Плетеное королевство

9

В млечном свете луны силуэты прохожих сливались в одну тягучую шумную массу; кругом раздавались восторженные крики, из-за деревьев рвался смех, свет фонарей мерцал, когда люди спотыкались на улицах. Ночь являла собой чистое безумие.

Ализэ подавила дрожь.

Ее всегда тревожила темнота, потому что она пробуждала в девушке необъяснимый страх слепоты. Когда-то предки Ализэ были обречены на существование без тепла и света – она знала об этом, но то, что она все еще носила в себе этот страх, удивляло ее. Девушке казалось странным вечно бояться темноты, ведь именно она давала ей свободу. Только по ночам ярмо долга не тяготело над Ализэ.

Она вышла из Баз Хауса уже после того, как солнце скрылось за горизонтом, и хотя радостная новость о том, что госпожа Худа поручит ей еще больше заказов, очень бодрила, Ализэ снова тревожили ее руки. За этот изнурительный день на и без того разодранных ладонях появились новые раны, а перевязки отсырели и отяжелели от крови. Ализэ, которой предстояло сшить еще пять платьев в дополнение к ее привычным обязанностям, руки были нужны как никогда – а это означало, что поход к аптекарю не мог ждать до завтра.

На ноющих ногах девушка пробиралась сквозь вечерний снегопад, прижимая руки к груди и уткнувшись подбородком в воротник. Мокрые волосы покрылись инеем, непокорные пряди развевались на ветру.

Ализэ уже успела посетить местный хамам, где смыла с тела накопившуюся за день грязь. Она всегда чувствовала себя лучше, когда была чистой, и хотя подобные походы утомляли, это того стоило. К тому же ночной воздух бодрил, а холодный ветер, обдававший непокрытую голову, помогал сосредоточиться. Острота ума была просто необходима, когда Ализэ выходила на улицы по ночам, ведь она прекрасно понимала, какие опасности таят в себе отчаянные незнакомцы в темноте. Девушка осторожно ступала по камню, стараясь не шуметь и держаться поближе к свету.

Тем не менее, игнорировать суматоху вокруг не получалось.

Люди что-то скандировали, кто-то пел, кто-то кричал – и все были слишком пьяны, чтобы их слова можно было разобрать. Здесь плясали целые толпы, и все пытались удержать на возвышении то, что оказалось чучелом – соломенной фигурой с нахлобученной на ней железной короной. Посреди дороги сидели группы людей, спокойно курившие кальяны и пившие чай, хотя вокруг тряслись кареты и ревели лошади, а из плюшевых салонов экипажей, крича и размахивая кнутами, то и дело появлялись дворяне.

Ализэ прошла через облако абрикосового дыма, отпихнула от себя вечернего торговца и протиснулась сквозь узкую щель в группке людей, весело смеявшихся над историей о ребенке, который поймал змею руками и в восторге снова и снова окунал ее голову в миску с йогуртом.

Ализэ втайне улыбнулась.

Некоторые люди, заметила она, несли таблички – одни держали их высоко, другие тащили за собой, словно собаку на поводке. Она попыталась разобрать начертанные слова, но в тусклом мерцающем свете ничего нельзя было разобрать. Одно Ализэ могла сказать наверняка: это веселье и безумие было несвойственно даже для столицы, и на мгновение любопытство девушки попыталось взять верх над здравым смыслом.

Но она подавила его.

Незнакомцы пихали ее локтями, некоторые хватали за сноду, смеялись в лицо, наступали на юбки. То, что слуг презирают больше остальных, Ализэ усвоила уже давно. Другие работницы охотно снимали сноды в общественных местах, опасаясь привлечь нежелательное внимание, однако Ализэ так рисковать не могла; она была уверена, что за ней охотятся, но не знала, кто именно, и потому не ослабляла бдительность.

Ее лицо, к сожалению, запоминалось очень легко – оно было редким исключением; обычно различить джинна и глину на вид было трудно, поскольку джинны еще тысячи лет назад вернули себе не только зрение, но и меланин в коже и волосах. У Ализэ, как и у многих в Ардунии, были блестящие угольно-черные локоны и оливковый цвет лица. Но ее глаза…

Она не знала, какого цвета были ее глаза.

