Любовь твоя стала ядом

От автора

Дорогой читатель!

Если ты тонкой душевной организации, а твое представление о любви связано лишь со светлыми и добрыми чувствами, – настоятельно рекомендую отложить эту книгу. Здесь нет розовых пони и чудесных сказок.

Но если ты готов заглянуть за завесу привычного и увидеть любовь во всей ее противоречивой, подчас темной и всепоглощающей сущности – добро пожаловать. В мир, где чувства становятся испытанием, а страсть граничит с одержимостью. Где влечение переплетается с ненавистью, а границы между желанием, болью и исцелением стираются.

Приготовься к запутанным отношениям, токсичным связям, сложным моральным выборам и откровенным сценам, в которых герои теряют самих себя, чтобы найти что-то настоящее.

Действие романа происходит в вымышленной стране и городе. Национальность и этническая принадлежность героев намеренно не указаны, чтобы избежать культурных стереотипов и позволить читателю сосредоточиться на универсальной природе их чувств, страстей и конфликтов.

Ты все еще здесь? Тогда переверни страницу.

Твое путешествие начинается.

Пролог.

Я сижу у печки и разглядываю танцующие языки пламени. Протягиваю руки вперед, пытаясь согреться. Целый день дедушка колол дрова, а я носила их из сада в сарай и аккуратно складывала.

В маленькую тесную комнату, в которой мы все уживаемся в холодное время года, входит бабушка. Она что-то ворчит себе под нос. Я настолько привыкла, что уже не обращаю внимание на ее слова. Ей никогда не нужна веская причина для недовольства – достаточно моего появления на свет.

– Диана! Где ты опять витаешь? Как не от мира сего, честное слово.

– Что такое, бабуль? – Устало поднимаю на нее глаза.

Подставляю руки ближе к огню. Я продрогла настолько сильно, что тепло никак не проникает в тело. Вот если бы у меня были перчатки… 

– От матери твоей, говорю, ни слуха, ни духа. Обещала еще на прошлой неделе приехать! Где ее черти носят?

– Приедет, бабуль, – смиренно отвечаю я. – С работы, наверное, не отпускают…

Мама – единственный человек, дарящий мне тепло и заботу. Она может не появляться неделями и месяцами, я давно смирилась с этим, но не переставала ждать ее. Когда мама приезжала в последний раз – пообещала, что заберет меня жить в город после того, как я окончу школу.

Она выглядела счастливой как никогда. Даже бабушка заметила и попыталась выведать, не появился ли у нее кто. Не при мне, конечно. Это я услышала случайно.

– Приехать-то приедет! Только скорее бы, денег совсем не осталось, – продолжает бабушка ворчать. – Давай вставай, девочка, хватит штаны просиживать! Ставь на огонь суп да чай. Дед скоро придет.

Я поднимаюсь, морща нос. Стоит только вспомнить вчерашний суп, как мне становится плохо. В нем макароны так разбухли… 

Не успеваю пройти и пары шагов, как слышу шум и громкие крики, доносящиеся со двора. Вопросительно смотрю на бабушку, которая резко замолкает и вслушивается в голоса.

– Ох, не к добру это, Диана… Не к добру…

– Я посмотрю, что там, – бросаю ей и выбегаю на улицу.

Первое, что замечаю – огромная машина, похожая на трактор. Свет ее фонарей слепит, и мне приходится зажмуриться. Она громко кряхтит.

Мне страшно. Хочу зажать уши руками, чтобы не слышать этого жуткого звука. Я прячусь в тени, осматриваясь вокруг. Недалеко от меня стоит какая-то женщина.

– Убирайтесь! Убирайтесь вон с моей земли! – злобно кричит она дедушке.

Его морщинистое лицо искажено страхом. Он стоит перед ней с опущенной головой и нервно сжимает в руках свою шапку.

Я узнаю в женщине – Амалию Малик, хозяйку особняка, в который мы ходили убираться с мамой. Она выглядит так же эффектно, как и в нашу первую встречу. На ней красное длинное пальто и черный берет.

– Что случилось, Амалия? – раздается звенящий голос бабушки. Опираясь на трость, она двигается в сторону женщины. – Ты с ума сошла? Что за представление? Почему ты кричишь на Назима?

Поджав губы и наградив бабушку надменным взглядом, Амалия не удостаивает ее ответом. Она разворачивается в сторону громоздкой машины и, шагая на высоких каблуках, дает указание водителю:

– В доме больше никого нет. Сносите чертову хижину! Сравняйте ее с землей, чтобы и камня не осталось от этого убожества!

