Голоса из войны

Плацдарм

Ночью вышли к реке. До этого весь день клеили притащенную группой эвакуации резиновую лодку. Мелкие дырки от осколков надо было найти на бортах среди черных на резине разводов крови, ила и грязи, смешанных в футуристические картины. Сейчас Ромб и Жулик, стараясь не шуметь, подключив насос к аккумуляторам, обмотав его для снижения звука тряпками, качали лодку в зарослях ивняка, не подходя к берегу.

Остальные – Ворон, Кеша и Грек, крадучись и прислушиваясь к небу, укрывшись теплоизолирующими накидками, спустились к реке. Место схода в воду выбирали с дрона. Место, где спускались раньше, примелькалось. Решили спуститься ниже, ближе к позициям «хохлов». Логика простая – может, враг подумает, что новая точка будет выше, и станет бить дроном дальше. Хотя в этой войне подобные хитрости редко прокатывали. Они же тоже русские, пусть и хотят русское в себе вытравить и забыть. Но думают, хитрят и пытаются вскрывать хитрости, пользуясь той же логикой, что и мы, непредсказуемой русской логикой.

Аккуратно перекусив заготовленным заранее секатором кусты, подрезали камыш, чтобы удобнее было спустить лодку, и покололи прибрежный лед, намерзающий за ночь на берега. Ворон, залезший в самую гущу камыша, вдруг дернулся и отпрянул, пошатнувшись.

– О, бля…

– Черт. Напугал.

– Что там? – звенящим, напряженным шепотом спросил Грек.

– Да, двухсотый тут, тело прибило, и в лед вмерзло. Свежий вроде, не воняет еще и не раздуло, – ответил Ворон.

– Наш или немец? – шипел Грек.

– А я знаю? Сам посмотри. Не в пикселе точно. А комок намок, не разобрать в темноте. Вмерз он в лед, с утра, наверное, лежит.

– Так, может, это с нашей лодки пассажир?

– Не наша, ниже по течению нарвалась, тех должно вниз снести.

Грек тихо прошелестел камышами и заглянул из-за плеча Ворона. Окруженная ледяным панцирем, покрытая блестящей ледяной коркой, в воде бугрилась человеческая спина. Белая полоса шеи на черном фоне воды давала возможность опознать очертания головы, покрытой сосульками обледеневших волос. Руки, вытянутые вперед с белеющими, вмерзшими в лед пальцами, будто солдат нырнул и плывет, направляя себя руками. Вот только плыть ему некуда было. Все – уперся в берег. И жизнь в берег местного Стикса уперлась.

– Надо бы сообщить координаты, может, наш, – Ворон подумал, что такая находка в начале задания – такой себе знак. Потом он отшвырнул эту мысль и вспомнил, мимо скольких трупов они прошли по земле, выдвигаясь к реке по суше.

– И кому сообщать? Место палить? Вернемся, доложим или с плацдарма маякнем, – ответил Грек.

– Самим бы через час другой также не дрейфовать тут же, вмерзшими во льдах, как Челюскин, – Грек типа пошутил и усмехнулся.

– Челюскин, это кто? Из какой роты? – Ворон не блистал интеллектом и знанием истории. Сирота, выросший в детском доме, он с трудом, неглубоко погружаясь, закончил 9 классов и «путягу», до СВО работал механиком в гараже какого-то мелкого предприятия в солнечном Забайкалье.

– Челюскин – это ледокол. Тьфу, это человек, в честь которого назвали ледокол, который вмерз на Севере в лес, – провел ликбез Грек.

Ворон поднял на него удивленный взгляд, явно переваривая обилие спутанной информации.

– Проехали. По двухсотому доложим с плацдарма, когда, если, тьфу-тьфу- тьфу, переправимся, – Грек оборвал явно планировавшийся ворох вопросов Ворона.

– Топчи проход. Ща лодку потянем. И аккуратно, водой не плюхай. Слышишь, как на плацдарме оживились. Бьют и вдоль реки, и поперек, тоже думают: подвоз и пополнение будут. Надо потиху проскочить. Еще парни с протоки пойдут. Кто-то да дойдет, – настроение как-то сразу и подсдулось.