Иногда они приобретали привычный коричневый оттенок жженой умбры, который наверняка и был естественным цветом радужки, но чаще становились пронзительного льдисто-голубого оттенка, такого светлого, что его едва можно было назвать цветом. Неудивительно, что Ализэ постоянно жила с ощущением вечного холода, который чувствовала даже в своих глазницах. И в самый разгар лета по ее прозрачным венам струился лед, сковывая Ализэ так, что ее муки могли бы понять только далекие предки, от коих она и унаследовала эту особенность, над которой не имела контроля и причину которой не могла постичь. Из-за того, что глаза постоянно меняли цвет, мало кто мог выдержать взгляд девушки. Именно глаза привлекали внимание к ее лицу, делая его слишком заметным.

Ализэ ощутила влагу на губах и посмотрела вверх. Снова начался снегопад.

Она крепче прижала руки к груди и помчалась знакомой дорогой, низко наклонив голову против ветра. Постепенно Ализэ различила позади себя размеренные шаги и испытала приступ страха, который тут же прогнала, поймав себя на мысли, что в последнее время слишком легко впадает в панику. Впереди замаячил свет лавки аптекаря, и Ализэ поспешила к ней.

Когда она толкнула деревянную дверь, колокольчик звякнул, и девушку едва не вытолкнула обратно толпа, теснившаяся внутри. В аптеке оказалось на редкость многолюдно для этого часа, и Ализэ не могла не заметить, что привычный аромат шалфея и шафрана сменился мерзкими испарениями немытых уборных и застарелой рвоты. Заняв место в очереди, Ализэ затаила дыхание, сопротивляясь желанию вытряхнуть снег из туфель на ковер под ногами.

Посетители лавки осыпали друг друга непристойностями и толкались за место, держась за сломанные руки и разбитые носы. У некоторых из головы или рта капала красная кровь. Один мужчина дарил ребенку окровавленный зуб, который выдернул из своей головы, – сувенир от того, кто вздумал прокусить ему череп.

Ализэ с трудом могла поверить своим глазам.

Этим людям требовались бани и хирурги, а не аптекарь, но они были либо слишком глупы, либо слишком пьяны, чтобы это понять.

– Ну все, хватит, – раздался над толпой сердитый голос. – Все вы, убирайтесь! Вон из моей лавки, пока…

Раздался резкий звук бьющегося стекла, и флаконы посыпались на пол. Тот же рокочущий голос продолжил выкрикивать ругательства, а толпа все больше и больше приходила в возбуждение, и когда аптекарь уже замахнулся тростью и пригрозил не только избить присутствующих, но и передать их магистрату с обвинением в непристойном поведении, у двери началась самая настоящая давка.

Ализэ вжалась в стену, да так удачно, что, когда толпа наконец рассеялась, аптекарь почти не заметил ее.

Почти.

– Убирайся, – рявкнул он, надвигаясь на нее. – Вон из моей лавки, прочь, ты, безбожница…

– Господин… Пожалуйста… – Ализэ отпрянула. – Я здесь только за мазью и бинтами. Я буду очень благодарна за вашу помощь.

Владелец лавки застыл, на лице его все еще сохранилось сердитое выражение. Это был узкоплечий мужчина, высокий и жилистый, с темно-коричневой кожей и грубыми черными волосами. Он почти обнюхал Ализэ. Его оценивающий взгляд изучил ее заплатанную, но чистую кофточку, опрятность волос. Наконец аптекарь сделал глубокий, успокоительный вдох и отошел.

– Хорошо, так что же ты возьмешь? – Он вернулся за прилавок и уставился на девушку большими чернильно-темными глазами. – Что болит?

Ализэ сжала кулаки, сунула их в карманы и попыталась улыбнуться. Ее рот был единственной незакрытой частью лица, и потому большинство людей обращали внимание именно на него. Однако аптекарь, похоже, был намерен смотреть ей в глаза – или туда, где, по его мнению, они находились.

На мгновение девушка растерялась.

Это правда, что с виду джиннов почти невозможно отличить от людей; именно поразительное сходство с глиной и делало джиннов большой угрозой – их было трудно заподозрить. Огненное Соглашение обещало безопасность для обеих сторон, однако под фасадом мира крылось неизменное напряжение; укоренившаяся ненависть людей к джиннам, к их воображаемой связи с дьяволом, о которой было нелегко забыть, никуда не пропала. Раскрытие незнакомцам своей личности всегда внушало Ализэ леденящий душу страх, ведь она не знала, как они отреагируют. Чаще всего люди не скрывали своего презрения – и чаще всего у нее не хватало сил встретить его.