Машина кряхтит еще громче, чем раньше, и подъезжает к нашему дому. Из моей груди вырывается испуганный крик. Я бросаюсь вперед и преграждаю дорогу восседающему в кабинке водителю.

– Что вы делаете?! Остановитесь! – кричу, жестикулируя. Я не вижу лица мужчины, яркие фары слепят глаза. – Остановитесь! Пожалуйста!

Я не могу позволить снести наш дом. Мы останемся на улице. Денег не хватает даже на продукты. 

– Прекратите! Прошу вас, – продолжаю отчаянно кричать.

Внезапно чьи-то сильные руки хватают меня сзади и оттаскивают в сторону, освобождая путь машине.

– Успокойся! – кто-то угрожающе шипит мне на ухо. – Попробуй только рыпнуться!

– Нет! Нет… Как же так…

Я беспомощно бьюсь в кольце чужих рук. Они сдавливают мою талию, словно питон, удерживающий жертву.

– Отпустите! Мне нужно остановить их! Мне нужно помешать… – продолжаю жалкие попытки освободиться, будто испуганный дикий зверек.

Грозная машина приближается к дому и наносит первый сокрушительный удар своим ковшом. Мое тело содрогается так, словно я оказалась на месте разлетевшейся в стороны крыши.

– Не-е-е-ет! – вырывается из горла.

Мой душераздирающий крик смешивается с карканьем воронов, взлетающих с ближайших деревьев, и бабушкиным плачем. Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Ее лицо залито слезами, трость валяется на земле.

Бабушка бьет себя по ногам, беспомощно наблюдая, как трактор сносит дом. Дедушка неподвижно стоит рядом с ней. Его взгляд остекленевший, неживой.

Раздается грохот – крыша проседает, рухнув на землю. В воздухе поднимается толстый слой пыли. Она проникает в мой рот и нос, оседает в горле и легких.

– Что… Что вы наделали… – произношу, кашляя и задыхаясь. – Там наша одежда… В-все наши вещи! Позвольте забрать хотя бы их, – бормочу в отчаянии.

Я дергаюсь, вновь пытаясь вырваться из капкана. Но тело вплотную прижато к чьей-то каменной груди. У меня не получается даже обернуться, чтобы узнать, кто этот человек. Машина продолжает орудовать, разламывая стены под мои истошные крики.

Я ищу глазами женщину, учинившую этот хаос. Амалия Малик стоит и наблюдает со злорадной ухмылкой, как рушатся стены дома. Ее красивое лицо выглядит безобразно и зловеще.

Что мы ей сделали? Почему она так поступает? 

Происходящее кажется мне нереальным. Дурной, кошмарный сон… Я скоро проснусь! Проснусь и все закончится… Невольно зажмуриваюсь, но когда открываю глаза – вижу, что от нашего дома ничего не осталось.

Обломки и руины… Мама сойдет с ума, когда приедет и узнает, что произошло… Если бы она была здесь, то не позволила бы этому случиться! Нашла бы способ остановить их…  

– Мамочка… Мама… – вырывается из моих потрескавшихся от криков губ.

Удерживающий меня человек резко ослабляет хватку. От неожиданности я падаю и ударяюсь о землю. Оборачиваюсь, превозмогая боль, и сквозь пелену слез смотрю на своего пленителя…

Застываю в ужасе, когда узнаю одного из близнецов, которых я встретила несколько лет назад. Он изменился – стал выше, шире в плечах. Одет во все черное, а в его взгляде, направленном на меня, читается ненависть и отвращение.

– Почему? – мне едва удается разлепить онемевшие губы.

Растерянно бегаю глазами по его лицу, пытаясь найти ответ. Слышу, как бабушка, причитая, проходит мимо меня в сторону дома. Вернее, к тому, что от него осталось…

Парень брезгливо усмехается и приседает на корточки рядом со мной. Словно я грязь под его ногами… 

– За что? Почему вы так поступили с нами? – спрашиваю, когда наши взгляды вновь схлестываются.

Он заносит руку и, цепляясь пальцами за мои скулы, заставляет приблизиться.

– Твоя мать была шлюхой моего отца, вот почему! – с отвращением выплевывает парень. – Они попали в аварию и разбились.

Мои глаза расширяются, сердце сжимается в горошину.

– Нет. Нет. – Я не могу даже покачать головой в знак протеста, настолько сильно он сдавливает мое лицо. – Ты врешь! Ты все врешь… Что с моей мамой? Что с ней?!

