Голоса из войны

Медаль

Колонна грузовиков апокалипсиса втягивалась в лес. Обваренные почти вкруг решетками, обвешанные цепями и сетями «Уралы», поднимая столбы пыли, один за одним исчезали под кронами деревьев. Ревя дизелями и посвистывая воздухом тормозов, грузовики остановились в лесу, прижавшись к стволам деревьев. Рота, отстрадав свое на ЛБС, прибыла в район восстановления боеспособности. Из кузовов без команд и криков прыгали на землю солдаты. К месту выгрузки начал стягиваться народ из лагеря. Новички, недавно прибывшие с обучения, насторожено смотрели на прибывших. И у каждого во взгляде был вопрос:

– Как они меня примут? Как получиться выстроить отношения со всеми этими людьми?

Возвратившиеся из госпиталей и после лечения ранее раненные солдаты вели себя более активно и смело. Искали среди прибывших своих земляков и товарищей. Найдя, обнимались, хлопали по плечам, выбивая из пропотевшей, прожженной формы облака серой пыли. Вернулись, к сожалению, далеко не все. Новички слушали перекличку разговоров, и взгляды их настораживали.

– О, Моряк, а где Пихта, Юрчик, Облом?

– Пихта – двести. А Юрчик – триста по тяжелой, ногу или оторвало, или кости переломало. В строй встанет не раньше, чем через полгода. Облом – по легкой, днями вернется.

– Петрович, а наш сарай еще наш? В него гнездиться?

Голоса наполняли лагерь, но они различались и по громкости, и по тональности. Встречающие говорили весело и звонко, стараясь обратить на себя внимание оппонента. Прибывшие же говорили полушипя, шепотом. Прибывшие двигались резко, инстинктивно пригибались, вжимали головы в плечи, жались к деревьям, пытались держаться подальше от людских групп, часто и опасливо смотрели на небо. В ходе разгрузки чаще остальных звучал позывной «Петрович».

– Петрович, ящики где скидываем?

– Петрович, а может чай оставшийся пацанам раздать?

– Петрович, где тут вода?

Петрович – немолодой, за 50, коренастый мужик с грубым, будто выветренным годами из камня диких северных скал, лицом в выцветшем на солнце почти до белизны камуфляже стоял у первой машины и руководил разгрузкой. Каска, бронежилет и все остальное снаряжение на нем смотрелось очень лаконично и правильно. В то же время было видно, что носит он это не для красоты и селфи, а живет во всем одетом, как в своей коже. При некоторых допущениях его можно было бы назвать брутальным, только вот это была не брутальность. Петрович выглядел и был мужественным. Мужественным не плакатно, кричаще, а выглядел он так, как должен выглядеть мужик на войне.

– Петрович, БК куда разгружать?

Каждый обращенный к нему вопрос несуетливо, без криков и матершины получал короткий продуманный ответ.

– БК – в машинах. Как люди выгрузятся, машины на склад РА В.

– От блиндажа два человека через 15 минут с тарой за водой.

– Чай и все остальное из пайки в контейнер через 30 минут сдать.

Как говорил один из персонажей знаменитой Федорчуковской картины «9 рота», «монументальный мужик». С одним отличием от персонажа кино – Петрович не был командиром и не был офицером. Старшина Борисов Алексей Петрович эту войну, как и прежние свои войны, воевал в должности старшины штурмовой роты.

В большом блиндаже, напоминающем барак под землей, уже суетились, наводя порядок, ветераны роты. Убывшая на ЛБС и сменившая их рота, уходя, оставила за собой ну не разруху, а следы панического бегства. Петрович, зайдя, по-хозяйски осмотрел рабочую суету, удовлетворенно хмыкнул и начал степенно разоблачаться. Петрович все делал степенно, все, кроме войны. Воевал Петрович оторвано и бесшабашно смело. Аккуратно сняв броник и снаряжение, занялся раскладкой. Ко всему военному имуществу он относился бережно и как бы с уважением. Долгие годы и дни войны научили его ценить военные вещи, каждая из которых могла спасти жизнь.

– Веником не маши ты, как пропеллером. Чего пыль в небо гоняешь? Намочи веник, побрызгай на пол холодной воды и мети, а не пыль поднимай, – поморщившись, отчитал старшина ретивого бойца, наводившего порядок.

Казарма постепенно наполнялась людьми. Оглядев прибывших (это была фишка Петровича), он очень редко проводил общие построения даже в спокойной обстановке тылового района, но всегда знал, когда можно делать общие объявления, потому что все собрались на месте.

– Так, бойцы, все помнят, что сегодня за день? – спросил, встав в центральном проходе, Петрович.

Вопрос создал определенное зависание и ступор. На передовой редко кто-то отслеживает числа и дни недели. Максимум считают дни до ротации или дни нахождения на ЛБС.