– У меня всего несколько царапин на руках, которые нужно обработать, и пара волдырей, – тихо произнесла она. – Если у вас найдутся свежие бинты и мазь, которую вы могли бы посоветовать мне, господин, я буду вам очень признательна.

Аптекарь издал звук, похожий на цоканье, побарабанил пальцами по прилавку и развернулся, чтобы изучить полки у себя за спиной; там, на длинных деревянных стеллажах, стояли закупоренные бутылочки с несметным количеством лекарств.

– А что с твоей шеей, барышня? Порез на ней кажется довольно серьезным.

Ализэ невольно коснулась пальцами раны.

– Я прошу… прошу прощения, господин?

– У тебя на горле рваная рана, о которой, я не сомневаюсь, ты знаешь. Должно быть, она болит, барышня. Рана, по всей вероятности, горячая на ощупь, и, – он присмотрелся, – да, похоже, есть небольшой отек. Нам следует предотвратить любую инфекцию.

Ализэ внезапно застыла от страха.

Мальчик-фешт поранил ее грязным лезвием. Она видела это своими глазами, рассматривала нож в собственной руке; почему же она не догадалась, что это может привести к последствиям? Конечно, весь день ей было плохо и больно, но она не подумала о горле, воспринимая все вместе как одну большую неприятность.

Ализэ зажмурила глаза и схватилась за стойку, пытаясь успокоиться. В эти дни она почти ничего не могла себе позволить, но меньше всего она могла позволить себе заболеть. Если она подхватит лихорадку – если она не сможет работать – ее выставят на улицу, где Ализэ, без сомнения, умрет в сточной канаве. Именно эта холодная реальность заставляла ее ежедневно выполнять работу, именно этого требовал инстинкт выживания.

– Барышня?

О, дьявол всегда знал, когда навестить ее.

10

Камран стоял в тени навеса закрытого магазина, капюшон его плаща развевался на ветру, прижимаясь к лицу, словно кожистые крылья летучей мыши. Снег сменился дождем, и принц слушал, как стучат капли по тенту над головой, наблюдал, как они осыпаются в белый слой, устлавший улицы. Тянулись долгие минуты, и снежные кучи у ног сначала усеялись мелкими отверстиями, а затем и вовсе растворились.

Камрану не следовало приходить.

После их встречи король отвел принца в сторону, чтобы задать дополнительные вопросы о подозреваемой им девушке-служанке, и Камран с радостью ответил на них, ощутив одобрение деда. На самом деле именно по приказу короля принц продолжил искать девушку: услышав более подробный рассказ об утренних событиях, Заал тоже забеспокоился. Он отправил внука в город, чтобы тот выполнил кое-какие поручения – в том числе нанес визит мальчику-фешту, – а затем понаблюдал за улицами.

Естественно, Камран повиновался.

Поручение с четкой целью позволило ему отдохнуть от собственных мыслей, от груза всего того, что недавно поведал ему дед. Принц и сам думал взглянуть на народ; он хотел своими глазами увидеть, какой переполох вызвал его поступок.

В конце концов это привело вот к чему – к темноте. Нет, Камрану вообще не следовало приходить сюда.

Сначала он посетил беспризорника, которого разместили в квартале прорицателей на Королевской площади. Заал разъяснил Камрану, что если сейчас проигнорировать этого мальчика, то поступок принца покажется людям необдуманным и опрометчивым. А вот проявление заботы и сострадания к мальчику, наоборот, будут ждать, и поскольку Камран все равно собирался нанести визит прорицателям, приказ деда не показался ему слишком пустой тратой времени.

Но в итоге это вызвало его гнев.

Как оказалось, от гибели мальчика спасла лишь магия. Это открытие, которое должно было принести облегчение, стало для принца мрачным известием, ведь именно по его приказу действовали прорицатели, а магическая помощь редко – если вообще когда-либо – предлагалась кому-то, не входящему в императорскую семью.

Хотя Ардуния и была обширна, магия как субстанция встречалась исключительно редко. Этот нестабильный минерал добывался в горах с огромным риском и существовал лишь в небольших драгоценных количествах, отпускаемых только по королевскому указу. Просьба Камрана о помощи была истолкована именно так; это стало еще одной причиной, по которой его утренний поступок оказался столь значимым и не будет так легко забыт.