Лодку вынесли, аккуратно опустили в черную ледяную воду. Начали грузить рюкзаки. Весла в уключины не вставляли. Ромб и Жулик держали их в руках, закинув автоматы за спину. Ворон и Кеша растянули над лодкой изолирующее покрывало и держали его. Грек взял на изготовку старое охотничье ружье – так себе защита, но хоть что-то. Вся эта земноводная черепаха, тихо плеская водой о борта и весла, медленно поползла из камыша и, прижимаясь к своему, пока еще, берегу, двинулась по течению к месту высадки.

Медленно и максимально тихо это касалось только резиновой лодки и ее пассажиров. Все остальное вокруг совсем не напоминало мифическую тихую реку Стикс, хотя смерть здесь была повсюду. Сама по себе смерть вовсе не была погружена в кладбищенскую тишину, впрочем, как и все вокруг. На том берегу лихо гремела война: ревели залпы чьих-то «Градов», окрашивая горизонт яркими огненными всполохами. Расцветали в темноте огненные тюльпаны на концах орудийных стволов, минометы плевали в небо минами – все это катилось и перемещалось по фронту, пряталось, меняло позиции и стреляло. А где-то все это начиненное смертью железо бухалось в землю, поднимая из нее черные цветы разрывов, вырывая, круша человеческую плоть и обагряя мерзлую землю горячей кровью. По реке тихо плыла большая резиновая лодка со свежими неровными заплатами, а в ней, как дети от страшного сна в темноте, укрывшиеся с головой одеялом, тихо сидели пятеро солдат.

Лодка кралась вдоль прибрежных кустов, изредка озаряемая отсветами вспышек. Вода не вскипала осколками и пулями, но иногда то тут, то там раздавались всплески, и солдаты зябко поводили плечами под бронежилетами. Темными, неровными пятнами над равниной глади реки мимо проплывали неопознаваемые предметы – может, тела погибших или их вещи, может, пробитые осколками и пулями остатки резиновых лодок, а может, просто какой-то мусор военной реки. Каждый всплеск долетевшего до реки шального осколка или пули вызывал у плывущих мысль о том, что этот осколок только по Божьему промыслу не выбрал путь в твое тело, не раскроил тебе череп, не рванул зазубренным краем сонную артерию, не перебил кость, заставляя захлебываться собственной кровью, орать от боли, глядя на белые обломки кости и быстро умирать в черной воде, вывалившись за борт.

Плацдарм впереди был хорошо подсвечен и обозначен звуками непрекращающегося даже в ночи боя.

Экипажу лодки нужно было, не доходя нескольких сот метров от основного плацдарма, пристать, выйти на берег, пересидеть в прибрежных кустах световой день и «по-серому» присоединиться к своим в наспех выгрызенных у врага укреплениях, усилить гарнизон плацдарма. А пока каждый в утлой лодчонке думал о своем, ценя предоставленные минуты относительного спокойствия.

Ориентир – скошенный снарядом по высоте метра четыре над землей ствол одинокой сосны на склоне обрывистого противоположного берега отчетливо белел в темноте расщепленной макушкой. Лодка, повинуясь движениям гребцов, развернулась поперек течения, замерла, будто перед прыжком. Каждый из бойцов понимал, что через несколько секунд их поглотит совсем другая реальность. В этой реальности не будет места для философии, рассуждений, медленных теплых мыслей о доме, да и вообще ни для чего, кроме войны, места не будет, а может, и для тебя не будет места на земле.

Весла вонзились в черную воду и, расписывая ее белыми водоворотами пены, лодка рванула к противоположному берегу под углом 90 градусов поперек течения. Инстинктивно весь экипаж пригнулся, скорчившись к бортам, будто эти резиновые, наполненные ночным воздухом, стенки могли защитить их от горящей стали. Видимо, увидев их рывок в сотне метров выше по течению, с опозданием в несколько секунд рванула еще одна такая же неказистая земноводная черепаха. Гонка со смертью? Нет, это побег от собственного страха, портал, переносящий тебя из зыбкого, но мирного состояния в состояние войны и смерти. Эти секунды, подключая нейроны мозга, разгоняя до адских скоростей атомы и молекулы человеческого тела, переводят человека из состояния человека в состояние солдата.

