепляя новость в памяти. Затем засмеялся слабым, тонким смехом, но все же смехом. – В аду есть микроскопы? Спросил и опять ушел в себя, опускаясь на руки державших его людей в белом. Они без труда подхватили его почти невесомое тело и унесли.

Кантибх вышел вслед, не закрыв дверь. Вошла Береника, неся свечу, посмотрела на Ноэла. Она ничего не сказала, выражение ее глаз было странным, будто мысли улетели далеко, в мир снов, не находя обратного пути.

Ноэл не в первый раз смотрел на нее рассудочно, оценивая ее красоту, но раньше он делал это под влиянием страсти и видел в ней только предмет желания. Сейчас между ними была дистанция. Она не была ни на йоту менее красивой, с совершенной кожей, полными губами, слегка приоткрывающими чистые белые зубы, светлокаштановыми волосами, каких он никогда не видел. Она была настолько красива, что перехватывало дыхание. Но сейчас он видел то, чего раньше не замечал, – она смотрела на него совсем иначе, без нежности и восхищения, жадно.

Ноэл приложил руку к голове, как бы измеряя температуру. Голова кружилась, видимо, его помощь Лангуассу зашла слишком далеко.

– Оставь меня, прошу, – сказал он. – Я хочу спать…

Вежливо поклонившись, Береника вышла, он вернул ее, попросил оставить свечу в комнате. Она поставила ее на стол, сделанный из ствола дерева.

– Мне скоро станет лучше, – пообещал он. – Очень скоро.

Но когда она ушла и он уснул, ему приснилось, будто вампирша тайком вернулась, легла к нему, разрезала горло, сосала кровь, пока они были вместе, а боль не вытеснила его душу бродить по бесконечным коридорам, плавать в воздухе, как серебряный угорь, устремляясь вперед и вперед, без конца и без начала.

Пока спал, все казалось явью, но когда проснулся, сон, как и все сны, испарился. Он увидел лишь серые стены комнаты и голубое покрывало неба за окном.

4

Солнце уже было высоко в небе, и Ноэл радовался чувству покоя, которого уже давно не испытывал.

Откинув одеяло в сторону, он сел, чтобы осмотреть тело. Пятна на руках исчезли, обычный цвет кожи почти восстановился, хотя стал более бледным из-за отсутствия загара. Осмотрев ноги, нашел их темнее обычного, чувствительность стоп и коленей была меньше. Конечности стали тоньше, слабее.

Обнаружив, что с небольшим усилием может встать, он с трудом доковылял до ниши. Затем стал разыскивать одежду, оказалось, ее унесли, хотя другие вещи были рядом с кроватью. Опять сел, вновь почувствовав слабость.

Позже сел за завтрак, состоящий из холодной каши и фруктов, попросил одного из чернокожих, подавших еду, принести его одежду. Слуга не понял слов, но жесты помогли, и платье принесли вместе с водой для умывания.

Когда солнце было в зените, пришел Кантибх, без Береники, но с двумя старыми вампирами по имени Аеда и Няня. Аеда был Они-Шанго, которого Ноэл видел несколько раз, но не помнил, при каких обстоятельствах.

– Ты достаточно здоров для разговора с нами? – спросил Кантибх на латыни.

Ноэл вспомнил, что они задавали много вопросов, когда он еще не был достаточно здоров для связных ответов, и сказал им об этом.

– Верно, – подтвердил Кантибх, присаживаясь на циновку рядом с элеми. – Мы выяснили многое из того, о чем просили старейшины. Но многое ты не мог сказать в прежнем состоянии. Мы бы послушали более обоснованные доказательства, которые можно привести только будучи спокойным.

– Мы пленники здесь? – бросил Ноэл.

– Вы, конечно, пленники обстоятельств, – ровно ответил Кантибх. – Вы не достигнете Баучи, пока сезон дождей не будет в разгаре.

Ноэл посмотрел на него с подозрением:

– Сезон дождей! Сезон дождей не начнется раньше апреля.

