Бриллианты Эльжбеты. детская и юношеская литература

© Максим Мацель, 2024

ISBN 978-5-0062-4939-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Хутор

Лида с наслаждением откинулась на мягкое сиденье машины и, прикрыв глаза, слушала в наушниках музыку. Она была счастлива. Наконец-то подошла к концу учёба в восьмом классе и начались летние каникулы. Лида с трудом дождалась завершения школьной практики, ежедневно жалуясь папе на вредную директрису, которая своими дополнительными занятиями украла у детей целых две недели законного отдыха. Девочка повернула голову и посмотрела на папу. Тот, как обычно целиком поглощённый своими мыслями, внимательно следил за дорогой. Почувствовав на себе взгляд дочери, он повернулся к ней и, хитро сощурив глаза, произнёс:

– Лидка-а-а! Кани-и-икулы!

– Да-а-а! – задумчиво протянула та в ответ.

Серое шоссе уходило за горизонт и растворялось в прозрачной дымке где-то далеко впереди на фоне тёмной полоски леса. Вскоре лес оказался совсем рядом, и уже отчетливо виднелись острые серо-зелёные верхушки высоких елей. Папа свернул с трассы на извилистую гравийную дорогу, сбросил скорость и открыл окна. Салон автомобиля мгновенно заполнил терпкий запах еловых шишек, лесной земляники и летнего разнотравья. В солнечных лучиках, с трудом пробивавшихся сквозь густые кроны деревьев, сверкали и переливались тяжёлые капли росы. От утреннего леса веяло приятной прохладой, и Лида, выключив музыку, вслушивалась в весёлое щебетание птиц. Они ехали на дачу. Лида так её называла. Хотя на самом деле это была вовсе не дача, а самый настоящий хутор. Папа случайно наткнулся на него в позапрошлом году, когда в жуткую грозу умудрился заблудиться в лесу во время охоты. Возвратившись поздно вечером домой, промокший до нитки и весь покрытый с головы до ног закорелыми кляксами коричневой грязи, он разбудил дочь. После долго и с воодушевлением описывал ей «нереальной красоты» хутор со старым деревенским домом, одиноко ютившимся на опушке соснового бора прямо на берегу речки, в котором он вынужденно пережидал непогоду. Показывал на экране телефона фотографии, на которых ничего толком не было видно. Сплошная пелена дождя и чёрный лес. Какой-то унылый амбар с пустыми глазницами окон, весь заросший высоченной по пояс травой. Разве что фильмы ужасов в нём снимать. Да и речка как речка, даже больше на ручей похожа. Спросонья дочь не проявила ожидаемого энтузиазма по поводу папиной находки, искренне не понимая, чем тот так восхищался.

– Далековато, – зевнула она. Потом добавила: «Какая-то халупа».

Увидев, как тот расстроился, и чтобы не огорчать его ещё больше, она уже другим тоном ободряюще сказала:

– А так вроде норм. А интернет там есть?

Продолжая наблюдать отчаяние в глазах папы, она обняла его и достала из его спутанных мокрых волос жёлтый листок и несколько покрытых паутиной веточек. Затем уже совсем примирительно произнесла:

– Давай завтра утром посмотрим. Сейчас очень спать хочется.

Только папа никогда так просто не сдавался. Уговорил-таки через две недели дочь поехать и посмотреть на хутор. И, о чудо! Стоило им только выйти из машины и прогуляться вдоль опушки, как девочка сразу же влюбилась в это место. На обратной дороге они уже взахлёб спорили, перебивая друг друга, как изменится дом после ремонта и какая комната будет у Лиды. Планировали, где лучше выложить настоящую русскую печь, чтобы готовить в ней пироги и сушить грибы. И чтобы лежанка была побольше. А ещё стоит построить летнюю террасу с видом на речку и по утрам пить там чай. Лида в шутку корила папу за то, что тот так долго не мог её сюда привезти. И что ехать на самом деле не так далеко – всего-то сорок минут от Минска. Просто папа не умеет толком делать фотографии. Да ещё и погода в тот день была пасмурная и дождливая. А сегодня светит солнышко и воздух такой тёплый. А речка какая красивая. И вода в ней такая прозрачная и чистая, что так и тянет зачерпнуть полные ладони и напиться вдоволь. А дом! Он такой большой. И брёвна такие толстые. А пахнет в нём как! Папа только хитро щурился и весь сиял. Лида улыбалась ему в ответ, прижимая к груди ведёрко с ароматными лисичками, которые всего за несколько минут собрала прямо на опушке. Так у них появился хутор.

