Саха осени

«Весна»

Вчера я опять подрался. Без повода и смысла. Мы закончили посевную и приехали в деревню пораньше. Загнали сеялку на территорию РММ и забухали в цеху. Тракторист напился и упал на спину. Пришлось тащить его под руки домой. Там я и встретил ту компанию и их героя. И понеслось.

Я старался сильно не вымахиваться, не понимая, чем может закончиться драка. Ведь как часто бывало: начавшаяся непонятно из-за чего один на один, она заканчивалась толпой на одного. Я держал на дистанции. Но несколько раз мы хорошо зарубились и разменялись. Поэтому сегодня немного побаливала переносица. Драка кончилась ничем.

Мы с товарищем стояли у меня во дворе и думали, где похмелиться. Он вырос в этой деревне, но жил в областном центре. Иногда приезжал погостить к бабушке. Он откатался несколько месяцев на тюрьме и был осуждён условно. Как и многие после такого поверхностного опыта, он мурчал*, пытался выглядеть так называемым «блатным» и жить по чёрным понятиям. Он, так же как и я, «травился» когда-то. Я как никто другой мог поддерживать с ним разговор, ведь был немного знаком с криминальным миром. Хотя все это поведение на воле виделось мне смешным и глупым. Но он, почему-то, видел во мне братское сердце. А я не разбивал его иллюзий о моей солидарности с отрицалами и нигилистами мира сего. Мы стояли во дворе и думали, где замутить бухла.

— Игорь! — окликнула его с улицы моя соседка по дому. Её муж уехал на заработки. Она, как обычно, побухивала и, похоже, стала погуливать. Я не находил в ней сексуальный объект, общался с её старшим сыном и помогал чем мог, так как хорошо знал её супруга.

— Игорь, иди сюда! — Люда махнула рукой.

Игорь вышел за калитку. Люда была с подругой. Я представлял, кто это. В отличие от Люды, которой было лет тридцать пять, и у которой на лице уже проявлялись следы алкоголизма, Вике было лет под тридцать, и она выглядела хорошо. Но иногда, когда её муж уезжал, она тоже пускалась во все тяжкие. Игорь вернулся.

— Короче, эта Вика хочет с тобой познакомиться! Давно хочет! Типа нравишься ты ей! У неё муж уехал, она нас в гости зовёт, бухло есть! — передал Игорь суть переговоров.

— Давай, братан, надо пострадать за общее! — начал шутить свои тюремные прибаутки блатной уголовник.

Предложение было заманчивым. Прижатый обстоятельствами, я, конечно же, согласился. Мы пошли домой к Вике. Она жила в типичной для той деревни трёхкомнатной квартире кирпичного дома на двух хозяев. Жила с достатком. Для нашего знакомства была куплена водка. Это было редкостью и признаком наличия денег в те годы, после дефолта, в деревнях подобного типа.

Вика была сельской нимфоманкой. А я был свежей кровью на фоне спивающихся и инфантильных колхозников.

— Понимаешь, муж уехал! Три дня! А меня уже сексуальные сны мучают! Понимаешь? Ты вообще, как, можешь? — волновалась Вика, наливая очередную рюмку.

— Вика, давай пока не дойдем до этой линии, — я показал отлив утолщения стекла в нижней части бутылки, — о сексе говорить не будем? Все в порядке, не переживай!

Но Вика очень переживала. И сильно хотела трахаться. Зубы у неё точно сводило. Мне было смешно, как она постоянно переводила разговор к теме того, что мы пьём не просто так, а ей хочется мужика. Мы уже все смеялись над создавшейся ситуацией. Алкоголь разошёлся по телу, мышцы расслабились, абстинентные симптомы отпустили. Эйфория сделала мир ярче, как будто в освещение добавили красного. За окном стемнело.

— Пошли! — я встал из-за стола, сыграв небольшой псих, и протянул Вике руку.

— Пошли! Всё! Я уже не могу! — неоднозначно сказал я.

Вика немного растерялась, выпучив глаза. Игорь и Люда засмеялись.

— Сейчас, подожди! — она встала из-за стола и вышла из кухни. Я выглянул вслед за ней в коридор. Она зашла в смежную с туалетом ванную комнату.