– По вашему календарю, – спокойно сказал Кантибх, – это май. Вы находитесь в Адамаваре сто сорок дней.

Ноэл пытался скрыть свое изумление, но Кантибх рассчитывал на эффект своих слов. Он добавил:

– Серебряная смерть приводит к особому сну – не к тому, в который впадают элеми, когда дыхание жизни в них слабеет. Вы серьезно болели.

Ноэл вспомнил, как мкумкве подобрали рухнувшего Лангуасса, опять посмотрел на свои тонкие руки. Это не было потерей дней, но он представить не мог, что потеряны месяцы. Во время сна угасла связь со временем, телом и душой.

– Зачем вы привели нас сюда? – спокойно спросил Ноэл.

– Это вы хотели прийти, – поправил Кантибх. – Без Гендва вы бы погибли в пути. Элеми помогли вам, потому что хотели знать, какие люди вырастают в большом мире. Квинтус, которого туземцы называют белым бабалаво, был представлен старейшинам как человек, могущий рассказать о мудрости мира, его истории, и Экеи распорядился, чтобы ему облегчили путь.

– И что теперь будет с нами? – настаивал Ноэл. – Мы вольны идти в Адамаваре куда захотим? Мы можем уйти, если этого пожелаем?

– В Адамаваре все свободны, – спокойно ответил Кантибх. – Здесь боги близки к земле и бессмертные идут рядом с поднявшимися мертвецами. Немногие покидают Адамавару, потому что на земле нет другого места, где предпочел бы находиться человек.

– Но некоторые ушли отсюда, не так ли? – резко спросил Ноэл, которому не понравилось обхождение с ним, когда он бредил. – Айтигу, принесшие дыхание жизни в Валахию и Галлию, не хотели оставаться с поднявшимися мертвецами, богами племен уруба и мкумкве.

Кантибх улыбнулся:

– Это были несдержанные люди. Они не обладали даром терпения и счастьем истинной мудрости.

Ноэл посмотрел на Аеду, чьи карие глаза внимательно следили за ним, вычисляя степень терпения и мудрости в сердце Ноэла после возвращения из пустоты, куда его ввергла серебряная смерть. Кордери знал, как сложно получить ответ на прямой вопрос, если африканец не хотел его давать. Они не скажут о своих намерениях. Скорее всего, смертный приговор Эгунгуна все еще висел над ним, хотя Лангуасс добился отсрочки исполнения. Ноэл решил, что должен спросить иначе, добиться цели: понять Адамавару и дыхание жизни.

– Итак, Адамавара – это Эдем, откуда вышли вампиры, – сказал он. – Но откуда пришел Адам вампиров? Когда и как были побеждены боль, смерть?

– Арокины говорят нам, что на этих холмах и до элеми жили люди, – сказал Кантибх на уруба. – Это были предки мкумкве, еахра, уруба, джавара, ибо, эдау и других бесчисленных племен. Олорун приказал Шанго поразить Землю громом, послал Шигиди тревожить сны людей, пока священники не поймут, какую жертву надо принести. Затем Олорун поделился со священниками своим сердцем, так что дыхание жизни вошло в них и они стали элеми. Те основали Огбоне, сообщество людей, и послали их в леса, на поля служить хранителями племен.

Ноэл внимательно слушал перса. Это была история, рассказанная Нтикимой, как будто каждую фразу передавали с незапамятных времен без всяких изменений и рассказ стал вещью в себе, отделенной от рассказчика.

– Как давно это случилось? – спросил он.

– В начале, – ответил человек в тюрбане.

– И как делают из обычных людей элеми? – опять задал вопрос Ноэл, не надеясь на ответ. – Как их превращают в айтигу?