Последующие полтора года папа практически каждую неделю наведывался на хутор, разрываясь между работой и стройкой. Зачастую он возвращался домой, когда дочка уже спала. Лида поначалу даже пожалела, что они ввязались в эту затею. Ведь в последнее время им удавалось увидеться только рано утром за завтраком, да и то не каждый день. Папа был целиком поглощён ремонтом и всё чаще оставался там ночевать, если позволяла работа. По выходным он брал на стройку и Лиду. Иногда они вместе косили траву, жгли сухие ветки в саду, собирали в ящики опавшие яблоки. Когда появлялось настроение, ходили на соседнюю конюшню в старое панское имение, которое называлось так же, как и протекающая рядом с их домом речка, – «Сула». Там Лида пристрастилась к занятиям верховой ездой. Но по большей части они просто наслаждались природой, ходили за грибами, готовили на костре еду. А ещё они мечтали, каким красивым и уютным станет дом после ремонта. Эти поездки прибавляли обоим силы и терпения, чтобы дождаться окончания стройки. И дом вышел на славу. Про него даже статью в интернете написали, мол, какую красоту можно сотворить из старой развалюхи. Любимым местом в доме у них был огромный камин прямо посреди просторной гостиной. Камин сделали настолько большим, что папа забрасывал туда толстые поленья целиком. И те, с громким треском разгораясь, обдавали жаром всю комнату. Высоченная кирпичная труба при этом так натужно гудела, что Лиде даже становилось не по себе. А вдруг эта самая непонятная тяга, которую так нахваливал папе дед-печник, с гордостью сдавая свою работу, и её затянет в камин?

С камином вообще целая история вышла. Папа несколько месяцев ходил поникший, что никто из печников не желал за такую работу браться. Русскую печку – пожалуйста. Грубку с лежаком – только дай. А камин… «Нахалера он вам?» – лишь повторяли печники, словно сговорившись. Всё твердили, что камином только небо натопить получится, а уж никак не дом. Как оказалось, никто уже давно камины не делает, да и толком не умеет. Там свои правила кладки. Наконец один сдался. Совсем старик, маленький и щупленький. Росточком и фигурой ну прямо как мальчик. Он с сыном из глухого Полесья на заработки приехал. Упёрся, правда, чтобы папа чертежи достал. По чертежам, сказал, сделает. Да и не он вовсе это сказал, а сын его так перевёл. Дед-печник говорил на таком чудном языке, что даже папа его не всегда понять мог. Слушает, слушает, а потом как засмеётся и к молодому поворачивается, мол, давай переводи. Удивлённой Лиде папа растолковал, что это старые полешуки и мова у них своя, особая. А про смысл многих слов и так догадаться можно. Например, свод печи они «поднебеннем» называли. Красиво звучит. Значит, как бы в небо упирается. Сразу сложновато было общаться, но со временем привыкли. Как пришёл срок камин испытывать, то заметно было, что старик волновался. Но стоило только первым щепкам разгореться, как густой сизый дым плотной струйкой потянуло в трубу. «Будет тяга!» – радостно усмехнулся старик.

– Да ещё какая! Смотри, чтобы тебя не утянуло, – добавил за ним сын, глянув на Лиду и шутливо подмигнув ей.

