Пан Станислав. Узник
- -
- 100%
- +
Работа изменила привычки Стаса. Он стал общительным, доброжелательным, легко находил язык с простым людом, среди которого и предпочитал вращаться, охотно проводя время в торговых рядах, трактирах и просто на улице. От выхода в свет советник его удерживал, полагая, что пока рановато. Стас научился понимать людей, предсказывать их поведение, чувствовать их часто скрытые мотивы. За все время ему ни разу не довелось извлечь из-за пазухи пистолет, хотя Москва недаром носила репутацию лихого города. Он умел избегать конфликтов еще до того, как они успевали зарождаться в хмельных головах самых разудалых гуляк.
А вот с этими двумя точно по-доброму не выйдет. Особенно беспокоил Стаса старший – среднего роста, стройный, лет сорока, со светлыми короткими волосами и каким-то стеклянным взглядом, от которого Стас невольно поежился. Это был взгляд человека, равнодушного ко всему, даже к убийству. Стас про себя распекал сильно запаздывавшего Щеглова. Дальнейшее нахождение в кабаке не сулило ничего хорошего. Хмельной подельник светловолосого уже несколько раз обвел пустое помещение мутным взглядом, явно выискивая, за что зацепиться. Глаза его то и дело останавливались на одинокой фигуре Стаса – единственного посетителя в столь ранний час.
Стас глянул в окно и с облегчением увидел, как на двор вкатил экипаж, в дверце которого маячила худощавая фигура Щеглова. Он встал из-за стола и быстрым шагом направился в сторону выхода. Однако подельник светловолосого оказался проворнее, чем Стас того ожидал. Он также поднялся и направился навстречу шляхтичу по узкому проходу между столами, где двоим разминуться было невозможно. Стас уловил едва заметное движение его рук, начало угрожающего разворота массивных плеч, но и его собственная реакция последовала незамедлительно. Он не успел сообразить, как у него в руке оказался пистолет, ствол которого он упер в низкий скошенный лоб незнакомца. Тот замер и от удивления только тяжело засопел.
Здесь уже Стас начал действовать осмысленно. Не давая сопернику прийти в себя, он наотмашь, резким ударом рукоятью пистолета в скулу отправил того на пол. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как дребезжали тарелки в трясущихся руках хозяина кабака. Стас тут же навел дуло на светловолосого, взводя курки от обоих стволов. Тот никак не отреагировал, продолжая безучастно ковыряться в тарелке, лишь бросил безразличный взгляд сначала на Стаса, а после на своего напарника. Держа его под прицелом, Стас быстро вышел на улицу. На крыльце он едва увернулся от налетевшего на него Щеглова и, не вслушиваясь в его сбивчивое лопотание, коротко приказал:
– Едем!
На ходу отвязывая коня, он быстро прикрепил удила к повозке и запрыгнул внутрь.
– Почему? – пробормотал Стас спустя некоторое время напряженного молчания.
– Что почему? – с легким испугом спросил сидящий напротив Щеглов, который подумал, что это его опоздание так рассердило шляхтича.
«Почему он никак не отреагировал?» – подумал Стас про себя, а вслух лишь бросил помощнику:
– Так, ничего!
Происшествие скоро забылось в предвкушении встречи с Петербургом. В столице Российской империи Стасу еще бывать не доводилось.
4
Петербург, октябрь 1795 года
– С ним еще пятерых прислали. Тоже ляхи. А может, и жиды? Кто их знает? Фамилии больно заковыристые. А тебя, ваше благородие, как величать? Мне для порядку надобно! – Сказав это, старый вахмистр даже слегка приосанился и подтянулся.
– Станиславом, отец. Станислав Булат.
– Сурьезная фамилия. Токмо вы, господин Булат, не при мундире, и чина я вашего не знаю, потому благородием величаю.
– Благородие, отец, в самый раз сгодится, – усмехнулся Стас.
Не зная, как приступить к беседе с Тадеушем Костюшко, Стас решил пообщаться с вахмистром караульной службы в Петропавловской крепости, где содержали узника. До этого он подробно ознакомился со всеми бумагами, что были в деле, включая копии писем генерал-прокурору. Однако ничего такого, что помогло бы ему найти зацепку для начала разговора, он не обнаружил.