Меня будто толкнули в ледяную прорубь, и я стремительно приближаюсь ко дну. Тону в отчаянии и страхе. Начинаю задыхаться, кожа покрывается ледяной коркой… Теперь пальцы, что с силой впиваются в мои скулы, кажутся обжигающе–горячими.

– Они оба погибли. Во всем виновата твоя продажная мамаша! Если бы она не имела привычки отсасывать в машине, этого бы не произошло! – Его слова как кислота разъедают мои нервы.

Я закрываю глаза. Мне еще никогда не доводилось слышать таких грязных слов. Тошнота и горечь подступают к горлу. Хочется кричать, что это ложь. Но голосовые связки не подчиняются.

 Мама, мама, мама, мама, мама…

– Убирайтесь с нашей земли! Катитесь отсюда как можно дальше! И если я еще раз встречу кого-то из вас, то обещаю… – он останавливается, будто что-то мешает ему договорить, и с ненавистью смотрит прямо на меня.

– Моя мама не могла умереть… Она не могла… – бормочу бессвязно, словно не замечая его угроз. – Ты врешь… Зачем? Зачем ты врешь?

Его хватка ослабевает, губы искажаются в кривой улыбке. Я стараюсь сдержать слезы, обжигающие глазницы, но одна из них прорывается и скользит по лицу. Парень проводит большим пальцем по моей скуле, ловит прозрачную каплю и беспощадно размазывает ее по щеке.

– Уверен, когда ты вырастешь – станешь такой же шлюшкой и подстилкой, как твоя мать, – снова стискивая пальцами мои скулы и наклонившись ближе, произносит он жестко. – Блядство у тебя в крови.

Парень резко отстраняется и отталкивает меня с такой силой, что я падаю на землю спиной. Он выпрямляется и демонстративно перешагивает через меня.

– У вас есть пара часов. Чтобы к утру и духа вашего здесь не было!

Я ошарашенно смотрю на его удаляющуюся спину. Слезы от обиды и унижения застилают глаза и льются по щекам, как проливной дождь. Злюсь на себя за то, что не в силах дать отпор. Постоять за родных людей… За маму.

Смахиваю влагу с лица и, собравшись, встаю на ноги. Иду вслед за парнем, намереваясь узнать побольше о том, что произошло. Он подходит к Амалии Малик и уводит ее к машине, припаркованной у разрушенной калитки.

Я хочу броситься к ним – не могу позволить этим людям так просто уехать. Пусть расскажут, где моя мама! Где мне искать ее? Если она действительно умерла, нам нужно забрать тело… Нужно похоронить маму… 

Собственные мысли вызывают волну ужаса и паники. Как я могла подумать, что мама умерла? 

– Постойте! – Я прибавляю шагу, несмотря на боль и жжение в ногах. Опускаю глаза и вижу порванные на коленях джинсы и кровоточащие ссадины. – Постойте! Где моя мама? Где она?!

Но меня не слышат или делают вид. Я упрямо иду за ними, но застываю, когда вижу, как парень помогает Амалии Малик сесть в машину. Затем замечаю второго близнеца, сидящего на капоте автомобиля. Его взгляд ничего не выражает. Словно происходящее – обычное дело и вовсе его не касается.

Он внимательно наблюдает за мной до тех пор, пока к нему не подходит близнец. Они о чем-то переговариваются, но разделяющее нас расстояние мешает услышать их. Я не осмеливаюсь подойти ближе. Парень, сидевший на капоте, приподнимается.

Близнецы стоят и смотрят в мою сторону, затем на разрушенный дом позади меня. Я сжимаю руки в кулаки. Впервые в жизни из нутра поднимается незнакомое мне ранее чувство… Всепоглощающая и жгучая ненависть к близнецам.

Только я не знаю, кого из них ненавижу сильнее. Того, кто бросил мне в лицо грязные слова и отшвырнул на землю, словно сломанную куклу… Или того, кто равнодушно наблюдал все это время за происходящим?

– Ненавижу вас! – не сдержавшись, выкрикиваю от всего сердца. – Ненавижу!

Глава 1

– Можно открыть окно? – мой голос звучит резче, чем хотелось бы.

Водитель – мужчина с обветренным лицом и усталыми глазами – бросает на меня в зеркало короткий, оценивающий взгляд. Кажется, секунду он раздумывает, а потом просто кивает, сдержанно и почти незаметно. Наверное, редко у него спрашивают разрешения на такие пустяки.