Ох и весёлым же этот старый полешук в итоге оказался. Всё лето они с сыном на хуторе проработали. Даже расставаться не хотелось. Перед отъездом он выложил русскую печь. Не дав кладке как следует высохнуть и затвердеть, старик, как обезьяна, запрыгнул на лежанку и давай плясать.

– Ты что творишь, старый чёрт? – в сердцах воскликнул тогда папа. – Сам же свою работу испортишь.

– Не волнуйтесь! – заступился за него сын. – Коли печь на совесть сложена, она и не такие танцы выдержит. А батя своё дело знает.

Вот и переживала Лида, что в трубу её может затянуть. Поначалу она много чего боялась. Особенно страшным казалось одной очутиться в лесу, окружавшем хутор со всех сторон. Где-то там в чаще бродил матёрый кабан с кривыми, как турецкие сабли, клыками. Кабан этот иногда по ночам захаживал на хутор и разрывал носом землю неподалёку от дома, оставляя после себя такие гигантские отпечатки копыт, что папа даже не удержался и измерял их линейкой, при этом удивлённо качая головой. Кабана он называл Секачом. Лида так и не успела выведать, откуда папе известно его имя. Над всеми страхами дочери он только, как обычно, по-доброму посмеивался и заверял её, что Секач боится Лиду даже сильнее, чем она его. Потому и приходит по ночам. Девочка успокоилась. В последние дни ремонта рабочие, которых все называли смешным и странным словом «шабашники», соорудили домик в ветвях раскидистого старого дуба, растущего на краю участка. Счастью Лиды не было предела.

– Всё, приехали. Выгружайся, – прервал папа мысли дочери, припарковав машину рядом с низеньким сарайчиком позади дома.

Лида нехотя вылезла из машины, сладко потянулась и прошептала: «Кайф». Затем обернулась:

– Па!

– Что?

– Я схожу к Лёдзе Петровне. Может, Сенька приехал.

– Вещи только свои сначала в комнату отнеси.

Лида торопливо затянула наверх тяжёлую сумку с одеждой и направилась через просеку в соседнюю деревню к знакомой бабуле. С Лёдзей Петровной папа повстречался в тот же день, когда набрёл на хутор. Она была старожилом, всех знала и потому помогла найти рабочих для стройки. А ещё папа покупал у неё творог и сметану. В прошлом году Лёдзя Петровна даже пригласила их с Лидой на свой день рождения. Папу в деревне уважали. Все удивлялись, как он за такой короткий срок смог привести в порядок обветшалый хутор. А ещё папа разрешал пасти в их саду коров и собирать вкусные яблоки, которых осенью было полным-полно. И вообще они быстро сошлись с местными, хотя и сходиться особо было не с кем – всего-то семь дворов в деревне.

Пешком до деревни идти минут десять, а на велосипеде и того быстрее. Подходя к дому Лёдзи Петровны, Лида ещё издали приметила два вихрастых чуба, торчащих поверх кустов. Ну конечно! Паша и Томак. Кому же ещё тут быть? Томак и Лида были одногодки, а Павел только перешёл в последний класс. Они каждый год приезжали к бабушке Лёдзе на все каникулы из Баранович. Прошлой осенью мальчишки не раз брали с собой Лиду за грибами и на рыбалку, найдя себе отличный предлог увиливать от работы по хозяйству. При этом они нередко исчезали куда-то по своим делам, заговорщицким шёпотом предупреждая Лиду, что если бабушка будет спрашивать, то они целый день провели с ней. Воровато оглядываясь по сторонам, братья курили. Девочку они не видели. Та незаметно подкралась к Паше с Томаком и выскочила у них прямо перед носом.

– Привет! А что это вы тут делаете?

