Голоса из войны

Один день

Три года война была по телевизору, и какая-то не страшная. Война больше напоминала победные реляции и пересчет потерь врага в людях, самолетах, танках и всякой мелочи вроде бронированных машин и пикапов – сначала в десятках, потом в сотнях, тысячах и десятках тысяч. Он смотрел практически все выпуски, смотрел и впитывал в себя мужественность и героизм войны. С самого начала СВО он порывался пойти в военкомат. Ну как порывался? Рвался в душе, а потом находил важное дело и не шел. Потом на каком-то этапе он сам себя убедил, что у каждого на войне свое место. Конечно, его место было здесь – дома, в тылу. Важное место, которое, кроме него, никто не мог занять и исполнять его такие важные в военное время задачи.

Нет, нельзя сказать, что он уж совсем ничего не делал для войны. Он организовывал волонтеров, давал патриотический посыл молодежи. Со временем молодежь и волонтеры научились самоорганизовываться, а его патриотические посылы и речи примелькались и надоели. Плюс ему стало неуютно, потому что среди масс на всевозможных мероприятиях стали все чаще появляться мрачные мужики в форме. Мужики часто на костылях, с протезами, с настоящими, не общественными, орденами и медалями на груди. Мужики больше молчали в момент его красноречия, молчали, но очень обидно ухмылялись, когда он переходил к своим самым любимым и самым, как ему казалось, патриотичным темам, а общественные награды на его вздымающейся в патриотическом порыве груди начинали тонко по-соловьиному позвякивать. И в этот, можно сказать, оргазмический момент, он ловил такую снисходительную ухмылку от бородача в погонах. Его это раздражало и напрягало, но сказать что-либо он не мог, ведь они пришли с войны, хотя надо бы еще посмотреть, что они там на войне делали, думал он в свое оправдание.

На четвертый год в воздухе вдруг резко запахло миром. Нет, не на фронте, а здесь в тылу. Все вдруг заговорили о возможных переговорах и мирном окончании СВО. В СМИ все чаще стала проскакивать информация, что, вроде как, и цели, и задачи СВО почти выполнены, и скоро все закончится миром. Все громче трубили о наших победах, а по телевизору показывали президента и губернаторов в окружении вернувшихся с фронтов Героев. Где-то в этом строю, в золотых погонах и золоте наград, со скромным, но уверенным взглядом, видел он и себя.

Вопрос похода в военкомат и последующей отправки на фронт встал перед ним с новой силой. Теперь ему надо было успеть на фронт. Успеть, чтобы занять свое заслуженное место среди победителей. Нужно было отметиться на фронте до Победы, нужно было успеть, чтобы пользоваться такой важной для него все понимающей ухмылкой фронтовика, настоящего мужика, который все понимает и о войне, и о Родине, и о заплаченной им лично за это цене.

Занимаясь в том или ином виде повесткой СВО, он имел входы в высокие кабинеты тыловых многозвездных генералов и около военных чиновников. Пробежавшись по этим кабинетам, Паша в итоге получил вожделенную бумагу, предписывающую ему прибыть на очень серьезную, такую важную должность в одном из штабов воюющего соединения. Сборы были недолгими, как и сам поход в военкомат и отправка в действующую армию. Вот только по прибытии в часть произошел определенный сбой программы.

Усталый, с красными от недосыпа глазами, капитан с тремя нашивками за ранение на выцветшей до однотонности старой пиксельной куртке, взяв его документы, долго вертел их. Потом отложив в сторону отношение, мазнув по Павлу взглядом, вынес свой, совсем не профессиональный, как Павлу сразу стало понятно, вердикт.

– На восполнение потерь в роту закрепления N-ского батальона, – глядя прямо Павлу в глаза, отчеканил капитан.

– Ну как же? Какой батальон, там же отношение, подписанное генералом. Там же должность чертежника, я же карты отлично умею рисовать тушью. Я же срочную планшетистом служил, – робко промямлил новоиспеченный стрелок.

– Карты умеете рисовать – это отличный навык, но чтобы их лучше рисовать, нужно лично изучить театр военных действий. Желательно на животе. Я изучил Ваши документы. Вижу, что Вы очень замотивированный товарищ, не то, что эти все. Вот Вам и поручается восполнить некомплект и поднять моральный дух в роте, понесшей в последнее время серьезные потери, – без улыбки произнес капитан.

Паша понимал, что что-то не так. Над ним издеваются. Или нет? Лицо капитана не выражало никаких эмоций, он не усмехался и не ерничал. Он просто принял решение, отложил документы Павла в общую пачку и занялся другими документами, всячески делая вид, что вопрос с Павлом закрыт и не обсуждается.