Кто-то тишком заглядывал в календарь смартфона, кто-то посмотрел на часы. Суета в бараке замерла и сменилась тишиной.

– 9 мая сегодня, – огласили дату из полумрака нар.

– Правильно, сегодня 9 мая, День Победы, самый главный праздник нашей страны, – объявил Старшина.

– Вечером в 19.00 праздничный ужин. Всем одеться в чистую форму и с наградами быть. Вы же солдаты русские, а не немцы под Сталинградом.

Тишина длилась недолго, кто-то подсуетился, и из переносной колонки зазвучала «Вставай, страна огромная». Суровые, выбитые будто из гранита, слова песни наполнили солдатский блиндаж и отозвались в душах, сделав взгляды суровыми и задумчивыми, а заигравший следом «День Победы» наполнил взгляды теплом.

Вечером в центральном проходе лицом друг к другу, из-за нехватки места, стояли все, кто вернулся, – 30 человек. Выглаженное чистое полевое обмундирование бывалых солдат. Выбритые лица, у некоторых аккуратно подстриженные бороды. У всех ордена, медали, нашивки за ранения, яркие, не кричаще бестолковые, а яркие шевроны на рукавах. Командир роты, молодой, но грамотный капитан, был ранен в руку осколком разорвавшейся минометной мины за два дня до ротации, подразделение не оставил, и они, выйдя ротой по дороге в ПВД, завезли его в медбат. Сейчас ротой командовал Петрович.

Петрович не любил говорить долго, поэтому его поздравление было по-солдатски коротким и по-мужски лаконичным. Потом он вручил несколько нашедших героев наград за прошлые бои. Все это время мужики недоуменно смотрели на единственную на груди медаль «За отвагу».

За столом официально прозвучали положенные в данный момент тосты: за Победу ту и за Победу нашу, уже в теперешней войне, за тех, кого с нами нет, или за тех, кто не вернулся. Знаменитый солдатский третий пили молча, стоя, только тонкий звон медалей, как поминальный салют.

Как только официальная часть завершилась, за столом потекли неторопливые солдатские разговоры.

– Петрович, а почему ты только одну медаль носишь? Тебя же при нас только три раза награждали. А сколько до этого у тебя их было, представить страшно.

– Эту медаль я заслужил и ей я горжусь. А остальными меня наградили они, чтобы внуки гордились.

Разговор прервался, а потом покатил в другую сторону. Петрович, дождавшись, когда внимание сидевших за столом однополчан переключилось на что-то другое, тихо встал из-за стола, ушел в темную глубь помещения, снял куртку, отстегнул с нее медаль, зажал ее в кулаке и замер, уставившись в темноту.

Первый год войны, только прошла частичная мобилизация. Наскоро сколоченный полк «мобиков» после двухнедельного боевого слаживания, получив номер и наименование «стрелковый», срочно отправлен на один из угрожаемых участков фронта. Выписавшись после очередного ранения, отгуляв реабилитационный отпуск, старшина Алексей Борисов с позывным «Петрович» был признан ограниченно годным к военной службе и направлен старшиной роты в стрелковый полк.

Роту он нашел в лесопосадке, в трех километрах от линии соприкосновения. Сутки, мотаясь по двигающемуся фронту, насыщенному новыми и старыми частями, он нашел штаб своего полка, набившегося, как непуганые гуси, с техникой и личным составом в какую-то из пяти домов деревеньку. Обалдев от беспечности руководителей, расставивших как попало в кучу машины и броню, он представился начальнику штаба полка, который приняв его документы, мимо уха выслушал опасения старшины по поводу необходимости рассредоточить технику по лесопосадкам, вывести туда же людей, выставить часовых в охранение. Услышал в ответ:

– Ерунда это все, старшина. Мы здесь ненадолго.

Майор до мобилизации был командиром батальона связи в каком-то авиационном полку, поэтому все пехотные штуки ему были чужды. Он и тут думал, что их кто-то охраняет и с неба, и с земли, и из-под земли, и боевых реалий современной войны не знал и знать особо не хотел. А Петрович понимал, что настаивать с такими персонажами бессмысленно. Для майора он был лишь солдатом, чье мнение маловажно, а может быть, даже опасно. Узнав у писаря, который в другой комнате рисовал красивую карту со схемой расположения подразделений полка, где хотя бы примерно находится его рота, подарил ему трофейный нож с символикой полка «Азов», притрофеенный Петровичем еще в Марике. Трофеи он таскал именно для таких случаев. Попросил писаря забрать у майора его, Борисова, предписание и проконтролировать, чтоб не забыли старшину внести в списки части и поставить на все положенные, в том числе и финансовые, нормы довольствия. Поболтав с писарем, он вышел из деревни и, топая в середине прокатанной танками колеи, двинулся к лесу в сторону, где, наверное, стояла его рота.