Да и окончательного мнения о характере Костюшко сформировать не удалось. Все было чересчур картинно, невероятно, что ли. И слишком противоречиво. Одно только его путешествие в Североамериканские колонии чего стоило. И не просто путешествие! Он там до бригад-генерала дослужился, благодарность Конгресса получил. Считай, национальный герой. А вернулся зачем? Вместе с тем все было и слишком обыденно для своего времени: детство, юность, учеба, служба, война и плен. Все как у самого Стаса. Эх, жалко, Анжея нет рядом! Анжей как-то упомянул, что учился в кадетском корпусе в Варшаве. Это же учебное заведение, правда названное в деле «рыцарской школой», оканчивал и Костюшко. Судя по возрасту, Анжей и Костюшко могли быть знакомы, а может, даже и дружили.
– Только с теми остальными он не видится почти, – продолжал вахмистр. – Их раздельно в казематах держат, а этого сразу по прибытии в дом коменданта определили. Сказывали, сама матушка Екатерина про то распорядилась. Сильно израненным нам его доставили. Он очунял[16] малек да так и остался при коменданте. Охраны при нем тьма, так что никуда не сбежит. Да отсюдова еще никто не сбегал. Правда, встречались они все вместе, да сильно поругались. О чем – не скажу. Я по-польски ни бельмеса не понимаю. Одно время ходили слухи, что заберут его от нас в каменный дом, что на Почтовой набережной, который государыня Гришке Орлову отгрохала. Только это вряд ли! Как его там стеречь-то? Да и на что ему в город? Газеты для него в крепость чуть не каждый день доставляют. Гуляй здесь от пуза, сколько влезет, да и брашна[17] вдоволь. Повар, опять же, свой и два слуги в придачу. Машинку ему хитрую давеча доставили. Он на ней разные там безделушки точит. Вот, ваше благородие, полюбуйтесь! – Вахмистр извлек из кармана небольшую, изящно выполненную деревянную табакерку. – Это он сам смастерил и мне отдал. Презент тебе, говорит, Захар, – меня Захаром кличут – за честную службу и доброе ко мне отношение. А я особо ничего и не делал. Так, раз только помог ему с земли подняться, когда он с клюкой своей навернулся мордой в грязь.
– Вот тебе и от меня, Захар. – Стас подал вахмистру медную монету. – Купи турецкого табака для своей табакерки.
– Благодарствую, ваше благородие.
– Ты, Захар, здесь постой. Пойду я с твоим арестантом побеседую.
Неуверенно приближаясь к Костюшко, Стас все никак не мог решить, с чего начать разговор. Как примет этот легендарный «начальник» своего бывшего соотечественника? Стас снова оказался между двух огней. С одной стороны, он легко мог понять причины, побудившие поляков к восстанию против разрезавших ее на части России, Австрии и Пруссии. Шляхта никак не желала довольствоваться отведенными ей небольшими клочками земли вокруг Варшавы и Кракова. Настроения даже среди простых поляков после второго раздела Речи Посполитой, случившегося как раз в то время, когда Стас искал в Минске убийцу посланника гетмана, были тревожными[18]. Стоило лишь высечь искру, и в польском обществе сразу бы громыхнул взрыв.
Так в итоге и произошло, когда подконтрольный России Гродненский сейм принял решение сократить численность польской армии до пятнадцати тысяч солдат. Это и послужило поводом к началу мятежа, когда бригадир Мадалинский просто отказался распускать свою конную бригаду. Россия и Пруссия были тогда заняты собственными внутренними неурядицами. Австрия оказалась всерьез втянута в борьбу с революционной Францией. Англия же, по обыкновению, только подлила масла в огонь, пообещав полякам поддержку. Британской империи любой пожар в Европе только на руку, особенно после утраты ею контроля над американскими колониями. Восстание быстро захватило всю территорию Польши и перекинулось на уже завоеванные Пруссией и Россией земли. Военный гений Костюшко, который с некоторым опозданием присоединился к мятежникам, но в итоге возглавил их, позволил одержать тем ряд крупных побед. Поляки всерьез начали верить, что им удастся восстановить границы 1772 года[19] и вернуть себе Конституцию[20].
С другой стороны, Стас хорошо помнил глубоко запавшие ему в душу еще в Минске слова Анжея Шота – варшавского урядника, волею судеб оказавшегося там, когда в город вступила русская армия, и помогавшего ему в проведении дознания. Долгие, бессонные ночи, проведенные в подземелье Минской ратуши, сблизили их, и Анжей поведал Стасу историю своей жизни. Более двадцати лет назад ему не раз приходилось скрещивать сабли с русскими казаками накануне первого раздела Речи Посполитой. После его полк был переброшен под Ченстохову, где и закончилась военная карьера Анжея. Тяжело раненный в грудь при осаде, Анжей почти год провел в госпитале. Поправившись, он поступил на службу к Варшавскому воеводе судебным урядником.