Выйдя в коридор, Павел плюхнулся на замызганную лавку и сразу начал тискать свой новый старый кнопочный телефон. Он лихорадочно искал в нем телефон знакомого генерала, подписавшего его отношение. Но с ужасом осознал, что все телефоны, кроме номера матери и тетушки, вся его жизнь осталась в дорогом смартфоне, который вместе с основным его баулом должен улететь военным бортом из штаба округа в тот штаб, в котором он должен был служить по выданному отношению.

Наверху, на выходе из блиндажа, где располагался штаб полка восполнения потерь, толпились солдаты. Среди топтавшихся и сидевших в курилке под навесом из маскировочных сетей можно было сразу опознать новобранцев в ярком от краски, нестираном камуфляже и бывалых солдат, возвращавшихся из госпиталей. Форма выздоравливающих вроде тоже новая, но сидела на военных совсем по-другому. И взгляды были другие. Узнав вердикт ПНШ, то есть место куда их направляют, они уже осознавали, что их ждет. А большинство новобранцев это лишь предполагали. В курилке кто-то из бывалых травил военные байки, пользуясь вниманием новобранцев, играл в опцию «свободные уши».

Павел сел на лавку и закурил.

– Что же делать дальше? – носились в голове сумбурные мысли. А дальше был полигон. Две недели как один день: ранние подъемы, стрельба, передвижение на поле боя, гранатометание – все это в дождь и снег, с утра до отбоя. Эти две недели запомнились только вечной усталостью и сыростью промокших ботинок. Попыток связаться с кем-то солдаты не предпринимали – связи в районе полигона не было. Обучение было по программе «Восстановление навыков». Этих навыков у Павла как раз и не было, а все происходящее он воспринимал, как не удачный сон. Но все, как и сны, когда-то заканчивается. Закончилось и восстановление навыков.

На полигоне особо никто не сошелся друг с другом. Каких-то прямо открытых трешовых конфликтов не было. Так, искрили мужики между собой периодически, как бывает во всех мужских коллективах, – несколько самых молодых солдат сразу после срочки пытались бороться за место в «стае», потом поняли, что как таковой «стаи» нет, есть временный коллектив людей. На вечернем построении зачитали список из нескольких фамилий, где была и фамилия Павла. За время учебы он обзавелся позывным, поэтому то, что называют его, осознал не сразу. После списка офицер озвучил, что названные люди утром убывают в свои подразделения, за ними придет транспорт.

Утром те, кого назвали вечером, с вещами толкались под навесом курилки. Часов в 10 утра к ним, чавкая грязью, летящей с почти лысых шин, урча расхристанным дизелем, словно хрипатый туберкулезник, подъехал старый «Урал», обваренный по-фронтовому – рамами с решетками. Криво загнутый на одну сторону тяжелым ударом бампер, такая же неровная, от руки, без всякой эстетики, баллончиком намалеванная V на жеваной, как использованная фольга, двери. Из машины, даже не дав ей до конца остановиться, чертиком выскочил военный. Камуфлированная шапочка на лысой макушке, короткая, заляпанная со спины грязными каплями куртка и огромные, как валенки, резиновые сапоги из ПВХ с криво обрезанными ниже колен голенищами.

– Рота закрепления? – спросил мужик у курилки.

Все промолчали, обреченно или неоднозначно пожали плечами. Павел вспомнил слова капитана на распределении.

– Да, – громко ответил он за всех.

– Грузите вещи и сами грузитесь в машину. Документы заберу, и двинем войну воевать, – бросил мужик и поскользил по грязи вниз, в сторону штаба.

«Урал», гудя всеми своими редукторами и подшипниками, словно реактивный самолет, сначала пер по трассе пару часов, потом еще час, переваливаясь и скрипя рамой и раздолбанным кузовом, ревел по грунтовке вдоль поля, и, нырнув в лесопосадку, пшикнув тормозами, заглох. В обрушившейся на солдат тишине хлопнули двери.

– К машине! – раздался крик.

– Вылезаем, воины, с вещами.

Пассажиры похватали свои баулы и, придерживая их на борту, поплюхались в черную грязь.

– Ну что, пошли, распихаетесь, и с темнотой на позицию, – произнес на английский манер доставивший их мужик, в последствии оказавшийся начальником штаба батальона.

Прямо за щелкающей, остывающей мордой «Урала» начинались блиндажи полевого лагеря: огромные скворечники входов, торчащие из земли, и ступеньки, затоптанные грязью, ведущие под землю.

– Второй с краю ваш, – выдавил из себя мужик и похлюпал вглубь лагеря.