Лодка, набрав скорость, с грацией ломящегося через кусты медведя, поднятого из берлоги, вломилась в камыши. Ворон отбросил в сторону покрывало, остальные начали выкидывать из лодки рюкзаки и оружие. Возможно, начиненный взрывчаткой дрон висел над берегом в дежурном режиме. Может, он пролетал мимо и заинтересовался жирной целью в виде десантной лодки с экипажем, а может, шел за ними от самого места их старта и решил ударить на высадке. Кто теперь разберет и кому это важно? Но он ударил. Ударил в тот момент, когда Кеша, скомкав покрывало, мешающее сбору имущества, бросил его дальше в сторону реки. Может, то, что смерть ожила на мгновение раньше, отработав на одеяло, в которое впились усы детонатора, и дало шанс выжить? Смерть ожила? Парадокс? Философия. Философия всех созданных человеком машин для убийства себе подобных. Смерть спит в заточении патрона, снаряда, мины, и человек, нажимая на спуск, дергая шнур орудия, наступая на мину, будит ее и отпускает в ее страшный, разящий танец. Нажимая на спусковой крючок, человек делает это осознанно, выпуская и направляя смерть в другого, наступая на мину, человек будит смерть, становясь ее добычей и жертвой.

Смерть пробудилась яркой вспышкой, рыгнула, отряхиваясь раскаленными обрезками металла, вкрапленного во взрывчатое вещество, проревела грохотом взрыва и через мгновение, эхом хохоча в темноте, унеслась куда-то в вечность, прихватив с собой такие разные, но уже безликие человеческие души.

Грек вышел из лодки первым, принимал и оттаскивал на сухое груз, был дальше всех от точки подрыва дрона. Взрывной волной его подняло и швырнуло в воду, смятый плотный камыш смягчил удар, а крупный обломок корпуса дрона, ударивший в шлем, милостиво погасил сознание, укрыв от боли обожженного лица и посеченных мелкими осколками ладоней. Сознание к контуженным приходит не резко вдруг, не так как потерявшим сознание от боли. Сознание после контузии медленно подключается, как сгоревший телевизор, который ремонтирует ученик ПТУ во время практики. Включается сломанный звук, пронзая мозг или звоном, или свистом, или гудением рождающимся, как кажется, в самых недрах мозга. В глубокой темноте, со сбоями, туманом, серой пеленой подключается изображение, и самым последним, медленно и болезненно подключается процессор мозга. Мозг долго не желает принимать и осознавать окружающую действительность, борется с нехваткой информации, поступающей от глаз и органов слуха со сбоями.

Грек застонал, приоткрыв глаза, – тело, осознав, ударило холодом. Он лежал в воде прямо у намерзшей льдом береговой кромки. Холод дополнила тупая боль ушибленного тела, которая перемежалась с острой болью от обожженного лица и кровоточащих кистей и предплечий. Ползком, замешивая под себя ломающийся тонкий лед, грязь и воду, он выполз на берег и опустил голову в воняющую илом грязь. Перевернулся и увидел над собой начинающее сереть рассветом ночное небо с гаснущими утренними звездами. Повернув голову, в нескольких метрах опознал разметанную взрывом кучу рюкзаков, торчащий из воды ствол пулемета Ворона и спущенную лепешкой лодку, покрытую шагреневой кожей оплавленной резины. Из ила у берега, будто взывая о помощи, торчала покрытая копотью человеческая рука с закопченными черными пальцами. Он лежал не в силах пошевелиться, автомат за спиной давил на плиту бронежилета. С другой стороны спущенной лодки раздался шорох – кто-то завозился, и следом – хлопок разрыва. Осколки взвизгнули у Грека над головой, на лицо брызнуло холодной грязью. Второй хлопок – и опять визг осколков, и холод грязевых шлепков на лице. Четкое осознание в голове.

