Тру-крайм свидания

эпизод 1. нура

Первая булавка под подбородком. Ввожу ее медленно, чтобы не оставить затяжек. Вторая на макушке фиксирует драпировку. Третья у правого виска: кончик иглы прячу под свободный хвостик платка. Поправляю складки непослушного шелка, проверяя каждое острие пальцем. Синий цвет хоть и подчеркивает синяки под глазами, но на смуглой коже выглядит просто невероятно. Ощущаю себя индийской принцессой, когда поворачиваюсь в профиль к зеркалу и очерчиваю горбинку на носу. В голову лезут воспоминания, перемешанные со злостью, обидой и тоской.

Дедушкина душа.

Делаю фото и посылаю в семейный чат, ожидая шквал сообщений с наставлениями, комплиментами и предостережениями.

Расти в кавказской семье – это самое прискорбное приключение юности. До совершеннолетия братья считали своим долгом отравлять мою жизнь, отгоняя всех парней. А на восемнадцатый день рождения приволокли свататься соседского мальчишку. Разумеется, после моего ответа случился страшный скандал. Старший брат кричал громче всех. Ибрагим так покраснел, что его редкие усики стали казаться гуще. Мама носилась по кухне, размахивая полотенцем, тетя Сусанна вцепилась в мое плечо, причитая и охая. А я молча сидела в желтом праздничном колпачке, глядя на остывший хинкал. Единственный, кто излучал спокойствие, – буба. Он выключил звук у телевизора и громко отхлебнул чай из большой кружки.

– Нура, ты больно самостоятельная стала, да? – продолжал Ибрагим.

– Ты человека хорошего прогнала зачем? Козочка, он ведь порядочный парень, семья хорошая, жили бы рядышком с нами. Давай вернем! Присмотрись, да, еще раз, – тетя ослабила хватку.

– Нет.

– Йа Аллах. Коза упрямая! Что ты там ищешь? Москва – не Россия. Ты там ничего не найдешь. Тут все знакомо, родители рядом, дом есть, еда. Что тебе надо еще?

– Тетя, вы не знали? Нура – звезда, журналистка, ведущая… – Ибрагим махнул рукой прямо перед моим носом. – Двух слов связать не можешь! Дома сиди. Не позорься и нас не позорь, ахмакъ.

В тот момент у меня так чудовищно свело скулы и запищало в ушах, что я даже взгляд поднять не могла. Бубашка поставил передо мной блюдце с толстым куском хлеба, щедро политым кизиловым вареньем. Я одним движением запихнула бутерброд в рот, чудом не подавившись.

Буба прочистил горло, отодвинул кружку и положил обе руки на стол. Все тут же замолчали. Тетя наконец-то отпустила мое плечо, но я побоялась прикасаться к зудящей коже.

– Я сейчас слышал, как один мальчишка сестру дурой назвал, – дедушка улыбнулся побледневшему Ибрагиму, который теперь стыдливо изучал узор на старом ковре. – Раз уж так случилось, что я единственный мужчина за столом, то придется мне отвечать. Яруш, – он положил теплую шершавую ладонь на мое плечо, – ты уверена? Если уверена, зачем слушаешь тогда? Встань гордо и делай, чтобы стыдно не было. – Сложив салфетку пополам, буба приложил ее к моему носу и, смеясь, продолжил: – Что за праздник такой: кровь есть, а драки не было! Улыбнись, чон бубадин.

Дедушкина душа.

Еще раз смотрю на свое отражение, проверяя хиджаб, и выбираюсь в шумный коридор университета. Студенты снуют туда-сюда: девушки кучкуются, парни смеются, а парочки воркуют на подоконниках, на которых вообще-то сидеть нельзя. Отвожу взгляд от целующихся, и где-то внутри пробуждается раздражение.

Йа Аллах, ты ей сейчас гланды откусишь!

Переключаю внимание на свои пальцы, пересчитываю кольца несколько раз. Понимаю, что их количество едва ли могло измениться. И все же вдумчивый пересчет серебряной десятки всегда помогает унять тревогу. Сейчас, например, я насчитала сто три кольца, пока шла от туалета на первом этаже до заднего дворика.

Все вокруг окутано дымом, который периодически рассеивается. Тогда я могу разглядеть лица одногруппников. Почти у каждого в руке самокрутка или какой-нибудь курительный гаджет. Стоит несмолкаемый гомон, а я все думаю, глядя на клубящийся дым: как эта толпа помещается в таком небольшом здании? Медиакорпус – усадьба двадцатого века высотой в пять этажей, с белой облицовкой, зеленой крышей и рядом невысоких колонн у входа. Но каким-то непонятным образом он вмещает всех. Чего нельзя сказать о заднем дворе, куда студенты выбираются на перерывах. На фото он казался величиной с футбольное поле, хотя на самом деле размер у него скромный: скамейки всегда заняты, а фонтан облеплен со всех сторон. Из-за этого время от времени приходится топтаться рядом с колючими кустами, в каком-нибудь тесном кружке.

Сквозь густую листву деревьев пробивается мягкое сентябрьское солнце. Укладываю голову на макушку Кати и прикрываю веки.

– История про одноглазого кота, – говорит Женя, которая, вероятно, делает очередную затяжку. – Жил-был одноглазый кот, и он был счастлив: добрые хозяева, мягкая лежанка, лучшие игрушки и друг-пес. Но все вокруг жалели кота, потому что у него был всего один глаз. – Она замолкает, но очень скоро продолжает чрезвычайно неприятным гнусаво-визгливым голосом: – Проблема в том, что кот не знал, что с ним что-то не так. Он не ощущал, что с ним что-то не так. И жалость была неуместна. Понимаете?

Я приоткрываю глаз. Женя стоит совсем рядом и пристально смотрит на меня, пока остальные молча кивают.