Взяв свои вещи, они потянулись ко входу в блиндаж.

– Вещи, что там есть, сложите у входа. Вряд ли кто-то уже вернется, – обернувшись, бросил мужик.

Они спустились в блиндаж. Под потолком горели лампы дневного света. Через открытую дверь доносился стук генератора, питавшего лагерь. Двухъярусные, сколоченные из досок нары, нетопленная буржуйка в углу. На нарах кое-где лежали нераспакованные баулы и рюкзаки.

– Давай еще раз знакомиться, – закинув свой рюкзак на нары, пробасил похожий на сказочного гнома коренастый солдат.

– Гном, – он усмехнулся, и все остальные заулыбались и начали называть свои позывные.

Здесь были Дуст, Муха, Шустрый, Паха, Матрос и он – Патриот. Командиром отделения у них оказался Гном.

Гном сразу взял на себя руководство. Двое метнулись за дровами, и скоро гудела трубой и розовела боками буржуйка. На ней урчал закипающий мятый чайник. Народ разбирал свои вещи, переодевался, тряс в проходах и на улице спальные мешки.

Патриот, сидя на нарах, смотрел на тоскливо стоящие у выхода чужие рюкзаки. В его голове билось повторами эхо: «Вряд ли, вряд ли, вряд ли. Кто-то еще вернется, кто-то еще вернется, вернется ли кто еще»?

Мужики занимались своими бытовыми делами, а он смотрел на рюкзаки, как на ушедший навсегда строй. Вещи теней. Вещи тех, кто не вернется. Он смотрел и понимал, что и его рюкзак запросто может встать в этот скорбный ряд зеленых, полупустых, грязных и никому не нужных рюкзаков.

Сборы были смазанными и бестолковыми. Вечером в блиндаж зашел их сопровождающий, коротко проинструктировал, что брать, а что не брать с собой. Бросил на нары несколько скомканных маскхалатов серого от грязи цвета и обозначил время выхода. Все бестолково закопошились, сотый раз перебирая и укладывая вещи и БК в рейдовые рюкзаки. В три часа пришел проводник, построил всех на улице, бегло пробежался по экипировке, поматерился, проинструктировал о порядке движения, и отделение выдвинулось. Так начался его день на войне.

Движение до позиций напоминало аттракцион «темная комната»: дистанция между бойцами – около 20 метров, угольно-черная южная ночь, влажный туман, серое пятно маскхалата впереди идущего бойца и причудливые тени избитых осколками деревьев, к которым прижималась группа. Периодически выплывали разорванные остовы сгоревшей техники, которые определялись сначала по запаху горелого металла и топлива со сладкой примесью горелого человеческого мяса. Редкое бряцание оружия и приглушенный матерок споткнувшихся или оступившихся. Шепот рации, отрывистые приглушенные команды.

– Стоп!

– Прижаться!

– Замерли!

– Продолжить движение!

Скоро рюкзак начал давить на плечи, а под бронежилетом определилась сауна. Шлем периодически сползал на глаза, на лбу выступил пот.

В одном проводнику известном месте они свернули в лесопосадку, пыхтя и отдуваясь, пересекли поле. Чвакая грязью и еле переставляя обляпанные землей ботинки, ввалились в очередную лесопосадку и потянулись меж деревьев и кустов. Спина впереди идущего исчезла, будто провалилась под землю. Пройдя еще несколько метров, он увидел спуск в траншею. Дошли.

В опорнике их ждали. Черные от копоти и грязи, провонявшие потом и дымом обросшие мужики, блестя в темноте белыми зубами, похлопывали прибывших по плечам, не изысканно шутили, стреляли сигареты и тут же исчезали под навесами, жадно затягиваясь горьким дымом.

– Кто старший? – громким шепотом обратился к прибывшим здоровый мужик с автоматом на груди.

– Я, Гном, – обозначил себя поднятой рукой.

– Возьми с собой пулеметчиков и пошли принимать оборону. Нам до света еще надо назад вернуться, – сказал командир сменяемых.

Проводник, привалившись к стене и сомкнув глаза, согласно кивнул.

– Да, давайте ускоренно. Спать хочу, – бросил в темноту проводник.

– Дуст, Матрос, оставьте здесь рюкзаки и со мной, – скомандовал Гном.

– Пусть все с собой берут. Сразу и заступят, – как знающий поправил местный командир.

Погремев снарягой, группа исчезла в темноте траншеи.

Оставшиеся молча сидели под навесом, куря в кулаки и пуская дым в пол.

– Как тут? – спросил, обращаясь к солдату из местных, Шустрый.