– Кого-то добили из раненых. Я следующий.

Щурясь, не открывая полностью глаз, он стал всматриваться в небо, желая увидеть там дрон, несущий смерть.

Измученный мозг, почуяв гибель, анализировал.

– Взрыва два. Со сброса. Вряд ли есть еще. Пока не перезарядился или не прилетел новый, надо укрыться. А вдруг новый здесь же, висит рядом и ждет. Меня не видел, потому что я дрейфовал в холодной воде. Нет, сейчас темно, два с теплаками в одном месте даже для хохлов сильно жирно.

Со стоном он поднялся, как ему показалось, рванул. Стонало все тело. Напрягая мышцы, побежал. В небе дрон повернулся. Далеко от берега в очках оператора белый подсвеченный тепловой сигнатурой силуэт, качаясь и спотыкаясь, брел к береговому обрыву. Сбросы дрона были пусты, и оператор, разочаровано хмыкнув, повел дрон на перезарядку.

Небо все быстрее серело, превращая ночь в утро. Ползком, выбравшись на высокий берег, Грек обернулся и посмотрел вниз. Опаленные вяло дымящиеся камыши. Черная неровная клякса протопленной лодки. Сломанной куклой человеческая фигура в ней. Две точки маленьких черных воронок на кромке берега и яркие пятна алой крови вокруг бесформенного комка кровавой грязи, бывшего несколько минут назад живым человеком.

Грек отвернулся и пошел вперед. Пригнувшись, он двигался среди кустов, переваливался через валяющиеся тут и там стволы деревьев. Когда силы иссякали, вставал на четвереньки и жадно ел грязный, ноздреватый снег. В это время рассвело. Пасмурное низкое небо серым потолком заводского цеха нависло над землей. Сменив в небе дорогие ночные машины, воздух принял в себя дневных глаз. Зум приблизил на экран монитора картинку, где среди разбросанных обломков деревьев и присыпанных снегом бугорков трупов копошилась живая человеческая фигура в грязном, мокром камуфляже с измызганным илом автоматом за спиной.

Несколько вопросов в рацию на корявом языке окраины. Ответ на этом же языке. Цифры координат полетели на дежурную батарею.

Первый разрыв он пропустил, наслаждаясь горьким, но прохладным снегом. Тело толкнуло взрывной волной, на спину осыпались мелкие комочки земли. Подняв взгляд, он увидел впереди слева оседающий дым разрыва.

– Минометы, польки, – прошипел Грек в слух.

Следующий разрыв встал левее ближе и сыпанул осколками по бревну, за которое он успел закатиться.

Рывок вперед, к старой канаве, высохшему руслу ручья – они видели его с дрона, изучая район вечером перед высадкой. Он знал, что предыдущие группы рыли в ней норы, готовясь к движению на украинский опорник. Разрывы сыпанули парами один за одним, пытаясь накрыть цель. А в экране монитора, далекого запрятанного в подвале, глубоко и достаточно далеко от фронта человек по-собачьи руками рыл землю, выкидывая комья грязной земли за себя. Рыл, тыкался головой в шлеме в нору и снова рыл, судорожно пытаясь укрыться от приближающейся к нему смерти. Замерзший, контуженный, трясущий по-собачьи головой человек не осознавал, что влезть в нору ему мешает упирающийся стволом в землю висящий за спиной автомат. У мониторов столпились люди в чистом иностранном камуфляже, с красивыми шевронами и разноцветными орденскими планками. В прямом эфире, давая веселые комментарии люди смотрели, как человек спасается от смерти, а смерть приближается к нему, ведомая передаваемыми ими цифрами.

Философия – надавить на спусковой крючок, вонзить нож, глядя врагу в глаза или же хотя бы в его лицо, понимая, что он может ответить тем же, стать ангелом смерти на поле боя. Прошли те времена или почти прошли. Теперь смерть, как ведомая на поводке собака, управляется из теплых бункеров, а там, на другом конце цифровых алгоритмов, совсем не страшный, а даже по-скоморошьи смешной, бьется в конвульсиях, спасая себя, человек.