Вика была крупной, рослой девкой с фигурой и длинными рыжими волосами, собранными в косу. Такая кровь со сгущённым молоком. У неё был большой вес, большая задница, большие бедра и большая, торчащая грудь. Это была дама на любителя. А любителей таких форм среди молодежи тех лет было немного.

— Братан, кто-то должен страдать за общее! Я бы сам, но она выбрала тебя! — смеясь, подбодрил меня «смотрящий за всем» Игорь, хлопая по плечу. Вес Вики в его представлениях считался отягощающим обстоятельством в преступлении против мужского либидо. Но не в моём случае. Я хотел её трахнуть, хоть и делал вид, что превозмогаю отвращение.

Мы были уже прилично пьяны. Разговор за столом о сексе создал развратную атмосферу, и было понятно, что Игорь сейчас будет ебать Люду. Меня устраивал такой расклад. Но я подыграл, изображая на лице героизм преодоления морального рубежа во имя общей идеи набухаться на халяву.

Мы уединились в дальней комнате. Было очень темно, лишь лучи фонаря с улицы через окно немного освещали сектор комнаты на полу. Туда Вика, не включая свет, быстро расстелила какие-то одеяла и простыни и легла на спину, задрала домашнее платье до пояса и раздвинула согнутые в коленях ноги. Я скинул штаны с трусами, оставшись в майке, и лёг на её большое и тёплое, как моё детство, тело.

В детстве с пацанами мы ходили на городское водохранилище, на противоположную пляжу сторону, на скалы, под которыми практически не было линии горизонтального берега, за исключением нескольких каменных выступов в уровень воды, да небольших галечных пятаков два на три метра. Дно резко и круто уходило вниз, так что нырять рыбкой можно было прямо с суши. Пробирались до своего уютного пляжика на скалах по известной немногим тропе.

Мы часто купались без трусов, чтобы возвращаться сухими, и дурачились, тряся детскими причиндалами перед людьми на другом берегу, которые, конечно же, ничего не видели на таком большом расстоянии. Купались в воде до посинения губ, затем, выползая на берег, ложились на горячие плиты скал, прижимались животом к прогретым поверхностям, кто вытягивая руки по швам, кто прижимая к груди, закрывали глаза и успокаивали трясущиеся после холодной воды тела и клацающие зубы.

Вика закинула ноги мне на задницу, сжимая тёплыми ляхами мои бёдра, и увесисто задвигала тазом, обняв руками. На секунду я понял, почему мы на полу. Десять пудов наших слившихся в страстном волнении тел не выдержала бы ни одна кровать в доме.

Я посмотрел в окно. Мне казалось, что кто-то меняет напряжение самодельным реостатом из двух гвоздей и банки с соленой водой, сделанным для регулировки скорости самопальной машинки для татуировок. В ушах шумело, а в глазах то темнело, то прояснялось. Только сейчас я заметил, что Вика лежит с распущенными волосами. Они волнистым ореолом раскинулись вокруг её головы на подушке. Я поплыл.

*Мурчал, блатовал, по чёрным понятиям (жаргон.) — жить по неписаным тюремным законам, часто идеализированным и искажённым.

*Отрицалы — (жаргон.) лица, отрицающие общепринятые нормы исправительно-трудовой колонии, противопоставляющие себя администрации, власти.

«Люстра»

Недорогие женские трусы висели на люстре под потолком. На кухне смеялись. Люда сидела за столом на табуретке, закинув ногу на ногу, без трусов, в длинной майке, которая собралась у живота так, что было видно чёрный волосатый бугорок лобка. В её смехе, некогда озорном сигнале последнего школьного звонка, проглядывал скрип навесов сарая и звон оцинкованного ведра утренней дойки. Руки с тонкими пальцами обвивали вздутые вены. Пьяные глаза блестели. Она курила.

— Бля, что сейчас? Утро, вечер? — щурясь от света и тяжело дыша носом, зашёл я на кухню. Налил себе рюмку самогона, стоявшего на столе, выпил и запил с ладони водой из крана.

— Ночер! — очаровательным колхозным юмором пошутила Люда.

Меня чуть не стошнило. Я немного походил по кухне, успокоил позыв и присел за стол.