Я нажимаю кнопку. Стекло с тихим шипением уходит вниз, сдаваясь потоку воздуха, ждущему снаружи. В салон врывается свежий, упругий ветер, пахнущий утром и дорогой. Он проскальзывает в мои каштановые волосы, растрепывает их и хлещет по щеке прядью.

Я дома.

Мысль ударяет не в голову, а куда-то под ребра, заставляя сердце сжаться в сладком спазме. Наконец-то.

Высунув руку в звенящий поток, я растопыриваю пальцы. Воздух теплый и плотный, он обтекает ладонь, как жидкий шелк, заигрывает с рукавом. Я закрываю глаза, позволяя улыбке медленно расползаться по лицу. А потом вдыхаю – полной грудью, с жадностью возвращающегося изгнанника.

В нос ударяет сложный, густой коктейль: соленый йодистый шлейф моря, а поверх – терпкая, дурманящая аура специй. Куркума, кардамон, жареный миндаль. Мы, должно быть, проезжаем рядом с базаром. Или, может, это память, дремавшая пять лет в промозглом климате далекой Америки, теперь буйствует, выплескивая накопленные образы и запахи. Кажется, я чувствую не только аромат, но и вкус – сладковатую мякоть инжира, кислинку ежевики, по которым тосковала в стерильных супермаркетах Нью-Йорка.

Машина мчится по трассе, увозя меня из аэропорта вглубь города. Я впитываю взглядом проплывающие пейзажи, и легкое смятение начинает подтачивать первоначальный восторг. Город изменился до неузнаваемости. Выросли новые башни из стекла и бетона, сменились вывески, поток машин стал плотнее и яростнее. Этот огромный, шумный, равнодушный мегаполис… У меня к нему никогда не лежала душа. Здесь нет теплых воспоминаний о детских проказах, меня не ждет шумная родня на пороге отчего дома. Ведь я родилась в далекой провинциальной деревушке, а в столицу попала, оказавшись в приюте. С четырнадцати лет жила на окраине города в закрытой школе-интернате для девочек. Причина моей радости от возвращения кроется в долгожданной встрече с единственной подругой – Лейлой. Мы подружились с ней еще в стенах интерната. Будучи одинокими девочками, нашли друг в друге защиту, тепло и уют. Бывает так: люди не связаны кровными узами, но становятся близки по духу.

– Какой у вас корпус? – грубоватый голос водителя возвращает меня в салон. – Подъезжаем.

– Триста пятнадцатый, – отвечаю я почти машинально, не отрываясь от окна.

Квартал преобразился до полной неузнаваемости. Пять лет назад здесь торчали три серых панельных дома посреди пыльного пустыря. Теперь же вырос целый город в городе – аккуратные жилые башни, яркие витрины кофеен, детские площадки с разноцветными горками. Мое государственное жилье, скромная однокомнатная клетушка, которую я делю с Лейлой, теперь кажется частью совсем иного мира.

Машина мягко останавливается у знакомого подъезда. Поблагодарив водителя и оставив на сиденье купюру, я выскальзываю из старенького «Volkswagen». Воздух здесь пахнет иначе – меньше моря, больше нагретого асфальта и свежеиспеченного хлеба из ближайшей пекарни. Прихватив единственный саквояж – я уезжала с ним же пять лет назад, и все мое американское житье-бытье уместилось в него же – почти бегу к двери. Пальцы сами находят код на панели: мышечная память оказывается крепче всех других.

Внутри пахнет прохладой и чистящим средством. Я проскальзываю мимо дремлющей консьержки и шагаю к лифту.

– Джу обалдеет, – шепчу себе под нос, нажимая кнопку.

Лифт, скрипнув, ползет вверх. Я переминаюсь с ноги на ногу, отслеживая движение стрелки по этажам.

Лейла, она же Джу. При нашем первом знакомстве в приюте она представилась мне Джульеттой. Позже призналась, что на самом деле ее зовут Лейла. С тех пор я зову подругу не только Лейлой, но и Джу, а иногда – Джулейлой.

Я не сообщила ей о своем приезде. Она полагает, что я прилечу лишь через две недели – после того, как получу диплом. Но мне удалось договориться и забрать его раньше. Ждать столько времени только ради торжественной церемонии? В этом для меня не было никакого смысла.

Лифт добирается до этажа с мягким стуком. Тишина в коридоре густая, почти осязаемая. Восемь утра – для Лейлы, закоренелой совы, это глубокая ночь. Я подхожу к двери, зная ее привычки. Простого звонка мало: она может просто зарыться глубже в подушки.