Для Анжея это были годы разочарований, ведь раньше он искренне верил в былую мощь Речи Посполитой и готов был проливать кровь за шляхетские вольности. Сам будучи нищим безземельным шляхтичем, он примкнул к противникам короля – конфедератам, надеясь обернуть вспять ход истории и ратными заслугами обрести славу и богатство, а впоследствии купить землю и имение, удачно жениться и стать, наконец, полноправным представителем польской элиты – богатой и родовитой шляхты. Только его идеалы были преданы, и не кем-нибудь, а теми самыми магнатами, в ряды которых он так жаждал влиться. Анжей каждый день наблюдал, как продажная шляхта, занятая только личными интересами, грызлась за власть и привилегии, мало заботясь об истощенном и умирающем отечестве. Как же быстро эти гонористые горлопаны присягнули на верность внешним захватчикам, позабыв о высоких идеалах, которыми так бахвалились на своих сеймиках[21].
К несчастью, на долю Анжея выпала незавидная участь стать свидетелем развала и упадка своей родины. Речь Посполитая во главе с безумцами из собственной знати с отчаянной лихостью неслась к пропасти, оставляя современникам лишь возможность наблюдать и дожидаться, когда она наконец на всем скаку рухнет в бездну. Это была уже предсмертная агония казавшегося ранее незыблемым государства. «Нема в поляках духа единого, – вздыхал урядник. – А без духа толку не бэндзе[22]. Сами виноваты. При чем тут Россия?»
Многие из поляков уже не единожды успели сменить сторону, то поддерживая короля, то выступая на стороне оппозиции. Нация раскололась на две половины. Одни приняли протекторат России, видя в нем не только залог мирной жизни, но и историческую справедливость в воссоединении исконно русских земель. Другие же оказывали вооруженное сопротивление, помня про величие старой доброй Польши и при этом не забывая о своих шкурных интересах; причем неизвестно, что для них по итогу было важнее. При таком внутреннем раздрае мало кто уже сомневался в грядущем очередном переделе польских земель. Это было лишь вопросом времени, да и то недолгого – может, года, от силы двух.
Загадка заключалась только в том, кто на этот раз отхватит себе кусок пожирнее. Решение главного вопроса – останется ли польское государство на политической карте Европы или исчезнет навсегда – находилось во власти в первую очередь Екатерины II. Пока что только ее сдержанность и рассудительность стояли на пути у Австрии и Пруссии, мешая им окончательно поглотить польские территории. Что было на уме у русской императрицы, не знал никто. Однако прав был Репнин, заявив, что и она уже устала от этих нескончаемых забот и намеревалась в скором будущем поставить жирную точку в польском вопросе.
Стас двинулся навстречу сутулому незнакомцу, медленно бредущему вдоль гравийной дорожки. Каждый шаг давался пленнику с трудом, и он постоянно опирался на вытертый до блеска за время заточения деревянный костыль: очевидно, сказывалось ранение, полученное им при пленении. Тадеуш Костюшко напоминал дряхлого старика, хотя ему еще не было и пятидесяти. Бросив на Стаса потухший взгляд, Костюшко проследовал дальше. Стас смутился, подыскивая слова для начала беседы. Однако за него это сделал сам узник. Костюшко обернулся и произнес:
– Не трудитесь, молодой человек! Я уже давно заметил, как вы обхаживали моего цербера. Я вовсе не нуждаюсь в собеседнике.
– Пшепрашам[23], – только и смог выдавить растерявшийся Стас, даже не успев поздороваться. Он уже развернулся, чтобы удалиться, не зная, что сказать рассчитывавшему на него Репнину.
– Постойте! Вы поляк?
Этим вопросом Костюшко и вовсе поставил его в тупик.
– Сам не знаю, – честно ответил Стас после короткого замешательства.
– Как же вы дознание собрались проводить, коли на такой простой вопрос ответить не можете? – внезапно рассмеялся Костюшко. – Я уже заинтригован. Кто же вы? И что вам угодно?
– Мне поручено выяснить у вас ряд вопросов.
– Глупости. Все события я до мельчайших деталей изложил вашему прокурору Самойлову.
– Это верно, пан Тадеуш. Однако там нет ни слова про ваши мотивы. Императрица желает знать о них.
При этих словах Костюшко залился смехом.
– Забавно, – произнес он, успокоившись. – Великая Екатерина не может спокойно уснуть, не понимая мотивов человека, которого она в скором времени отправит на виселицу. Вполне логичное желание. Однако, молодой человек, вам уже дважды удалось повеселить меня всего за пару минут, чего не случалось, пожалуй, больше года.
– Возможно, просто некому было вас развлечь?
– Как вас зовут?