Пашка от неожиданности поперхнулся дымом и закашлялся, а Томак зажал окурок в кулак и тут же отбросил в сторону, с досадой ухватившись за обожжённую ладонь. Лидка расхохоталась. Смущённые братья покраснели и не нашлись что ответить. Девочка переводила задорный взгляд то на одного, то на другого, оценивая произведённый её внезапным появлением эффект. Со времени их последней встречи те успели заметно вытянуться. Особенно Томак, который хоть и был младше Паши, но ростом уже обогнал брата. Его длинная нескладная фигура постоянно пребывала в каком-то беспокойном движении, как будто он вот-вот собирался что-то учудить. Больше всего забот ему доставляли собственные руки. Томак никак не мог найти им места. Он то прятал их в карманы брюк, то вновь доставал и теребил ими свои короткие непослушные волосы, походившие на раскиданную копну соломы. Сейчас он сложил руки за спиной и незаметно потирал место ожога, болезненно морщась при этом. Глаза его также виновато моргали, избегая встречи со взглядом Лиды. В отличие от брата, Павел был всегда собран и никогда не суетился. Даже речь его была плавной и слегка заторможенной. Телосложением он был гораздо плотнее Томака. Издали его вообще легко было принять за взрослого, особенно когда он шагал по дороге своей размеренной шаркающей походкой. Пашка непременно хотел казаться взрослее, чем он был на самом деле. Он уже давно решил, что станет учителем, и чтобы легче было поддерживать авторитет у будущих учеников, вырабатывал в себе привычку держаться при посторонних солидно и с неизменным достоинством.

– Надолго приехала? – наконец спросил Паша, поняв, что тревога оказалась ложной.

– Не знаю пока. Наверное, на всё лето. Бабушка дома?

– В огороде копается.

– Пошли, я к вам в гости.

Заметив, что оба продолжают смущённо топтаться на месте, Лида улыбнулась и добавила:

– Не боись! Не выдам. Мой папа тоже от меня прячется, чтобы покурить. Думает, что я не знаю.

Ободрённые такими вескими доводами, братья успокоились, и вся компания дружно направилась к дому.

Лёдзя Петровна сидела на крыльце и чистила редиску. Заметив Лиду, она отставила миску в сторону и поднялась, опёршись на кривую клюку. Затем, радостно улыбаясь, заковыляла навстречу к девочке. Все в округе говорили, что бабуля – колдунья. Когда Лида спросила про неё у папы, тот с улыбкой ответил, что люди от невежества городят всякую чушь. И никакая она не колдунья, а просто знахарка или травница. Хотя после добавил, что может и колдунья. Но только добрая, потому что людям помогает. Она всегда передвигалась, согнувшись в три погибели, и смотрела на окружающих снизу вверх острым, пронизывающим взглядом. В любое время года Лида видела её неизменно укутанной с ног до головы в тёплые вещи. Девочка всегда поражалась, как это ей не жарко летом так наряжаться. Единственный предмет гардероба, который бабушка меняла с приходом весны, был её тёмно-серый махровый платок. С наступлением тёплых деньков она откидывала платок на плечи, а голову укрывала лёгкой хлопчатой косынкой.

– Что вы, Лёдзя Петровна! Сидите. Я сама подойду.

– Ничога. И гэтак цэлы дзень сяжу. Прывет, мая лапанька. Дауно прыехала?

– Только что.

– Ну пайшли я цябе пакармлю, бо ты такая худэля.