Я прикладываю палец к дверному звонку и, затаив дыхание, нажимаю. Не отпускаю. Где-то внутри квартиры звучит настойчивый, пронзительный трезвон, нарушающий утренний покой. Я представляю, как там, за дверью, Джу морщится во сне, натягивает одеяло на голову, а потом, с проклятьем, начинает осознавать, что этот звук – не сон. Уголки моих губ дергаются в предвкушении.

– Да вашу мать! – минуты через три раздается раздраженный сонный голос Джулейлы. – Какого черта? Вы совсем обнаглели, чертовы попрошайки, не в такую же рань человека будить… Не открою! Никогда больше не подам вам ни копейки. Проваливайте к черту!

– Джу-у, это я, Диана, – давлюсь смехом. – Открывай.

Очевидно, Джу приняла меня за попрошайку. Они вечно ходят по квартирам и просят подаяние. А моя сердобольная подруга редко им отказывает. Когда мы общались в последний раз, она жаловалась, что, кажется, прославилась среди них, и теперь к ее дверям они ходят как на работу. «Мне скоро придется устроиться на вторую работу или самой начинать просить милостыню», – шутила она, не зная, как остановить это паломничество.

Замок щелкает, и дверь резко распахивается. На пороге стоит заспанная Джу с широко раскрытыми от удивления глазами. На ней стильный комплект из шелковой майки и коротких шорт. Копна иссиня-черных волос собрана в хвост, в синих глазах – шок и изумление.

– Ди-Ди! Это ты! Ди-и-и!

Переступив порог, я бросаю сумку на пол и кидаюсь обнимать подругу. Мы визжим и, не выпуская друг друга из объятий, кружимся по маленькой прихожей.

– Боже! Как так? Почему не сообщила, что прилетаешь? Я бы встретила! – ругает она, когда, наобнимавшись, мы проходим в квартиру.

– Я хотела сделать сюрприз, и он удался, судя по тому, что ты приняла меня за бродяжку, – отвечаю подруге, рассматривая интерьер гостиной.

Еще до моего отъезда мы решили жить вместе. Окончив интернат, я получила однокомнатную квартиру, а Джу – комнату в общежитии, где жили в основном мужчины. Поэтому мы стали сдавать ее комнату и жить у меня.

За время моего отсутствия Джу сделала ремонт. Теперь комната выглядит очень красиво и невероятно уютно.

– Да, я думала, это снова попрошайки, – закатывая глаза, отвечает подруга. – Ума не приложу, что с этим делать, хоть переезжай.

– Просто не открывай дверь. Я же говорила, что они побогаче нас с тобой, Джу. Я смотрела документальный фильм про попрошаек – это целый синдикат, бизнес. Если действительно хочешь помочь кому‑то, есть официальные фонды, куда можно перевести деньги. А не так…

– Да, я уже поняла, что облажалась, – говорит она со вздохом. – Но ладно, не будем об этом. Беги в душ, уверена, тебе этого очень хочется после долгого перелета. А я быстренько приготовлю завтрак.

– Очень хочу и душ, и твой фирменный омлет, – бесстыдно подхалимничаю я.

Из нас двоих вкусно готовит только Джу. Ко всему прочему она любит эстетичную подачу блюд. Да и вообще подруга – эстет до мозга костей.

– В ванной есть все необходимое. Чистое полотенце – на полке в шкафу. А в ящике – новая зубная щетка.

– Спасибо, Джу, я найду.

Подруга, сияя от радости, уходит на кухню готовить, а я, открыв сумку, достаю гигиенические принадлежности и комплект домашней одежды.

Стоя под струями воды, чувствую огромное облегчение от того, что, наконец-то, дома. Что долгие тоскливые годы одиночества в чужой стране позади. Теперь я снова рядом с Джу, которая для меня не просто подруга. Она – моя единственная семья, моя поддержка и опора, самый родной и дорогой сердцу человек.

Когда узнала, что придется уехать на учебу так надолго и далеко, я не могла решиться. Но Джу настояла, говорила, что такой шанс выпадает раз в жизни, и мне необходимо им воспользоваться.

Сейчас, оглядываясь назад, я ни о чем не жалею. Теперь я – дипломированный журналист. Найти работу с дипломом одного из самых престижных университетов мира не должно составить труда.