– Станислав Булат.
– Значит, все-таки поляк. Нет, имя ваше мне ни о чем не говорит, – заметил Костюшко, закончив что-то перебирать в памяти. – Так вот, пан Станислав, вы-то сами знаете мотивы своих поступков? К слову, каков ваш мотив появления здесь?
– Нет, не знаю. – Стас снова оказался в замешательстве. – Я просто служу.
– Кому?
– России.
– Интересно. Я тоже просто служу. Иногда нами движет Бог, а иногда дьявол. Но никто из нас не может противостоять этому. Мы все просто служим. Не существует никаких иных мотивов, молодой человек! Поздравляю вас! Вы прекрасно справились с поручением и теперь с чистой совестью можете передать мои слова генерал-прокурору или кому-либо еще. Уж не знаю, у кого вы там служите. А что же до вашего замечания касательно того, что меня некому было развлекать… Думаю, Захар успел вам рассказать, что я не горю желанием видеть даже своих бывших соратников, которые также заключены в крепости. Знаете, почему?
– Могу только догадываться.
– Ну же, сделайте милость, попытайтесь.
– Предположу, что вы им не интересны ни как человек, ни как военачальник. Им глубоко безразличны ваши боли как физические, так и душевные. Они озабочены только собой.
Тадеуш Костюшко замолчал и надолго впился взглядом в Стаса. Теперь и у последнего была возможность в деталях рассмотреть легендарного польского «начальника», который вовсе не походил на изображение с гравюры, хранившейся в деле.
– Вам знаком плен? – наконец поинтересовался он у Стаса.
– Да, мне пришлось провести три года на галерах у турок.
– Пожалуй, пан Станислав, я приглашу вас в дом, чтобы угостить чашечкой кофе. Расскажете мне про вашу жизнь. А после – пше проше[24] – задавайте свои вопросы.
5
Осень для Стаса пролетела, словно один миг. Каждое утро он встречал Костюшко у выхода из дома коменданта. После они по несколько часов гуляли по территории крепости. Несмотря на холодную и снежную зиму, какая выпала в том году, Костюшко ни разу не отказался от установленного распорядка. Он воспрял духом и быстро шел на поправку.
– Вам известно, пан Станислав, что в кадетском корпусе я получил прозвище «швед»? – как-то ответил Костюшко на предложение Стаса остаться в тепле дома. – И знаете почему? Я ежедневно вставал до пяти утра и начинал заниматься с упорством, какое было свойственно Карлу XII. Так что не ленитесь. Мы идем гулять.
После они возвращались в дом, где уже был сервирован легкий обед. Закончив с трапезой, пленник удалялся, чтобы заняться личными делами. Как правило, большую часть свободного времени он проводил за токарным станком. А вот Стас перебирался в соседнее крыло дома, где ему выделили одну комнату среди множества, отданных под нужды Тайной экспедиции. До позднего вечера он перекладывал на бумагу свои беседы с паном Тадеушем, как он стал того называть. Так вышло, что они по очереди делились друг с другом историями своих жизней, которые вызывали обоюдный живой интерес.
Часто эту странную парочку, которая уже всем в крепости успела примелькаться, сопровождал караульный вахмистр Захар, проникшийся к себе самому большим уважением, поскольку ему доверили столь ответственную задачу. Иногда с ним за компанию следовал и молоденький Прохор. «Ох и спелись эти двое, господин вахмистр, – время от времени повторял Прохор. – Как бы до беды не дошло. И с чего бы им так сойтись? Болтают и болтают, не пойми о чем. Может, тикануть хотят?» – «Дурак ты, Прошка! – угрюмо отвечал Захар, потягивая ароматный турецкий табак. – Неудольные они оба. Вот и спелись. Мне это дело знакомо. А такого, как его благородие, еще поискать надо. Сколь белый свет ни копыть, может, одного-двух таких встретишь. Сам иной раз не пойму, как его к нам в Тайный приказ занесло».
Станислав был поражен масштабом личности своего нового друга. Однако ни яркие жизненные события, ни захватывающие победы над британцами, одержанные пленником на другом краю света, ни инженерный гений Костюшко не волновали его. Стасу, до глубины души ненавидевшему рабство и презиравшему любую кабалу, не давало покоя отношение пленника к свободе. С одной стороны, Костюшко принимал каждого человека за уникальное творение божье: будь то бедный польский крестьянин-косинер, поверивший пану Тадеушу, взявший в руки единственное имевшееся у него оружие – простую косу – и бесстрашно шедший с нею в бой против отборных воинских формирований австрийской, прусской или русской армии; или же давно утративший связь с родной Африкой и рожденный в неволе американский негр, гнущий спину под кнутом хлопкового плантатора где-нибудь в Южной Каролине. С другой стороны, порой рассуждения Костюшко о свободе были настолько циничны, что Стас просто отказывался его понимать.
