Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция

Пастернак был непригоден к военной службе. С приближением немцев к Москве он, как и многие другие поэты и писатели, был эвакуирован в Чистополь, городок на Каме. В его отсутствие квартира была разграблена. Его книги и рукописи, картины его отца, оставленные на даче друга-писателя, – все сгорело или исчезло без следа. Он также узнал о самоубийстве Марины Цветаевой, великого русского поэта, вернувшейся в Советский Союз из эмиграции незадолго до начала Второй мировой войны. Это были тяжелые личные утраты, но они были каплей в море человеческого горя и потерь. Пастернак, несмотря на потрясения, чувствовал прилив творческих сил, был почти счастлив. В 1943 году, после победы в Сталинграде, он поехал с военными журналистами в прифронтовые районы. В своем дневнике писал о разрушенных русских городах, о зверствах фашистов. В то же время его отношение к режиму осталось неизменным. Он пророчески отмечал, что если для восстановления страны из руин потребуется «изменить политическую систему», то «на эту жертву не пойдут. Они пожертвуют всем для спасения системы»[18].

Во время войны Пастернак вернулся к своему раннему религиозно-мистическому опыту и переосмыслил его. Его представление о человеческом существовании как о схватке жизни и смерти приобрело законченную форму – стало глубокой верой в духовное возрождение. Этот духовный опыт вылился в стихотворение «Рассвет», включенное через несколько лет в его великий роман как одно из «стихотворений Юрия Живаго».

Ты значил все в моей судьбе.Потом пришла война, разруха,И долго-долго о ТебеНи слуху не было, ни духу.И через много-много летТвой голос вновь меня встревожил.Всю ночь читал я Твой ЗаветИ как от обморока ожил[19].

Пастернак, казалось, не замечал, что война вызывала не только патриотическую жертвенность, но и националистическую ненависть и подъем антисемитизма. Немногие писатели и поэты поколения Пастернака разделяли его отстраненность. Главным пропагандистом ненависти стал Илья Эренбург, выходец из той же еврейской обрусевшей среды, что и Пастернак. Еще в ранней молодости он вступил в большевистскую партию. Он приветствовал революцию, но вскоре, разочаровавшись в большевизме, вышел из партии, уехал из страны и жил в Париже, Брюсселе и других европейских городах эмигрантской жизнью авангардного художника. С приходом к власти фашизма и нацизма Эренбург вернулся в Москву и стал неофициальным проводником сталинской пропаганды для западной культурной общественности, используя свои широкие контакты в среде европейских левых интеллектуалов для мобилизации антифашистской коалиции. Во время войны он стал членом Еврейского антифашистского комитета, созданного для связи с еврейской общественностью в Соединенных Штатах и Великобритании и с целью сбора денег в поддержку Советского Союза. Эренбург также публиковал статьи в «Красной звезде» и других газетах. Они пользовались громадной популярностью в армии: вместо классовой ненависти они проповедовали почти библейскую ненависть к народу-агрессору: «Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»[20]

Для поэта Константина Симонова главной военной темой стала лирическая тема женщины, ждущей возвращения родного и любимого человека с фронта. Симонов родился в Санкт-Петербурге в русской дворянской семье, его матерью была княжна Оболенская, а отец, генерал, погиб в Первой мировой войне. Мальчика Кирилла (таково было его имя при рождении) воспитывал отчим, вступивший в ряды Красной армии царский офицер. Симонов рос в обстановке жесткой дисциплины и беспрекословного воинского долга. В 1930-е годы он ринулся в пламя культурной революции, где ковался «новый советский человек». Как и многие другие он связал жизнь со сталинской властью. В конце 1930-х годов Симонов начал писать стихи, зовущие молодежь на предстоящие мировые битвы. В 1939 году он окончил Литературный институт и стал военным корреспондентом. Начало войны перевернуло и его жизнь. Он стал писать лирику об отступающих солдатах и русской земле, оставленной врагу. Миллионы солдат на фронте и их родные в тылу повторяли симоновские строки:

Жди меня, и я вернусь.Только очень жди…[21]