— Блять! — с выдохом и негодованием произнес я. — Сколько мы уже здесь? День, два?

— Братан, крепись, благое дело делаешь! За общее страдаешь! — продолжал давить свою блатную педаль Игорь.

— Сука, как так? Что сейчас?! Сколько времени?! — изображал я возмущение. Хотя реально потерялся во времени и не помнил, сколько дней мы уже в этом доме.

— Какая тебе разница! — закатываясь от смеха, Люда налила в рюмки. — Вииикаааа!

— Братан, мы запомним тебя как героя! — Игорь подал мне стопку.

— Запомните меня улыбающимся! — сделал я искусственную улыбку, ударил стеклом стопки о стопку Игоря, и мы выпили.

Меня отпустило. Я продолжал обыгрывать внутреннее сопротивление происходящей действительности. Строил на этом свою юмористическую линию, досаливая гримасами, чтобы поддержать угар нашей утопической кампании.

Конечно же, меня все устраивало. Я давно перестал быть добропорядочным гражданином общества. И похороненный обществом, я перестал реагировать на его мнение. Поэтому меня не парило, в каком бедламе сверкали юности моей чистые глаза. Я не хватался за время и спокойно наблюдал, как уходит оно неведомо куда, забирая с собой все мыслимое и бессмысленное, сгорая в мгновении, превращаясь в пепел воспоминаний.

— Люда, что за херня?! Что за трусы на люстре?! — на кухню зашла Вика. — Бааа! — поняла она.

Люда, продолжая смеяться, заёрзала ягодицами на стуле и оттянула майку пониже. Сама Вика стояла в дверном проёме в махровом халате, запахнутом ниже солнечного сплетения, с оголенными плечами и грудью, прикрытой лишь по ареолы, выставив напоказ свою здоровенную ляжку почти до паха. При этом её лицо было серьёзным и возмущённым, как будто в библиотеке ей не разрешили взять книгу на дом. Абсурд ситуации рассмешил меня.

— Бляяя! — на секунду прикрыв глаза ладонью, я взял огонь на себя. — Вика, не ругайся! Всё нормально! — мило улыбнулся, подмигнул. — Давай выпьем!

Такого небольшого внимания в её сторону было достаточно, чтобы смягчить обстановку. Козыри были в моих руках. Распущенные волосы и вмятинки на переносице от очков делали её интересной, возможно, потому что такой я раньше не видел. С одной стороны, меня настораживала атмосфера излишней близости. С другой — чад разврата был привычен и желан.

Мы допили, что стояло на столе, и Вика, накинув плащ и галоши, сбегала и взяла ещё. Она уже никуда не торопилась, а я вошёл во вкус. За окном шумела гроза, избавившая нас от любопытных глаз с улицы, и мы спокойно перемещались по комнатам. Я, как обычно при любых проявлениях стихии, испытал прилив сил, задора и азарта. Похоже, как и вся наша компания. Трусы опять закинули на люстру.

Волнистые пряди золотистых волос Вики, растрёпанные на моём животе, мучительно дразнили лёгкими прикосновениями. Подобно как тогда, пацанами на скалах на водохранилище, мы незаметно подкрадывались друг к другу и травинкой щекотали живот или подмышки тому, кто, закрыв глаза, вытягивался на спине под лучами яркого солнца.

Вспоминая то золотое время, когда, как мне казалось, ещё ничего не было безвозвратно сломано и потеряно, ни во мне, ни в стране, когда на фоне томительного предвкушения грандиозных и ярких свершений впереди, предчувствия чего-то нового, в сознании всегда присутствовал ангел печали, необъяснимой грусти, воспетой в различном творчестве. Откуда бралась эта душевная горечь, переживание утраты на волне пьянящей радости надежд и ожиданий? Очевидно, ответ в вопросе. Это неразрывные состояния одного процесса, точкой соприкосновения которых являемся — Мы.

Тогда мы жили в г-образной многоэтажке нового города. Беззаботно. И тот отрезок времени казался одним сплошным летним вечером, в котором я стоял на лоджии своей комнаты и смотрел в окна второй половины дома, стоящей перпендикулярно. Квартиры этажами ниже хорошо просматривались, и моё внимание захватывали женщины. Я ловил моменты их жизни. Часто наблюдал женщин в ночных сорочках, белье, иногда интимном.