Принц вздохнул, вспомнив об этом.

Хотя мальчик все еще был слаб, он все равно вздрогнул, когда Камран вошел в его комнату. Воришка изо всех сил вжался в кровать, пытаясь выбраться из-под руки своего нежданного спасителя. Они оба знали это – знали, что сцена, в которую они оказались вовлечены, была фарсом; что Камран не герой; что между ними нет и не было никакой дружбы.

Более того, принц не испытывал к мальчику ничего, кроме злости.

Корона активно пыталась исказить историю уличного мальчишки, распространяя новые слухи; король Заал посчитал, что убедить аудиторию в спасении бродяжки принцем будет сложнее, и потому изменил историю, исключив из нее всякое упоминание о вреде, нанесенном девушке-служанке. Это тревожило Камрана гораздо больше, чем следовало бы, поскольку втайне он считал, что воришка не заслуживал ни усилий, затраченных на его спасение, ни заботы, которую он получал теперь.

Осторожно приблизившись к кровати мальчика, принц почувствовал, что одержал маленькую победу, когда в глазах ребенка вспыхнул страх. Это помогло Камрану заточить свое разочарование и послужило его визиту целью. Если принцу и пришлось оказаться в обществе этого отвратительного воришки, то он воспользуется случаем, чтобы получить ответы на свои многочисленные вопросы.

Клянусь ангелами, вопросы у него были.

– Аво, кемем динар шора, – мрачно произнес он. Во-первых, я хочу знать, почему. – Почему ты умолял меня не отдавать тебя в руки магистрата?

Мальчик покачал головой.

– Джев, – сказал Камран. Отвечай мне.

И снова мальчик покачал головой. Камран резко встал, сцепив руки за спиной.

– Мы с тобой оба знаем истинную причину твоего присутствия здесь, и я не скоро ее забуду. Я не спущу с тебе рук преступление только потому, что ты чуть не погиб. Ты убил бы молодую женщину только для того, чтобы украсть ее вещи…

– Нек, нек хеджан… – Нет, нет, сир…

– И готов был убить себя, чтобы не предстать перед судом – чтобы тебя не передали магистрату и ты не поплатился за свои порочные поступки. – Глаза Камрана вспыхнули от едва сдерживаемого гнева. – Скажи мне, почему?

Ребенок в третий раз покачал головой.

– Возможно, мне стоит передать тебя магистрату сейчас. Может быть, они добьются большего результата.

– Нет, сир, – ответил мальчик на своем родном языке, его карие глаза казались огромными на осунувшемся лице. – Вы так не поступите.

Глаза Камрана на мгновение расширились.

– Как ты смеешь…

– Все думают, что вы спасли мне жизнь, потому что вы сострадательны и добры. Если сейчас вы бросите меня в темницу, это будет выглядеть для вас не очень хорошо, так ведь?

Камран стиснул кулаки и разжал их.

– Я и правда спас тебе жизнь, неблагодарный негодяй.

– Хан. – Да. Ребенок почти улыбнулся, но глаза его были странно отрешенными. – Пет, шора? – Но зачем? – После этого меня снова отправят на улицу. К той жизни, что была раньше.

Камран ощутил непрошеный толчок в области груди – то ворочалась совесть.

– Я не понимаю, почему ты решил скорее убить себя, чем попасть в тюрьму, – принц не заметил, что в его голосе пропала резкость, когда он произнес это.

– Нет, не понимаете, сир. – Рыжеволосый не поднимал на него глаз. – Но я видел, что они делают с такими, как я. Быть переданным магистрату – хуже смерти.

Принц выпрямился, затем нахмурился.

– Что ты имеешь в виду? Как это может быть хуже смерти? Наши тюрьмы не такие ужасные. По крайней мере, там тебя будут кормить каждый день…

Мальчик так яростно затряс головой, что Камран испугался, как бы он не бросился бежать прочь из комнаты.

– Ладно, довольно, – неохотно произнес принц и вздохнул. – Теперь расскажи мне, что ты знаешь о девушке.

Мальчик замер, неожиданный вопрос застал его врасплох.

– Знаю о ней? Я не знаю ее, сир.

– Тогда как же ты сумел поговорить с ней? Ты говоришь на ардунианском?