Поэт Александр Твардовский воспевал патриотизм и стойкость русского солдата-крестьянина. Сын белорусских крестьян, он в 1930-е годы быстро поднялся на советском эскалаторе и стал признанным, обласканным властью поэтом. Когда его отец был раскулачен и семья сослана, Александр, под угрозой ареста, отрекся от родни. Он вступил в Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП)[22]. В опубликованной в 1951 году автобиографии Твардовский признавал, что «испытывал недостаток серьезного культурного образования» – проблема общая для его литературного поколения[23]. Но уже менее чем через десять лет он с блеском преодолел свою крестьянскую «отсталость»: в 1936 году поступил в Институт философии, литературы и искусства (ИФЛИ). Через два года Твардовский опубликовал поэтическую сагу о конце наивных крестьянских мечтаний о вольности без коммунистов и колхозов. В 1941 году, незадолго до начала войны, ему была присуждена Сталинская премия по литературе. После этого он разыскал в ссылке семью и вернул ее в родные места. И все же клеймо «кулацкого сына» преследовало Твардовского до конца жизни[24]. С началом войны он стал военным корреспондентом и написал эпическую поэму о русском крестьянстве на войне, чей искренний тон и отсутствие официозной патетики снискали ему широкую популярность и читательскую любовь. Его главный персонаж, солдат Василий Теркин, стал героем для всей армии, вошел в галерею русских народных характеров, созданную ранее Иваном Тургеневым, Львом Толстым, Николаем Лесковым, Антоном Чеховым и Иваном Буниным. Теркин понравился Сталину, и Твардовский был удостоен новых наград и премий[25].

Поворот в ходе войны вернул людям надежду на лучшую жизнь после победы и на окончание репрессий. Преобразования военной поры – роспуск Коминтерна, воссоздание Патриархии и Русской православной церкви и другие меры режима кружили голову. В частных разговорах люди вновь заговорили откровенно, и некоторые из этих высказываний через «прослушку» и доносчиков дошли до сведения госбезопасности. Один писатель говорил в 1943 году: «Мои симпатии всегда были на стороне демократических держав… В случае победы Советской власти, мне, старому демократу, останется один выход – самоубийство!». Другой говорил: «Революция не оправдывает принесенных во имя ее жертв. Нам нужны реформы, преобразования. Иначе мы не сможем выбраться из этой пропасти, из разрухи, в которую нас повергла война». Другие хранили верность советскому коммунистическому проекту или же смотрели на возможность перемен в будущем с пессимизмом. Но и они рассчитывали на прекращение террора и послабление бюрократического контроля над культурой. Они надеялись, что режим позволит им писать книги, снимать фильмы и ставить спектакли. Были и такие, кто приветствовал возрождение русского национализма и хотел изгнания евреев из рядов «советской интеллигенции». Евреи же, наоборот, опасались растущего антисемитизма и надеялись на возвращение к интернационалистическим традициям раннего большевизма[26].

В мае 1945 года, понеся многомиллионные потери и пережив невыносимые страдания, Советский Союз одержал победу в войне. Однако вместо раскрепощения Сталин мобилизовал страну на новое противостояние – теперь уже США и западным демократиям. По стране опять пошли волны террора, одна выше другой. На этот раз Сталин обошелся без массовых арестов. Вместо этого он начал кампанию по перевоспитанию интеллигенции и формированию «культурного фронта» против Запада. Эта кампания получила название «ждановщина» – по имени исполнявшего волю вождя одного из сталинских выдвиженцев Андрея Жданова. В партийных постановлениях 1946–1948 годов, лично утвержденных Сталиным, содержалась грубая, хамская критика поэта Анны Ахматовой, писателя Михаила Зощенко, композиторов Сергея Прокофьева и Дмитрия Шостаковича, кинорежиссера Сергея Эйзенштейна. Это был сигнал всем творческим силам: или становитесь в стойло, или вам грозит остракизм и гибель. Сталинско-ждановские постановления давали партаппарату и цензуре почти тотальный контроль над культурой, убивали дух творчества, породили метастазы самоцензуры и открыли дорогу бесчисленным посредственностям, карьеристам и интриганам. Литературные подпевалы в сотрудничестве с партийными цензорами изобрели «теорию бесконфликтности» – инструмент выхолащивания литературных и критических произведений, затрагивающих проблемы в советском обществе и экономике. Некоторые стали сочинять, исходя из вкусов одного-единственного заказчика – самого Сталина. Тиран c удовольствием взял на себя роль верховного судьи, назначая лауреатов литературных премий, носивших его имя. Он оставил за собой право лично решать, что хорошо или плохо в литературе. Время от времени он поражал своих приближенных, демонстративно игнорируя обличения и наветы сервильных литературных критиков и поддерживая талантливого автора[27]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

1. Пастернак Е. Б., Пастернак Е. В. Жизнь Бориса Пастернака, с. 435; см. также: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак: Биография, http://pasternak.niv.ru/pasternak/bio/pasternak-e-b/biografiya-1-1.htm; и Christopher Barnes, Boris Pasternak: A Literary Biography, vol. 1, 1890–1928 (New York: Cambridge University Press, 2004).