Это было подобно игре. Типа зачёркивание чисел в календаре или заполнение дневника погоды. Я знал, кого, в какое время, в каких окнах можно ожидать.

Волосы Вики покрывали мой живот, скрывая её лицо. Упёршись локтями в пол и стоя на коленях, она расположилась перпендикулярно мне. Белый, льняной сарафан на бретельках, сменивший халат после посещения ванной комнаты, ещё глубже погружал меня в атмосферу русской деревни. Её открытые плечи и лопатки были усыпаны веснушками. Я задрал сарафан, оголив мощный круп, и принялся кончиком пальца изображать загадочные славянские знаки на её монументальной заднице, за которой стоящий у стены телевизор транслировал гремящий тогда на всю страну сериал про улицу с разбитыми фонарями. Сосредоточившись на рисовании невидимых рун на её тугом бедре, я слышал лишь звук.

— В моём гинекологическом дереве нет великих писателей, однако вот — смотрите, сочинять могу, — произнес Казанова.

— В каком дереве? — спросил капитан милиции Ларин.

Это была лучшая серия, что я видел.

«Пожар»

Дым наполнял воздух. Недалеко, на другом берегу реки, горели леса, добавляя меланхоличные нотки в ароматы вечерней деревни. Мы с Кочегаром часто к полуночи встречались на лавке у калитки его дома, брали пол-литра самогона и коротали ночь в ненавязчивых беседах. Лавка удачно располагалась в неосвещённом секторе, под фонарным столбом, который, ослепляя прохожих, прятал нас в уютной темноте.

Оставаясь незамеченными, мы ощущали себя наблюдателями этого мира, не желая быть причастными к нему, к обывателям, к материальному аспекту и положению в обществе. Ведь это был единственно возможный для нас на тот момент способ уберечь психику от осознания неспособности жить общепринятой жизнью, со всеми её бытовыми радостями и житейскими тревогами.

Каждую ночь мы находили темы для разговоров. Без негатива. Не искали в человечестве изъян, не скатывались в обвинения, не перемывали кости общества. Общих знакомых, кроме Космонавта, у нас не было. Мы были из разных времён и говорили каждый о своём. Но так как оба вышли из подвалов и подворотен, то говорили на одном языке.

Достаточно было Искры Слова, и Огонь Мысли начинал Пожаром лететь через Лес Ума, материализуясь в пепел и превращаясь в прошлое, Мысль вновь возвращалась в Слова, поставленные в нужном порядке. Иногда Мысль была подобна лучу света, преломленному над языками пламени, рефракцией, которая, как некий Фантом, на границе двух сред, изменяла очертания вещей. В эти моменты случались Творения. В эти моменты совершались открытия, писались хиты и находились нужные слова на допросах в милиции и в подъезде с телочкой.

А ещё мне казалось, что иногда Фантом неуловим. Мысль существовала только мгновенно в настоящем, в преломленных лучах. И исчезала в той форме после попытки выложить Слова в нужном порядке. ЭТО казалось Божественным Откровением, Вселенской Тайной, Ключом от всех Замков. Но уловить ЭТО не удавалось никому. Лишь намеком о существовании мелькало ЭТО в умах мыслителей, характеризуясь вектором направления и знаком полярности.

Во второй половине дома Кочегара, где жил Космонавт с мамой, послышался звук открывшейся двери и скрип крыльца. Тишину деревенской ночи пронзил соловей.

— Космонавт? — тихо, чтобы не спугнуть соловья, спросил я Кочегара.

— Ага! После перелома шеи он совсем плох стал. В том году он не свистел.

— Пойдём, посмотрим!

— Вот что у человека в голове?

— Что-что? — начал предполагать я. — То же что и у всех. Так же как и все, он просыпается среди ночи от толчка чего-то внутри, в угнетенно-тревожном состоянии со странным вопросом в голове: «А так ли я живу? То ли я делаю в жизни? К тем ли целям стремлюсь?»

Стараясь сохранять тишину, мы зашли во двор, незамеченными пересекли его в сторону стаек, к смежному с соседским двором сараю, откуда можно было наблюдать крыльцо, где предположительно сейчас должен находиться Космонавт.