Лёдзя Петровна отправила мальчиков в погреб за сметаной. Через минуту она уже поставила перед Лидой тарелку с ещё тёплыми тонкими блинчиками и глубокую чугунную сковороду с журчащими в жире шкварками. Лида с удовольствием принялась за еду, по ходу умудряясь рассказывать бабуле последние новости. Девочка, обжигаясь, пальцами выуживала из сковороды ароматные кусочки жареного сала и заворачивала их в блин. Затем макала блин в скрынку со сметаной и отправляла в рот. Ох и вкуснотища. На столе появилась чашка чёрного чая и блюдце с малиновым вареньем. На вопрос Лиды, что у них нового, Лёдзя Петровна обстоятельно отвечала, что всё по-старому. Пашка и Томак школьный год закончили плохо и вообще учиться не хотят. На лето они устроились в колхоз на подработку. Ей уже сложно самой ходить собирать травы. Ноги болят, а внуки помогать не хотят. Может, Лидка как-нибудь подсобит, и Лёдзя Петровна расскажет ей про силу, скрытую в растениях. Потому как в жизни ей это непременно пригодится. Огурцы в этом году ранние и уже поспели, а клубника ещё почти вся зелёная, так как сильно дожди лили. Но всё равно Лида должна пойти на огород и набрать клубники себе и папе. Сеньку привезут только послезавтра, и он сразу придёт к ней в гости. Сенька – третий внук Лёдзи Петровны – был закадычным Лидкиным дружком. Ему исполнилось всего девять лет, и он хвостиком ходил за Лидой, не оставляя её ни на минуту. И ещё он очень любил играть с ней в куклы. Говорил Сеня мало, почти всё время молчал. Вообще, он был очень тихим и застенчивым ребёнком.

Лида сбегала в огород и наелась сладкой клубники, выбирая самые крупные и спелые ягоды. После набрала кружку для папы.

– Ну, я пойду, Лёдзя Петровна! Кружку завтра вам верну. И с травами вам помогу. Вдруг папа заболеет. Тогда я его вылечить смогу. Спасибо за обед. Надо ещё вещи в сарае перебрать, – попрощалась она и направилась к хутору. Пашку и Томака нигде не было видно. Скорее всего, опять курили где-нибудь втихаря.

Глава 2. Необычная находка

На лужайке перед сараем уже громоздилась гора всякого хлама, а папа всё продолжал выносить вещи.

– Доча, поможешь всё вытянуть? Завтра рабочие должны приехать. Начнут сарай приводить в порядок. Хорошо бы успеть перебрать к их приезду.

Лида с интересом заглянула в сарай. Чего там только не было. Какие-то старые лопаты и вилы, уйма различных железок, разломанные стулья, остатки битой посуды, мешки с цементом, доски, верёвки, инструменты. Казалось, конца и края этому не будет. Всё было покрыто толстым слоем серой пыли, и девочка не удержалась и чихнула. Она натянула перчатки и принялась за работу. После часа совместных усилий сарай опустел.

– Что ты со всем этим будешь делать? – спросила она.

– Сейчас зажжём костёр и половину спалим. Остальное оставим пока на улице, только плёнкой накроем. Как отремонтируем сарай, назад занесём. Только уже по порядку. А железки строители на свалку увезут.

Папа развёл огонь и начал бросать в него мусор.

– Только помногу сразу не кидай, – попросил он дочь. – А то слишком большое пламя разгорится.

Лида принялась подбрасывать в огонь обрывки старых обоев, исписанные тетрадки, обломки деревянных стульев. Следом пошли толстые картонные папки, которых в сарае была целая стопка. Вдруг из одной из папок на землю выпала старая чёрно-белая фотография, чудом сохранившаяся, вся в жёлтых пятнах. Лида подняла карточку и принялась её внимательно рассматривать. На фотографии на стуле сидел молодой офицер в военном мундире и высоких блестящих чёрных сапогах. Одной рукой он опирался на рукоять сабли. Рядом с ним стояла стройная женщина в нарядном белом платье. Изображение лица её хорошо сохранилось, и было заметно, что она очень красивая. Шею женщины украшало ожерелье. Обе руки она положила на правое плечо мужчины. На обратной стороне карточки было что-то написано неразборчивым почерком.

– Па, смотри, что у меня.

Папа взял фотографию, повертел в руках и с трудом прочитал надпись на обороте:

– «М. Василевский с женой. Тысяча восемьсот девяностый год». Почти сто тридцать лет прошло. Удивительно, как она ещё не рассыпалась в труху?

Он намеревался бросить фото в огонь, но Лида перехватила его руку.

– Э! Это моё!

– Зачем тебе этот мусор?

– Надо.