Лес тоже в хаотичном порядке был забит военной техникой. Вокруг с оружием и без бродили люди в форме, и разобрать, кто из них кто, было невозможно. Вчерашних гражданских военными может сделать либо длительная муштра по уставу, либо бой. Времени на муштру не было…

Помимо суеты движения, воздух был наполнен еще и суетой бестолковых звуков: хлопанье дверей и люков машин и бронетехники, крики и окрики солдат. Где-то и куда-то стреляли орудия, и даже отрабатывали «Грады». Ответного огня, к счастью, в эту сторону пока не велось. Среди всей этой какофонии периодически раздавались выстрелы из стрелкового оружия. Хоть и были они явно не боевого происхождения, а какие-то тоже бестолковые, будто кто-то стрелял по ошибке или, нарушив требования техники безопасности, или часовой со страху, хотя, может, так и было. Пройдя через гущу войск, одетый в редкий в ту пору «мультикам» Петрович не увидел ни одного часового, его ни разу никто не остановил и не проверил у него документы. И вот позиции, ну, если можно назвать позицией откопанную экскаватором канаву, наполовину наполненную водой, и рассевшихся у чахлых костерков людей в солдатской форме.

– Где командир? – озвучил Петрович свой вопрос военным. Представив, что в нескольких километрах от них противник, его передернуло от представленной картины, если вдруг сейчас нанести удар.

– Там, в землянке, – ответил кто-то у костра.

Наспех, непрофессионально вырытая земляная нора, вход закрыт плащ-палаткой. В норе на каких-то ящиках спал человек. Растолкав его, старшина представился, они вышли на улицу. Командиром оказался 45-летний старший лейтенант запаса, учитель по образованию, преподаватель физики в школе, очень мягкий и добрый человек, всех называвший на «Вы» с приставкой «уважаемый». Рота разлагалась, не осознавая ни степени опасности, ни степени своей ответственности. Оставив вещи в командирской землянке, Петрович двинулся к самой большой компании человек из 30, сидевшей вокруг костра.

– Здорова, мужики, я ваш старшина роты, позывной «Петрович», так и называть, – привлек старшина внимание.

– Отсюда до противника чуть больше трех км. Один бросок пехоты и два танка – и никого из вас не станет. Вы домой вернуться хотите? – ответом были тишина и внимательные взгляды.

– Кто не хочет сдохнуть, пошли оборудовать позиции, – он снял куртку и повесил на сломанный сучок соснового ствола.

Взял из кучи штыковую лопату и двинул на левый фланг ротных позиций. Тихо звякнули два раза сзади лопаты, извлекаемые из кучи. Он шел, не оборачиваясь. Когда дошел до выбранного места, обернулся и увидел двоих молодых мужиков, лет тридцати.

Понимая, что все ему не сделать, он выбрал для себя пулеметное гнездо на пригорке в конце фланга роты.

– Как зовут?

Мужики назвали имена.

– Позывные есть?

– Нет, – ответили солдаты.

– Чего у костра не остались?

– Мы деревенские, с одной деревни в Башкирии. Скучно там совсем. Руки по работе скучают, – сказал тот, что постарше.

Они обсудили первый фронт работ на троих и, закатав рукава, приступили. От костра за ними внимательно наблюдали. В течение дня к ним присоединилось еще десять человек, и до ночи они успели оборудовать несколько позиций. На ночь из прибившихся к нему людей Петрович организовал некое подобие охранения, а ночью… Ночью по их позиции неприцельно отработал «Град». После удара началась паника. Погиб командир роты, заваленный в землянке. Часть людей просто сбежала. Организовав оказание помощи, насколько это было возможно необученным личным составом, и надавав подзатыльников появившемуся через час после обстрела молодому прапору-фельдшеру, кое-как отправили раненых.

Рассвет застал команду Петровича на постах у пулеметов. Остальных они втроем с башкирами оттянули чуть глубже в лес и построили в две шеренги под соснами. Перед ними в один ряд лежали тела десяти погибших. Петрович вышел вперед.

– Смотрите и не отводите глаза. Я хочу, чтобы эти лица, эти мертвые глаза снились вам каждый божий день. Эти люди умерли из-за вас, потому что никто из вас не позаботился ни о собственной безопасности, ни о безопасности подразделения, ни о безопасности товарища. Потому что все вы решили, что вы не на войне, а на прогулке, где всем вам кто-то что-то должен, – он смотрел на строй, строй смотрел в землю, на которой лежали окровавленные тела погибших. Тела лежали так, что глаза было не отвести, взгляд упирался в кого-то из погибших. Он понимал, что основная вина в случившемся – это вина командира и частью его. Но командира уже нет, а он вряд ли смог сразу что-то сделать, но тоже винил себя.