Боец поворочался и как бы нехотя бросил:

– Да по-разному: бывает, головы не высунуть, а бывает, как забудут, – тишина. Штурма впереди, чуть левее, они посадку держат и поле секут. На них часто выкатываются. И танк там ползает. Если их сшибут, то и здесь заварится. А по нам то арта отработает, то миномет, ну и дроны, куда без них. Потому по траншее не шляйтесь.

Патриот сидел, привалившись остывающей, потной спиной к стенке окопа, и слушал. Все это время фронт не молчал, он ворочался, подобно старику, мучающемуся от бессонницы. Кашлял редкими заполошными очередями крупняков, вдыхал далекими артиллерийскими выходами и вздыхал более близкими разрывами, плевал и присвистывал минометами. Фронт не грохотал, он беспокойно спал.

В черноте траншеи послышались приближающиеся бряцание и шаги – из темноты вынырнул местный командир, за ним – Гном.

– Ну все. Собираемся и потянули домой, – пробасил местный старший. Он аккуратно пихнул ногой задремавшего проводника. Тот дернулся на секунду, не понимающе моргал. Молча встал и двинулся на выход из опорника. Сменяемые бойцы потянулись за ним.

– Давайте, пацаны, удачи, – солдаты опять хлопали их по плечам и отводили взгляды. Они возвращаются в более-менее безопасное место, а им сидеть тут, возможно, воевать и погибать в этом забытом богом опорнике.

Последним двинулся командир.

– БК и продукты оставляем с запасом, натащили, еще когда хохла отсюда выбили. Смотри, главное правый фланг контролируй.

Слева штурма, тихо пройти им не дадут. Клювами не щелкайте, и все будет маракуйя, – инструктировал местный Гнома.

Он двигался напряженно, наверное, излишне медленно, хотя по нему было видно, что он держит марку бывалого солдата, командира. А по-настоящему ему очень хочется поскорее расстаться с опостылевшим, таким опасным местом, где свистят пули и осколки.

– Все, бывайте, пацаны. Удачи! – он пожал Гному руку, махнул приветственно рукой в темноту под навес, где кучковались пришедшие бойцы, и пропал в темноте.

Гном обернулся к ним.

– До утра в секретах у пулеметов дежурят Дуст и Матрос. Сейчас остальные распихиваются в блиндажах. Их тут два. Здесь остается дежурить Патриот, с рассветом смена, – выдал указания Гном, а остальные, заворочавшись, стали собирать брошенные вещи и выдвигаться по укрытиям.

Оставшись на посту, в сереющей темноте Патриот обнаружил оборудованное гнездо часового – небольшую норку, прикрытую сверху масксетями, замызганным защитным одеялом и ветками. В нише гнезда были аккуратно сложены гранаты с ввернутыми запалами, вскрытый цинк автоматных патронов и снаряженные магазины. Земляная ступенька прикрыта грязным, но сухим «поджопником». Пересев на ступеньку, Патриот слушал. Чем светлее становилось вокруг, тем сильнее оживал фронт. Он уже не дремал, он активно ворочался, просыпаясь и расправляя стальные плечи подразделений, готовящихся отдать сегодня новую дань смерти.

Бой левее загорелся неожиданно. На фоне просыпающегося фронта это сначала осталось для него незамеченным. В утреннем сером воздухе ухнула танковая пушка, треск разрыва, еще выстрел и следом вой тяжелой мины. Рев маневрирующего недалеко танка и еще выстрел орудия. Патриот встрепенулся, встал и вытянул шею в направлении перестрелки. Тяжелый гул, разрыв и тугая волна горячего воздуха рванула по траншее. Он упал на грязные доски пола, а сверху по навесу забарабанила вырванная разрывом земля. Из блиндажа под навес выскочили остальные.

– К бою! – крикнул метнувшийся в сторону секретов Гном.

– Паха, Шустрый со мной. Рации включить и слушать всем команды, – втроем они сквозанули по траншее.

Очередной разрыв бросил всех на землю, левее их позиции, там, где была позиция штурмовиков. Разгорался бой. Прошипев реактивной струей из деревьев вдоль посадки, рванула ракета ПТРК. Яркая точка трассера вспухла шаром разрыва где-то среди изломанных стволов деревьев. Позиции одна за одной порастали черными кустами разрывов.

Грязной перчаткой Патриот попытался продрать засыпанные землей глаза. Рация ожила, сквозь шорох помех голосом Гнома.

– Патриот, Муха, правый фланг ваш. Метнулись кабанчиком в правый навес с пулеметом. Смотреть за флагом, докладывать о любом изменении.

– Прием, как понял?

Патриот трясущимися пальцами дергал, срывая с крепления на бронике рацию. Сорвал, выжал тангету.