— Ты думаешь, женился — счастлив? — продолжал я шёпотом озвучивать предположения. — Думаешь, машину купил — успех? Думаешь, юбилей у тебя, чайник подарили — жизнь удалась? В ресторане с вилок ешь и воду из бокалов пьёшь — соловьи на душе поют?

Практически на цыпочках у сарая, мы подошли к забору, разделяющему участки Космонавта и Кочегара, к которому, обращаясь уже практически шепотом и глядя в лицо, я договорил последние слова: — Соловьи, значит, у вас на душе, жизнь удалась? Сейчас я вам покажу, как соловьи поют, сраные человечишки! — и обомлел.

На крыльце, в камуфляжной кепке-афганке с клапанами для ушей, застёгнутыми на затылке, стоял абсолютно голый Космонавт, с волосатой грудью и бритыми яйцами, и насвистывал, в деревянную, наполняемую водой, свистульку — соловьём.

Ещё не вышедшее из-за горизонта солнце уже достаточно освещало пространство отражёнными в атмосфере лучами и ознаменовало порядок в природе. Начался рассвет.

«Люда»

Мы с Людой делали вид, что не видели друг друга в трусах и без трусов. Но иногда она приглашала меня в сарай накатить по паре рюмок самогона. Её мохнатый сарай не интересовал меня, и мы никогда не увлекались вдвоём. Бахали по сотке и разбегались по делам. Только в компаниях позволяли себе безудержно и откровенно общаться. Хотя, возможно, я что-то не понимал, и стоило попробовать.

— Артём! — со двора, коротко и приглушённо окликнула меня Люда и махнула головой в сторону стайки, указав взглядом зайти с огорода, а не через двор в калитку у крыльца, чтобы дети не видели.

Я прошёл через огороды. Аккуратно, чтоб не провалиться, пробрался через кучу коровьего дерьма с соломой и перепрыгнул через забор в загон для скота. Загон находился под одной крышей со стайками и сараем. Загремели оцинкованные ведра. Через пару минут в нашей тайной забегаловке появилась Люда в болоньевой куртке, надетой на домашнюю майку.

Как на стойку бара, она выставила на лагу забора рюмки и бутылку. Налила лекарство от грусти, и мы выпили не чокаясь, без тоста. Достала из кармана куртки огурцы, предварительно сорванные на грядке. Один протянула мне, второй с хрустом откусила сама.

— Тём, там у меня подружка сидит. У неё муж на заработках. Давно. Познакомиться не хочешь? — облокотившись на стойку нашего бара и скрестив ноги, упираясь одним носком галоши во влажный, пропитанный скотным дерьмом пол, Люда смотрела в даль огорода, где цвёл картофель, за которым горячий ветер играл зеленью берёзовой рощи, в то время как алкоголь в крови сглаживал зазубрины сознания.

Я тоже облокотился и погрузился в беззаботную негу прохладного, сырого пространства, за которым уже вовсю господствовал летний полдень. Шифер крыши, так называемый навес загона открытой стайки и просвет над горой коровьего дерьма с соломой, за символическим забором из лаг и кривых досок, создавали подобие амбразуры дерево-земляной огневой точки «дзот», сквозь которую мы наблюдали за наступлением и осадой нашего застоявшегося в прохладных отношениях сознания, в разгар этого жаркого летнего дня, располагающего к свободным одеждам и ветреным мыслям.

— А кто такая? Как звать?

— Жанна! Её мужик — брат моего! На вахту вместе уехали! Они недавно здесь дом купили!

Я поиграл бровями, выждал паузу размышления и, конечно же, согласился.

— Почему бы и нет? Давай замутим!

— Ну, давай, я сейчас закончу дела, во двор её вытяну, и ты подходи к забору, типа случайно! — предложила хитрый план Люда. Налила по второй, мы бахнули, и я ушёл огородами.

Думаю, нет смысла озвучивать мотивы, по которым она знакомила меня с женщинами, выпивала со мной и ограничивалась заходить дальше. Все они имеют место быть. Несмотря на старые трико с вытянутыми коленями, она тоже живой человек со своим внутренним миром и переживаниями. А в майке и без трусов так вообще ничего такая.

Я подошёл к калитке во двор соседей.