Лида сунула фотокарточку в карман и продолжила бросать картонки в огонь. Больше ничего интересного ей не попалось. Солнце уже начало садиться и потянуло прохладой. Но возле костра было тепло. Как же здорово было палить огонь на поляне. Наконец, оба утомились.

– Ну, хватит на сегодня. Остальное рабочие дожгут. Давай посидим у костра, отдохнём. Ты кушать хочешь?

– Нет, я у Лёдзи Петровны поела. Может, только чуть-чуть. Давай хлеб с салом на огне пожарим?

– На этом огне нельзя. Там один мусор. А новый раскладывать уже сил нет. Просто чаю попьём с печеньем. А завтра уже шашлыки пожарю.

Папа вынес небольшой столик с чаем, и они уселись рядом на скамейку.

– Па!

– Что?

– А кто это может быть на фотке? Она так на маму похожа.

Папа взял фотокарточку и какое-то время внимательно её изучал.

– И правда похожа. Даже больше на тебя, чем на маму. Не знаю. Может, старые хозяева хутора. Надо у Лёдзи Петровны будет спросить, что это за Василевские. Но судя по одежде и фамилии, скорее всего, какие-нибудь местные шляхтичи.

– Кто это «шляхтичи»?

– Лидка, вам на истории разве не рассказывали?

– Не помню. Слово знакомое, только не помню, что оно значит. Ты же сам говорил, что наш учебник истории написан специально, чтобы учеников запутать, а не научить.

Папа тихонько рассмеялся. Лида очень любила этот его низкий, слегка с хрипотцой смех. Она глянула на него и рассмеялась следом. Дальше больше. Смех становился всё громче, и они уже не могли остановиться. Наконец успокоились, утирая с лица слёзы.

– Фу-у-у! Разве я такое когда-нибудь говорил?

– Говорил-говорил.

– Ладно. Может, и говорил.

– Па. Ну расскажи!

Лида больше всего любила, когда папа ей что-нибудь рассказывал. Его было всегда так интересно слушать. И главное, он делал это так просто, что ей всё сразу становилось понятно. Вот если бы её учитель по физике мог также легко объяснять урок. А то как начнёт умничать, то уже на втором предложении перестаёшь понимать, о чём идёт речь.

– В общем, это такое знатное сословие раньше на территории Польши и Беларуси было. Дворян так называли. Только на наших землях они сильно отличались от знати в других государствах. В Европе, да и в России, дворян очень мало было. Может, один на сотню, а может, и того меньше. А у нас раз в десять больше шляхтичей было. И звание это давалось не по рождению, а по заслугам. Правда, раздавалось оно от души, как говорится, налево и направо. Поэтому шляхтичами становились и крупные магнаты, и землевладельцы, и даже короли. А встречалось много и бедных, у которых ничего за душой не было. Например, учителя крупных университетов звание шляхтича сразу получали. Вот и развелось этих шляхтичей до холеры. Каждый встречный-поперечный себя шляхтичем именовал. Но, в общем и целом, шляхтич, как правило, был человек культурный, образованный. Раньше-то, конечно, по-другому было. Раньше шляхтичи были воинами, да ещё какими. Элита армии. Мальчиков с детства готовили. Учили верховой езде, владению оружием. Ну и манерам тоже учили. Танцам, наукам, иностранным языкам. Только со временем всё утратило первоначальный смысл. Ну а между собой шляхтичи друг дружку панами звали. Пан такой-то – значит шляхтич. У поляков до сих пор обращение «пан» и «пани» в обычной жизни остались. Ты, наверное, не вспомнишь. Маленькая ещё была. Мы когда-то ездили в Польшу к моим друзьям по старой работе. Там тебя все пани Лидией называли. Тебе это очень нравилось, и ты постоянно передразнивала: «Пани Лидия, да пани Лидия».

– Нет, – вздохнула Лида. – Не помню такого. Жалко.