Душ я принимаю быстро и торопливо – хочется скорее вернуться к Джу, наговориться с ней, насмотреться на нее. Выхожу из ванной минут через пятнадцать, переодеваюсь в широкие брюки и футболку, заворачиваю влажные волосы в полотенце и иду на кухню, которая преобразилась так же, как и гостиная: новая мебель в бежевых тонах, овальный столик со стульчиками на троих, вся необходимая техника – недорогая, но практичная. Прозрачные занавески пропускают в комнату мягкий утренний свет.

Я уехала на учебу через полгода после того, как мы с ней въехали в эту квартиру. Она досталась нам абсолютно пустой – лишь голые стены. Ни у Джу, ни у меня не было денег ни на мебель, ни на технику.

Первое время мы спали прямо на полу. Потом стали просматривать объявления и забирать к себе все, что люди отдавали даром. Сейчас квартира полностью обставлена и обустроена – и это целиком заслуга Джу.

После приюта Лейла окончила колледж по направлению парикмахерского искусства и прошла курсы визажа. Сейчас она работает в салоне красоты, но на своих условиях. У нее есть постоянные VIP‑клиенты, и она обслуживает только их. Подруга всегда мечтала стать моделью и предпочитает тратить свободное время на кастинги и пробы. Иногда ей везет – Джу получает работу в качестве модели, участвует в съемках и показах. Но ничего «масштабного», как она сама говорит, среди этих предложений пока не было.

– М‑мм, пахнет божественно, – мурлычу я, водя носом по воздуху.

Подхожу к столику, который Джу уже успела накрыть. На нем – сырные и колбасные нарезки, вареные яйца, омлет, брускетты, фрукты, орехи, варенье и мед.

– Все готово. Что будешь: чай или кофе?

– Что нальешь, – пожимаю плечами, промокая полотенцем волосы. – Ты волшебница, честное слово! Столько всего вкусного – и всего за какие‑то десять минут.

– Прием был бы получше, если бы ты предупредила о прилете. А это ерунда – все готовое, магазинное, – отмахивается Джу, стоя ко мне спиной и разливая по кружкам чай. – Ну, давай рассказывай, как тебе жилось в Нью‑Йорке?

– Ты все и так знаешь, рассказывать особенно нечего, – отвечаю я, вешая полотенце на спинку свободного стула. – Из кампуса я редко выезжала, за все время в городе гуляла раз десять. Сначала было тяжело: мой английский оказался не так хорош, как я думала. Приходилось заниматься круглосуточно, чтобы удержать стипендию. Но через год мне доверили вести сайт нашего факультета и даже платили за это вполне прилично. Вот, собственно, и все, – заканчиваю я, пожимая плечами. – Ты и так все это знаешь.

Взяв вилку, я накладываю себе в тарелку немного нарезки.

– Знаю, знаю. Думала, может, что‑то новое расскажешь. А перелет как перенесла? Когда летела туда, тебе было плохо… – Джу ставит на стол кружки с чаем и садится напротив. Смотрит на меня своими прозрачно‑синими глазами, улыбается. – Не могу поверить, что ты вернулась и сидишь прямо передо мной.

– Я тоже. Как будто сон, – соглашаюсь с ней. – Перелет перенесла нормально, Джу. Меня грела мысль, что лечу домой. Даже не заметила, как пролетели одиннадцать часов. Но как тут все изменилось! Столько новых зданий, небоскребов… Все кажется чужим и непривычным. Только ты не изменилась, подруга! Все такая же потрясающе красивая!

– И ты ничуть не изменилась, – говорит Джу, кладя мне в тарелку брускетту. – Так что, правда больше нечего рассказать? Может, что‑то от меня скрываешь? Неужели за все студенческие годы в Америке – никакого секса, наркотиков и рок‑н‑ролла?! Говорят, у них в кампусах есть всякие тайные сообщества, где устраивают секс‑вечеринки.

Лейла поднимает брови и смотрит на меня глазами, искрящимися от веселья.

И в отличие от меня, уплетающей все за обе щеки, она лишь пьет зеленый чай. Джу строго следит за питанием, пять раз в неделю ходит в зал, занимается йогой – чтобы поддерживать и без того идеальную форму. Я же – ее полная противоположность: обожаю все острое, соленое и вредное, за фигурой не слежу. Мне просто несказанно повезло от природы – я с рождения худая и высокая, и сколько бы вредностей ни съела, мой вес никогда не поднимался выше шестидесяти килограммов.

– Кажется, ты пересмотрела американских фильмов, – фыркаю я так, что чай чуть не попадает в нос. – Ни о каких тайных клубах я и не слышала. Все свое время убила на библиотеку и подработку.