2

Можно также использовать термин «воображаемые сообщества», как это делает Бенедикт Андерсон в книге «Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма» (Москва: Кучково поле, 2016). Андерсон также излагал эту идею в присутствии автора этой книги в лекциях и беседах на семинаре для российских историков в Санкт-Петербурге 5–17 июля 2007 года. Большинство исследователей российской и советской общественной жизни используют термин «интеллигенция» как социальный конструкт (аналогично понятию «класс») или предпочитают говорить об «интеллектуалах». См.: В. П. Лейкина-Свирская, Интеллигенция в России во второй половине XIX века (Москва: Мысль, 1971); Лейкина-Свирская, Русская интеллигенция в 1900–1917 годах (Москва: Мысль, 1981); L. G. Churchward, The Soviet Intelligentsia: An Essay on the Social Structure and Roles of Soviet Intellectuals during the 1960s (Boston: Routledge and Kegan Paul, 1973); Nicholas Lampert, The Technical Intelligentsia and the Soviet State (New York: Holmes & Meier, 1979); Lynn Mally, Culture of the Future: The Proletkult Movement in Revolutionary Russia (Berkeley: University of California Press, 1990); Марк Д. Стейнберг, Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925 (рус. пер. И. Климовицкой, 2021); Katerina Clark, Petersburg, Crucible of Cultural Revolution (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995); Igal Halfin, “The Rape of the Intelligentsia: A Proletarian Foundational Myth,” Russian Review 56, no. 1 (Jan. 1997): 90–109. Другие исследователи подчеркивают моральные, культурные и даже духовные характеристики российской интеллигенции, прежде всего веру в миссию помочь угнетенному русскому народу, просветить и улучшить российское общество, а также реформировать или свергнуть самодержавный режим. См. рецензию Веры С. Данхэм на книгу Churchward в American Journal of Sociology 80, no. 2 (Sept. 1974): 573–575; Успенский Б. А. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры // Этюды о русской истории (Санкт-Петербург: Азбука, 2002), с. 393–413; Лихачев Д. С. (ред.) Русская интеллигенция: История и судьба (Москва: Наука, 1999); и Halfin, “The Rape of the Intelligentsia.”

3

Guy de Mallac, “Pasternak and Religion,” Russian Review 32, no. 4 (Oct. 1973): 360–375.

4

Артизов А. Н. и др. «Очистим Россию надолго…»: Репрессии против инакомыслящих. Конец 1921 – начало 1923 г. М.: Материк, 2008; Stuart Finkel, On the Ideological Front: The Russian Intelligentsia and the Making of the Soviet Public Sphere (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2007).

5

Michael David-Fox, Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1918–1929 (Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1997); Katerina Clark and Evgeny Dobrenko, with Andrei Artizov and Oleg Naumov, Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953 (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2007), 32–33; G. S. Smith, D. S. Mirsky: A Russian-English Life, 1890–1939 (New York: Oxford University Press, 2000).

6

Cynthia A. Ruder, Making History for Stalin: The Story of the Belomor Canal (Gainesville: University Press of Florida, 1998).

7

Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи / пер. с англ. С. Чачко. М.: Новое литературное обозрение, 2017. C. 424.

8

Karl Eimermacher, Die sowjetische Literaturpolitik, 1917 bis 1972: Von der Vielfalt zur Bolschewisierung der Literatur (Bochum: Brockmeyer, 1994). Привожу ссылку на русское издание книги: Аймермахер К. Политика и культура при Ленине и Сталине. М.: АИРО-XX, 1998. С. 140; Громов Е. Сталин: Власть и искусство. М.: Республика, 1998. С. 149.

9

Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 249–301; Katerina Clark, Petersburg, Crucible of Cultural Revolution (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996), 288–289.