– Создание сердца Олоруна – величайшая тайна, – сказал Кантибх. – Ее не раскрывают даже элеми, пока они не присоединятся к Экеи в Илетигу. Но в Адамаваре все свободны и могут видеть богов. Людям всех племен позволяется принимать участие в Ого-Эйодуне и наблюдать достоинства элеми, включая племена белых. Если хочешь, можешь пойти в Илетигу хоть завтра – это закон. Но тайну сердца Олоруна знать нельзя: это навсегда запрещено тебе.

Ноэл не спрашивал о значении Ого-Эйодуна, о котором слышал раньше. Эйодун – сезон крови – название, которое уруба давали всем самым важным жертвоприношениям. «Ого» обычно называли узловатую палку или пенис. Ноэл видел изуродованные половые органы элеми Гендва и органы сахра, знал о части ритуала превращения в элеми. Ого-Эйодун был следующим этапом икеики, шабашем африканских вампиров. Пока Кордери знал только это. Что бы перечисленное ни значило для старейшин, это было не самым важным в превращении человека в вампира. Хотя Ноэл не видел Кантибха обнаженным, он предполагал, что смысл незавершенности айтигу заключался в целостности члена. Айтигу не прошел Ого-Эйодун, но был защищен от боли и смерти. Значит, людей оберегало от боли и отодвигало их смерть сердце Олоруна.

– Какое лекарство превращает в айтигу? – спросил Ноэл. – Вы больше его не делаете, чтобы спасти от серебряной смерти?

Он впервые увидел испуг Кантибха, заметил даже удивление важных черных вампиров, сидящих рядом.

Перс взглянул на дверь, видимо, вспомнив о Беренике:

– Эту тайну давно похоронили. Айтигу, предки вашего Аттилы, выдали тайну, доверенную им. У них не хватило мудрости, потому что они были незаконченными. Экеи приказал тайну забыть, и Арокины среди старейшин стерли ее из памяти.

– Но ее не забыли в Европе, – сухо заметил Ноэл.

– Она похоронена, – повторил Кантибх, – ушла из мира навсегда.

Своей неловкой настойчивостью перс сказал Ноэлу самое важное. Сказал, что создание европейских вампиров могло проходить иначе, чем создание их предков в Адамаваре. Если это так, думал он, не все способы создания вампиров известны в Европе. Возможно, – так ли это? – что старейшины Адамавары не совсем понимали создание вампиров Аттилой.

– Возможно, это так, – сказал Ноэл неискренне, ласковым голосом. – Но если сюда придут армии с пушками для захвата Адамавары, они захотят обнаружить тайну.

Он знал, что сказанное может оказаться глупостью, но не мог устоять перед соблазном. Эти люди расспрашивали его, бессильного, на протяжении более чем ста дней, и только небо знает, что он мог наговорить. Хотелось теперь немного смутить их.

Трое сидящих отреагировали довольно спокойно.

– Какую армию ты имеешь в виду? – холодно спросил Кантибх.

– Не знаю, – резко ответил Ноэл. – Но ты должен знать от меня и Квинтуса, что это только вопрос времени. Это могут быть фулбаи или другие черные туземцы, или магометане из арабских стран, или белые из Галлии; но в конце концов они придут. Так приходили многие другие, не так ли? Однажды придут завоеватели с машинами смерти посильнее, чем у туземцев. Я думаю, ты знаешь, как ашанти и эдау любят ружья. Как ты считаешь, когда бенинский оба и его солдаты решат больше не подчиняться власти Огбоне?

– Там, где Огбоне, – сказал элеми по имени Аеда голосом тихим, как шуршание листьев, – там воля Олоруна. Магометане могут пересечь пустыню, но не могут пройти принадлежащие Эгунгуну леса. Никто не может. Сердце Олоруна и дыхание жизни – наши. Если сомневаешься, ты не мудр.

– Серебряная смерть не грозит вампирам, – продолжал Ноэл. – Возможно, фулбаи и магометане не могут пройти лес, но легион рыцарей-вампиров – это другая армия. Однажды придет армия айтигу.

– Армия айтигу не может идти без крови, – сказал Кантибх, как бы подводя черту, но Аеда поднял руку, прося тишины.