– Патриот – Гному, принял, понял, – каким-то писклявым от страха голосом прошелестел он в рацию.

Дернулся бежать, развернулся, схватил за лямку броника завалившегося в проход Муху и потащил его к указанному Гномом укреплению.

В разгорающемся бою левее уже слышались автоматные и пулеметные очереди. Вплетались дробный перестук автоматических пушек и рев дизелей БМП.

Вильнув по ходу сообщения, они ввалились в заглубленное ниже уровня траншеи пулеметное гнездо. Бросив обвисшего мешком, бестолково перебирающего ногами Муху на входе, Патриот рванул к узкой амбразуре под козырьком из скошенных бревен. Впереди в поле вздымались редкие и небольшие кусты разрывов, приближаясь к границе лесопосадки.

– Гном – Патриоту.

– Ответил.

– В точке. Обстрел. Вижу разрывы прямо 100.

– Патриот – Гному, принял, наблюдать.

Как только рация замолчала, он посмотрел на Муху, который закончил возиться, подобрал автомат и, усевшись на ящик, стирал с оружия грязь.

Пи-и-и, пи-и-и-и, пи-и-и-и-и: в укрытии объявился новый электронный звук. Патриот удивленно посмотрел на мигающую индикатором рацию. Перевел взгляд на Муху, тот удивленно смотрел на мигающий и пищащий на бронике дрон-детектор.

Время дернулось и замедлилось, растягивая секунды в тягучий кисель. Патриот, как в замедленной съемке, повернул голову в направлении амбразуры, где в поле продолжали вставать кусты минометных разрывов. Муха, бросив автомат, на четвереньках, трусливо озираясь на Патриота, пополз к выходу. Подобно сложенным крыльям жука сзади у Мухи трепыхался длинный, крутой «поджопник».

Воздух подернулся, зрение пошло пикселями сломанной матрицы, в мозгу родился и ширился, поглощая сознание, тонкий писк ультразвука. Вспышка, горячий удар и темнота.

Сознание возвращалось медленно, выдергивая человека из беспамятства сквозь боль. Прострелило болью левую руку. Оборвавшийся взрывом визг в голове перешел в нудящий звон. Уши будто ватой забиты. Открыв глаза и проморгавшись, он попытался сбросить с себя расщепленное сосновое бревно, липкое, истекающее смолой. Правая рука слушалась, не отзываясь болью, левая стреляла болью в плечо, сбитые в кровь пальцы со стесанной кожей сгибались до половины. Бревно нехотя сползло на пол. Проморгавшись, давя в себе тошноту и пытаясь силой остановить вращение мира, он осмотрелся. Дрон ударил не в амбразуру, прикрытую противодронным козырьком и затянутую сеткой, он ударил во вход. Там, среди щепок и бревен, лежал Муха. Нижняя часть лица, воротник куртки и бронежилета спереди были залиты, будто покрашены, как боевая маска индейца, черным. Или нет? Нет, не черным, красным. Красным… Руки раскинуты. Ноги? Ниже пояса Мухи не было. Глаза стеклянным взглядом, полным застывшего удивления, смотрели в обугленный потолок.

Патриота вырвало. Нет, не вырвало, а вывернуло, будто выжав кишки всем, что в нем было, прямо на бронежилет.

Звон в ушах отдалялся куда-то вглубь головы, и сквозь вату стали пробиваться звуки ревущего боя.

В мозгу, захлестывая волной, рождалась и накатывала, словно цунами, паника.

В амбразуру точно не вылезти – узкая. Вход завален. Встав на карачки, отодвинув половину Мухи, он начал рыть. Боль била поврежденную руку, пальцы не хотели сгибаться. Со стороны он походил на большую обиженную хозяином собаку. Скуля от боли и страха, мотая головой, чтобы скинуть набегающий со лба пот, он рыл. Пальцы ухватили что-то твердое, рванув, он выдернул ботинок с торчащей черной от крови и земли штаниной. Из черного обрубка торчала белая, обвитая размочаленными мышцами кость. Отрешенно глядя на ногу, он опять согнулся в приступах рвоты. Дернулся, отшвырнул ногу туда, где лежали останки Мухи, размазав по лицу тягучую слюну и желчь, продолжил копать. Он медленно подымался по насыпанной земле, расширяя нору и отбрасывая в сторону землю и предметы, какие-то вещи, ошметки разорванного Мухи, куски бревен, покореженный автомат, спальник. Что-то заскрипело, вся конструкция подалась вперед и рухнула. Человек, похожий на ком грязи, вывалился наружу вместе с землей и сломанными досками.