– Кто хочет сдохнуть и не хочет воевать, выйти из строя? – голос его гремел безапелляционно и жестко.

– Еще раз. Война – это тяжелая, монотонная, грязная работа. Эта работа дает шанс выжить и возможность победить. Кто отказывается работать и хочет сдохнуть? – строй стоял молча.

– Замком взвода, выйти из строя, – вышло три человека.

– Командиры отделений, выйти из строя, – вышло еще с десяток человек.

– Списки взводов и отделений есть?

– Списки были у командира, нам довести не успели, – ответил здоровый, крепкий мужик в прожженной куртке, который вышел по команде замкомвзвода.

Весь день он разбивал роту на взводы и отделения. Вернувшаяся часть разбежавшихся, не присутствовавшая на построении, пыталась базарить и саботировать. Пару раз пришлось вступить в драку и кулаками заставить принять свое лидерство. На другое не было времени. Разбитая на взводы и отделения рота, в которой осталось 63 человека, принялась зарываться в землю и обустраивать оборону. Несколько раз приходили поддатые земляки и пытались устроить праздник. Ходоки были биты самими же солдатами и изгнаны с позиций роты. Закончив с распределением людей и постановкой задач, на ротном «Урале» Петрович рванул в штаб полка, где первым делом получил боевое распоряжение о назначении его, старшины Борисова, исполняющим обязанности командира роты. Это распоряжение начштаба полка подписал с явным удовольствием, не пришлось никого искать и заставлять. Дальше, найдя начинжа, раздобыл никому не нужные здесь мины ТМки и ПМНки. К ним сначала приблудился, а потом был откомандирован начинжем, как ненужный, прапор-сапер из инженерного взвода.

На складе РАВ, размещенном прямо в грузовиках, удалось надыбать два АГС, три «Утеса», кучу огнеметов «Шмель». Все это и многое другое, не востребованное другими командирами рот, начальники служб отдавали новоиспеченному комроты с превеликой радостью, ну, типа чтобы не таскать. За эту поездку они пополнились вооружением, инженерным и медицинским имуществом, прихватили два минометных расчета в качестве средств усиления. В первый же день Петрович попытался наладить взаимодействие с соседями справа и слева. Осознав безрадостность ситуации в соседних подразделениях, он приказал готовить позиции роты с возможностью вести круговую оборону с дополнительными ходами сообщения.

Им дали две недели. Две недели противник вел разведку, перегруппировывался и пополнялся. Две недели Петрович рвал жилы сам и не давал праздно шататься бойцам, обучая, тренируя, усиливая оборону. Он превратил пупок возвышенности, где окопалась рота, в серьезный узел обороны. Бойцы все чаще ныли и бухтели за спиной, наблюдая за другими подразделениями, несшими службу кое-как. Он знал это, и не зря был непреклонен в своих решениях.

На 10-й день вечером, после предупреждения из штаба полка, опознавшись по рации, на позиции прибыла группа разведки. Пришедшие явно были не полковые. Бойцы, судя по снаряжению, его подгонке, вооружению и выправке, были матерые. Подняв над позициями дрон, они долго гоняли его, сличая картинку с экрана с распечатанными схемами и снимками. А уходя, командир группы тихо сказал старшине один на один:

– Дня два осталось. Готовься. Они готовы. И тихо тут не просто так, держись, старшина, лихо тут будет.

Петрович видел перед собой не супервоина, а очень усталого человека и сразу поверил ему: предупреждая, он сказал и так больше, чем мог.

Начали они классически, как по учебнику, с артиллерийской подготовки. Ударили в момент утром. Не ранним утром, как немцы, а в 9:30, в самое время, когда все уже думают, что сегодня точно ничего не будет. «Грады» провыли и рванули чуть ли не целым пакетом дальше в глубину обороны полка. По передовым позициям ударили тяжелые минометы и арта. Петрович давно не держал людей в первой траншее, только наблюдателей на выносных, укрытых позициях. Грохот стоял знатный, но это, конечно, не было в объемах артиллерийской подготовки периода Великой Отечественной. Каждые две-три минуты, как он и обучал, на связь с докладами по очереди выходили все три группы передовых наблюдателей. Кто-то рванул в панике в тыл, сбрасывая на ходу каску и броник. Разрыв, и бегущая фигура куклой взлетает над землей. Петрович скрипит зубами.

– Первый – Петровичу, – первый секрет вышел на связь.

– В канале, Петрович.

– Пустили дымы, слышу моторы.

Начиналась атака. Прапор сапер по ночам ползал и минировал поле перед ротой. Днем, специально рискуя жизнью, бродил с телефоном по только ему известным маршрутам, делая вид дебильного колхозника с телефоном, который ловит связь. Хохлам откуда-то из тыла начала отвечать наша арта, но вяло и так просто куда-то туда.