– Не переживай. Ещё побудешь паненкой. Может, поедешь в Польшу учиться после школы. Сейчас у нас многие уезжают в университеты Варшавы или Кракова. Вот и повстречаешь себе кавалера из шляхтичей. Но вообще, это я тебе про шляхту очень упрощённо рассказываю. Вырастешь, больше сама узнаешь, если интерес останется.

– А ты шляхтич?

– Может и шляхтич. Кто знает? Я не интересовался никогда. Сейчас людей по-другому меряют. Можешь хоть на лбу у себя «шляхтич» написать. Лучше ты от этого не станешь.

– А почему только в Польше и Беларуси шляхтичи были?

– Трудно сказать. Может, потому что мы как раз посередине между двумя мирами оказались – Европой и Азией. Надо было что-то своё придумать, чтобы выжить. Мы же раньше одной страной были.

– В смысле одной страной?

– Ну, Польша и Беларусь раньше одной страной были.

– Да-а-а?

– Да, Лидусь. С историей у тебя пробелы. Надо будет ещё разок в твой учебник заглянуть. Неужели там про это не пишут? Последний раз граница как раз по нашей дороге проходила и дальше по речке. Вот «Сула» была на польской территории, а наш хутор – на белорусской. Ты сегодня, считай, дважды границу пересекла.

– Ого. И давно это было?

– Почти восемьдесят лет назад. Мы с Петровичем как на охоту пойдём, так всякий раз натыкаемся на следы старой границы. Всё уже мхом поросло, но при желании можно разглядеть.

– А на фотокарточке женщина в том году в какой стране жила: в Польше или в Беларуси?

– Ни в той, ни в другой, – рассмеялся папа. – Тогда это была Российская империя.

– Ничего не понимаю.

– Не расстраивайся. У нас большинство взрослых до сих пор ничего не понимают, а уж дети и подавно.

– Так, а шляхта была российская тогда?

– Не-а. Шляхта – польская, а империя – российская.

Папа смущённо посмотрел на ничего не понимающую дочь, и они оба, не сговариваясь, вновь расхохотались. Костёр уже догорал, и горка углей искрилась ярким оранжевым светом. Птицы умолкли, и окружающий лес давил своей чарующей тишиной. Совсем рядом раздалось уханье филина, и Лида вздрогнула и посмотрела в темноту. Папа подбросил в огонь несколько поленьев. Те весело затрещали от охватившего их пламени. Они сидели рядом, думая каждый о своём.

– Скучаешь по маме? – вдруг спросил папа.

– Скучаю.

– Мне её тоже не хватает.

У Лиды комок подступил к горлу. Мамы не стало, когда Лиде было восемь лет. Она погибла в аварии. Папа тогда за несколько дней сильно поседел и долго ни с кем не разговаривал. Он осунулся, и его до этого стройная и подтянутая фигура стала похожа на вопросительный знак. Не то чтобы Лида хорошо помнила, каким он был до смерти мамы. Просто ей казалось, что он раньше постоянно смеялся и был очень весёлым. А сейчас он всегда оставался немного грустным, даже когда улыбался. На первое время Лида переехала жить к бабушке, но позже папа забрал её к себе. За последующие несколько лет они очень сблизились. Папа даже научился заплетать ей косички, выбирать платья и разбираться в куклах. Он вместе с дочкой ходил на школьные праздники, водил её после занятий на кружок по рисованию, помогал делать уроки. Он ни разу не повысил голос на Лиду и стойко принимал все её шалости. Что же касается оценок по учёбе, то здесь вообще Лиду ожидал сюрприз. В начале прошлого учебного года папа заявил ей, что ему совсем не важно, какие оценки Лида будет приносить из школы. И он никогда не будет наказывать её за двойки. Потом он какое-то время поругал систему образования, возмущаясь, что если никому в стране нет дела до того, чему учат детей, то ему не всё равно. Главное, чтобы Лида выбрала себе те предметы, которые ей интересны, и делала упор на них. Когда девочка передала этот разговор своим подружкам, те только поохали да поахали от удивления и зависти. Он был самым лучшим папой на свете.