10

Yelena Osokina, Our Daily Bread: Socialist Distribution and the Art of Survival in Stalin's Russia, 1927–1941 (Armonk, N. Y.: Sharpe, 2001), 65–66.

11

О страхе маргинализации см.: Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. С. 295–297, 350–351; Аннинский Л. Монологи бывшего сталиниста // Перестройка: Гласность, демократия, социализм: «Осмыслить культ Сталина». М.: Прогресс, 1989. С. 55. См. описание беседы молодого «пролетарского» писателя Александра Авдеенко с князем Дмитрием Мирским – аристократом-писателем, вернувшимся в СССР: Авдеенко А. Отлучение // Знамя. 1989. № 3–4, разбор см.: Ruder, Making History for Stalin, 59–62; а также дневник Андрея Аржиловского в кн.: Véronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen, eds., Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s, trans. Carol A. Flath (New York: New Press, 1995), 139.

12

Архив Д. С. Лихачёва, ф. 769, Рукописный отдел Института русской литературы, Санкт-Петербург; Dmitry S. Likhachev. Reflections on the Russian Soul: A Memoir. Budapest: CEU, 1995. P. 195–196. О психологических и моральных последствиях Большого террора см.: Orlando Figes, The Whisperers: Private Life in Stalin's Russia (New York: Metropolitan, 2007), 227–315.

13

Лазарь Флейшман. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. М.: Академический проект, 2005. С. 9, 51–54, 65, 108, 167, 180; Андрей Артизов, Олег Наумов (ред.) Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917–1953. М.: Международный фонд «Демократия», 2002. С. 216, 275; Е. Б. Пастернак, Е. В. Пастернак (ред.) Борис Пастернак: Письма к родителям и сестрам. 1907–1960. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 572. Интервью с Евгением Пастернаком, сыном и биографом поэта // Вестник. 23 июня 1998 г. URL: http://www.vestnik.com/issues/98/0623/win/nuzov.htm. См. также: Борисов Б. М. «Река, распахнутая настежь: К творческой истории романа Бориса Пастернака 'Доктор Живаго'». URL: http://pasternak.niv.ru/pasternak/bio/borisov-reka.htm.

14

Пастернак Е. Б. Борис Пастернак (электронная версия).

15

Запись из дневника Афиногенова, опубликованная в источнике: Вопросы литературы. 1990. № 2. С. 113–114; о биографии Афиногенова и его дневнике см.: Хелльбек Й. Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи. С. 285–345; о гуманистической религиозности Пастернака см.: Быков Д. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 607–609.

16

Цитируется по материалам архивов НКВД в источнике: Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 318.

17

Vera Sandomirsky, “Soviet War Poetry,” Russian Review 4, no. 1 (Autumn 1944): 47–66; Catherine Merridale, Ivan's War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945 (New York: Metropolitan, 2006).

18

Цитируется из источника: Е. Б. Пастернак. Борис Пастернак.

19

Из стихотворения Бориса Пастернака «Рассвет».

20

Рубинштейн Д. Верность сердцу и верность судьбе: Жизнь и время И. Эренбурга / пер. с англ. М. А. Шерешевской. СПб.: Академический проект, 2002; Бенедикт Сарнов. Случай Эренбурга. М.: Текст, 2004.

21

Константин Симонов, «Жди меня».

22

Знамя. 1989. № 8. С. 147.

23

См. автобиографическое предисловие в источнике: Твардовский А. Стихотворения и поэмы в двух томах. М.: Художественная литература, 1951; а также: Романова Р. Александр Твардовский: Труды и дни. М.: Водолей, 2006.

24

Евгений Добренко. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. СПб.: Академический проект, 1999. С. 302–347.

25

Sandomirsky, “Soviet War Poetry,” 63; фрагменты из военного дневника Твардовского «Из записной потёртой книжки (Записи А. Т. Твардовского, 1944–1945 гг.)». Опубликованная и аннотированная версия представлена в источнике: Твардовская В. А., Твардовский О. А. «Из записной потёртой книжки (Записи А. Т. Твардовского, 1944–1945 гг.)» // Дружба народов. 2000. № 6. С. 182.

26

Clark and Dobrenko, Soviet Culture and Power, 356, 357, 359.

27

Katerina Clark, The Soviet Novel: History as Ritual, 3rd ed. (Bloomington: Indiana University Press, 2000), 191, 199–209; Каверин В. Эпилог: Мемуары. М.: Русская книга, 2000. С. 339.