На вопрос Стаса, осознавал ли Костюшко на заре восстания, когда поднимал горожан на мятеж еще в Кракове, что оно неизбежно обречено на поражение, пленник спокойно ответил:
– Конечно, Станислав. Я же военный. Инженер. И легко мог просчитать, какое превосходство в силе требуется для победы. Не говоря уже об отсутствии союзников, войне на три фронта, неискоренимых внутренних противоречиях, а вернее, предательстве среди польской шляхты и еще много о чем.
– К чему тогда было все это?
– Станислав, вам приходилось когда-либо держать данное слово вопреки здравому смыслу?
– Случалось. На войне подобное не редкость.
– Ха-ха. На войне куда чаще встречается обратное. Большинство людей дают обещания по соображениям и исполняют по обстоятельствам. Что, в общем-то, правильно, потому как рационально. До определенного момента. Внутри каждого существует черта, переступить которую он не в состоянии. Вот и я расценил нарушение взятого мною обязательства хуже смерти.
– Но ведь магнаты предали вас!
– При чем здесь шляхта? Я никогда всерьез не рассчитывал на них. Я дал слово простым людям, Станислав. Дорогой друг, вы когда-нибудь давали обещание сразу тысяче людей? А пяти тысячам? А целой нации? И при этом чтобы они смотрели на вас как на своего спасителя, ловили каждое ваше слово, каждый вздох. И мне было очевидно, что едва половина из них останется в живых. Остальные погибнут в боях.
– Их ждало неминуемое поражение!
– Да. Потому я и пошел с ними до конца, не считаясь с собственной жизнью. Однако позвольте, Станислав! Вы же сами понеслись сломя голову на сотню турок, чтобы вызволить какого-то русского пехотинца, притом совершенно вам незнакомого. Это было намного безумнее, чем наше восстание. И вы, и я поступили как должно, как продиктовали нам наши сердца. Помните нашу первую встречу и ваш вопрос о моих мотивах? Сейчас я повторю вам то же самое. У меня нет мотивов. Мною руководит высшая сила. Как, впрочем, и вами, и всеми остальными людьми на земле.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Александр Сергеевич Пушкин.
2
Феликс Эдмундович Дзержинский, видный революционер, стоявший у истоков Октябрьской революции 1917 года. Ближайший соратник Ленина и Сталина. Основатель ВЧК (Всероссийской чрезвычайной комиссии). Впоследствии ВЧК реформировалась в ГПУ, ОГПУ и т. д., пока в итоге не стала КГБ и в настоящее время ФСБ. Все эти органы по сути являлись преемниками Тайной экспедиции при Сенате, про которую идет речь в романе. Феликс Дзержинский происходил из небогатых польских шляхтичей, родился недалеко от Минска.
3
Метель, вьюга (устар.).
4
Марк Твен, американский писатель.
5
Палаш, в отличие от сабли, имеет прямой клинок.
6
Шок – встречная атака двух кавалерий на всем скаку.
7
Карьер – полевой галоп, самый быстрый аллюр у лошади.
8
Доброе утро, Мария! (фр.)
9
Защищайся (фр.).
10
Тайная экспедиция – орган политического сыска в России, созданный Екатериной II.
11
Шляхта – польское дворянство.
12
Литвины – часть населения Речи Посполитой, жители территории современной Беларуси. Речь Посполитая была образована слиянием двух независимых государств: Королевства Польского и Великого Княжества Литовского. Литвой раньше называлась именно Республика Беларусь, а современное литовское государство именовалось Жемойтией.
13
Монтескьё – французский философ.
14
Терцероль – небольшой карманный (дамский) пистолет.
15
Гайдуки – слуги и личная охрана знати в Польше.
16
Очувствоваться, прийти в себя (обл.).
17
Еды (устар.).
18
Второй раздел Речи Посполитой между Пруссией и Россией произошел в 1793 году. К России в том числе отошла и территория современной Минской области вместе с Минском.
19
В 1772 году произошел первый раздел Речи Посполитой между Австрией, Пруссией и Россией.
20
Принятие поляками в 1791 году новой Конституции предшествовало новой войне с Россией, в результате поражения в которой Польша была разделена во второй раз.
21
Местные законодательные органы власти в Речи Посполитой.
22
Не будет (польск.).
23
Прошу прощения (польск.).
24
Извольте, пожалуйста (польск.).