Прокусив до боли губу, срывая в кровь ногти, судорожно дыша охрипшими легкими, рыл землю и не понимал, почему он не может ворваться в такую теплую, спасительную, влажную, затхлую темноту земляной норы. И только когда продавленный висящим за спиной автоматом, кусок земляного свода обвалился, он влетел в черную земляную дыру. Ввалился, червем ринулся вперед до упора. Забился, как мышь, в удушливую яму, затих, размазывая по лицу слезы то ли радости спасения, то ли злости. Осознав причину, он завыл.

По-звериному, тихо поскуливая, выл от боли, обиды и страха. Выл, и это было не стыдно.

А на командном пункте увидели, как человек исчез в скате ямы, обвалив за собой ход, и дали отбой на батарею, тут же прекратившую огонь и не расходуя дальше боеприпасы. Греку еще раз за этот день повезло. Дрон, следивший за его судьбой, улетел на перезарядку, и над землей плотной пеленой повис весенний дождь, стеной укрыв поле боя. Координаты его норы легли точкой на электронные карты с пометкой «укрытие, 1 чел.», а когда распогодилось, нашлись дела и цели пожирнее одиночного солдата, который, скорее всего, умер в своей норе от обморожения.

Но он не умер.

После того как он влез в нору, потревоженный склон сполз, присыпав выход – не наглухо запечатал, а присыпал, оставив щель. Полумесяц серого цвета позволял определять время суток и давал доступ прогорклому, пахнущему сгоревшей взрывчаткой и тленом воздуху попадать в сырую нору. Придя в себя, Грек понял, что из массы негативных чувств, передающихся от его тела, самым сильным стал холод. Его трясло от адреналинового отката и холода, зубы стучали друг о друга с такой силой, что ему казалось, от них отлетают куски и зубы трескаются. А на них просто скрипел песок набивший рот.

– Надо согреться или сдохну, – сам себе в голос сказал Грек.

Голос хриплый, какой-то каркающий, с физическим скрежетом вылетал из шершавого горла.

Сильно хотелось пить.

Он заворочался в норе. Отстегнул карабин и сбросил сковывающий движения автомат. Осмотрел нору. В темном тупике горкой высились какие-то вещи, оставленные предыдущим хозяином норы: вскрытая упаковка отсыревших галет, пустые пачки из-под каши и паштета, прикрытая вскрытой крышкой банка из-под тушенки, по весу имеющая в себе часть содержимого, и главная находка – горелка для подогрева пищи из сухпайка и три целые, запечатанные таблетки сухого спирта.

Установив жестяную горелку, трясущимися руками он зажег таблетку сухого спирта, вложил ее в держатель и замер, глядя на разгорающийся голубой огонь. Обнял ладонями горящий огонек. Онемевшие избитые руки, почувствовав тепло, отозвались тупой ноющей болью, на черном покрытом щетиной лице лихорадочно блестели глаза, отражая трепещущий огонек. Пар от дыхания распадался на молекулы, у огня – избитые ладони. Согреваясь, пар или он замер, загипнотизированный огнем и рухнувшей на него после всего пережитого безопасностью, просто и неумело молился.

– Отче наш, спасибо Тебе, Господи. Прости меня и сохрани и дальше от смерти и мук. – Сейчас, увидев пламя, он почувствовал адский голод. Снова подобрав чью-то недоеденную банку тушенки и сковырнув уже сгибающимися пальцами крышку, он поставил банку на держатель. Через несколько секунд в нагревшейся банке зашипело и заворчало, наполнив нору запахом дома, горячей еды и уютом. В кармане мокрой, парящей куртки он нашел нож-складишок с маленькой раскладной ложкой. Скрипя попавшей в банку землей, стал жадно хватать горячие куски мяса и черпать бульон. Вылизав банку до дна, Грек боком привалился к стенке и задремал. Один раз он очнулся, вывалившись из тревожной дремы, дождался, пока догорит синим цветом таблетка, установил прямо на нее новую и опять провалился в забытье.