— Девчонки, привет!

— Артём, привет, заходи, не бойся! — крикнула Люда озорным голосом, засверкав глазами, предвосхищающими веселье.

— Прошу сегодня называть меня Ромео! Просто Ромео! — думая, что это искромётный юмор, уже хорошенький, распоясался я.

«Ромео и Джульетта»

Раннее возлияние раздробило мой суточный распорядок, если таковой и существовал в моей жизни, на непривычно другие отрезки. Утренний опохмел и две рюмки с Людой уже подворачивали мои колени.

Жанну звали Жанетта. Она идентифицировала себя как азербайджанку. Познакомившись с Жанной во дворе Люды, мы сразу пошли к ней домой. Помню взгляды бабок на лавках и за заборами вдоль улицы, которые следили за моими похождениями, как за сериалом. Помню водку в ларьке. И мне было тяжело найти с Жанной общий язык. Она излишне концентрировала общение на своей национальной гордости, не терпящей неуважительного отношения. Словно кто-то хотел её унизить. Часто так ведут себя неуверенные в себе юноши, попадающие в незнакомое общество. Они боятся быть излишне учтивыми и радушными. Боятся совершить что-то безвозмездное и доброе, поступок от чистого сердца, что может быть расценено как прислуживание, как слабость. Меня это смешило, но я не подавал вида. Подобное поведение не к лицу девушкам, женщинам. И к тому же ставило в неловкое положение меня. Отчего мне было некомфортно. Такая глупая мнительность, пусть неосознанно, но звучит как ультиматум. Как требование вернуться в определённые рамки, из которых, по сути, я не выходил. Если бы подобное поведение следовало от представителя мужского рода, я бы разговаривал по-другому. И разговор вряд ли бы звучал в дружественном тоне. Но эту незрелую, быдло-чушь несла женщина. И мне оставалось лишь улыбаться и кивать головой. Ведь я хотел её выебать.

От этого настроения мне стало скучно. Я уже не кивал, а клевал головой. Моё сознание периодически отлетало от всхлапывания занавесок на открытом окне в сторону стены и от удара, в которую возвращалось назад. Люда тоже скучала, а Жанна продолжала рассказывать о том, что она не такая, что «ждёт трамвая», что у неё был «Мерседес» и что в деревне она случайно и ненадолго. Я налил водки, поднял в воздух тост «за любовь». Комната вихрем закружилась вокруг меня, и затянула в воронку антиматерии.

Голубой свет уличной ДРЛ-лампы озарил тёмную синеву комнаты через четырехстворчатое окно. Словно включился «виндовс» и по клавишам ударили «тум-дум». Я вынырнул из небытия и оказался на белых простынях, в красивой кровати с коваными спинками, распластавшись на спине и раскинув руки, подобно морской звезде, выброшенной на берег. Жанна присела на корточки и с трудом вставила мой член в свою тугую вагину. Яркой вспышкой сознания вернулась ко мне способность запоминать происходящее с этого момента.

Жанна, в одном бюстгальтере, не вставая на колени, оставаясь на корточках, как настоящая, несломленная и гордая пацанка с подворотни, одной рукой упираясь в мою грудь, а другой за ягодицу раздвигая свою промежность, неистово прыгала на моём члене. Со временем она стала мягче. Я смахнул её с себя, сорвал бюстгальтер, забрался сверху и отдолбил, как фарш для люля-кебаб, с характерным звуком.

Грудь у неё была, возможно, двойка, и уже на двоечку. Не соизволив сходить вымыться, важная быдло-дама уснула с моей семенной жидкостью во влагалище. Я немного повалялся, а когда рассвет показал мне, что жопы у Жанетты нет даже на двоечку, аккуратно собрался и ушёл.

Было около пяти часов утра, и солнце уже тепло и ярко поднималось над деревней. Уже выгоняли коров в стадо, сопровождаемое колхозными пастухами на пастбище. Секс с Жанной не был каким-то фееричным, но я преисполнился романтичным настроением. Проходя мимо администрации, глядя на ряды акации и клумбу с цветами, название которых я не знал, ко мне пришла молниеносная идея — собрать букет. Возможно, это были пионы, гладиолусы, хризантемы, ромашки, васильки.