– Это похоже на тебя, да, Нура?

– Не очень понимаю, о чем ты.

– Ну как? Ты ведь тоже не ощущаешь, что с тобой… – Она хмурится, очевидно пытаясь подобрать более деликатное слово.

– Что со мной что-то не так?

– Да, что ты отличаешься от нас.

Дым почти рассеялся, и я вижу череду взглядов: смущенных, любопытных, ухмыляющихся. Впервые ощущаю сожаление, что никто не спешит задымить по новой. Я слышу громкий смех, бархатное жужжание какого-то насекомого и собственное дыхание. Оно звучит громче всего, словно мне заложило уши. Катя обхватывает мою ладонь и крепко сжимает:

– Пока ты не сравнила Нуру с одноглазым котом, никто и не думал, что с ней «что-то не так».

– Расслабься, это метафора. Никто и не думает, что она одноглазый кот. Хотя, может, сама Нура?

Нет, пожалуйста, только не надо опять пялиться на меня!

Я морщусь, теребя свободной рукой перстень на мизинце. Прочищаю горло и, превозмогая невыносимую сухость во рту, говорю:

– Не уверена, что этично сравнивать мусульманку с одноглазым котом…

– Это чудовищно невежливо, Женя! – рявкает Катя, надвигаясь на одногруппницу. – И хочу напомнить, что у одноглазого кота в друзьях водился пес.

Я тяну мелкую на себя, стараясь удержать на месте.

– Остынь, Майорова!

Ох, зря ты, Женя, это сказала.

– Сейчас ты у меня остынешь, Гадышева.

– Гладышева, вообще-то.

– Странно, а вещаешь как Гадышева.

Раздаются смешки. Благо, ребятам хватает ума не комментировать перепалку – кто-то переводит разговор на восхищение мастером. Женская половинка с охотой подхватывает тему – теперь слышно только очарованное шушуканье. И все же я продолжаю буксировать Катю от греха подальше. Она спокойно плетется рядом, совсем не сопротивляясь, но и без особого энтузиазма. Катя не разделяет моего желания избегать конфликтов. Вернее, так: она обожает встревать в передряги. Иногда кажется, что она специально ищет неприятности, чтобы развеять скуку.

Мы с детства дружим, но я до сих пор не понимаю, как в ней помещается столько злости. Катя ниже меня ростом, худая, я бы даже сказала, тощая. У нее кукольное, девичье лицо и явное помешательство на розовых вещах. Даже сегодня ее макушку украшает ряд крохотных розовых бантов – несколько сбились и затерялись в волосах. Но характер у нее точь-в-точь как у Ибрагима.

– Кит, нельзя же ругаться каждый раз, когда кто-то высказывает свое мнение. – Поправляю один из ее бантиков.

– Ты слышала, что она сказала?

– Что я кот одноглазый, а ты пес, – спокойно отвечаю я и широко улыбаюсь, приглаживая ее светлые волосы. – Котопес, котопес…

Она закатывает глаза, пытаясь сохранить суровый вид, но очень скоро сдается и прячет улыбку в ладошку.

– Господи, как у нее в голове инклюзивный кот смешался с тобой? Погнали в аудиторию, – Катя цокает, отмахиваясь, – хочу занять самое козырное место.

– Ты? Раньше не замечала у тебя такой тяги к знаниям. Это рвение, случаем, не…

Она раздраженно шикает и ведет меня в прохладную тень университета. Я перебираю ногами, следуя за ней, лавируя между людьми, перемещаясь из коридора в коридор, но чувствую только, как тело наполняется живым спокойствием и тихой радостью. Это даже кажется мне странным. Ведь ничего принципиально нового не случилось: Катя тащит меня за собой после перепалки. Обычное дело, такое часто бывало в школе. Но сейчас почему-то мне нестерпимо хочется не то хохотать, не то плакать, не то обниматься… Все как-то спуталось, но я точно ощущаю одно – легкость и мурашки. Никакой больше школы и экзаменов, никаких уговоров и болтовни о замужестве, никакого Ибрагима, вечной зубрежки, переживаний о баллах и бюджете. Конец! Остается только бесконечное множество выборов. Моих выборов.

Я и не замечаю, как оказываюсь напротив окна, из которого доносится веселый щебет, и ищу птиц взглядом.

– Чубарук.

– Что?

– Ласточка.

Катя раскладывает вещи на столе. Я оглядываю аудиторию с темно-красными стенами, проектором, белой кафедрой и несколькими рядами длинных столов – обычных парт, соединенных друг с другом. Свет гаснет. Появляется невысокая тень, которая разрастается до тех пор, пока Александр Альбертович не встает рядом с кафедрой. Катя тут же начинает мельтешить: расправляет белый воротничок, теребит банты, елозя на стуле, но стоит мастеру заговорить, как она замирает и сосредоточенно слушает. Чудо, не иначе.

Тонкие белые занавески надуваются, поднимаясь к потолку, и зал наполняется цветочным ароматом. Доносится далекий скрип качелей, тихий смех и пение птиц. Я кладу голову на скрещенные руки, глядя на улицу.

– Второй ряд, прикройте окно, пожалуйста.

Я успеваю только поджать губы и обреченно вздохнуть, когда Катя с кошачьей грацией медленно поднимается и закрывает окно.

Ты погляди-ка!

– Итак, будущие журналисты и ведущие, сегодня уже третье занятие. По учебному плану я должен рассказать про теорию журналистики, но у вас есть выбор: либо лекция, либо практическая работа интервьюера.

Аудитория оживилась, как и мое сердце. Кто предпочтет практику скучной теории?

– Я в вас не сомневался. Тогда, коллеги, мне нужны два добровольца.

В это же мгновение вверх тянется рука – тонкое запястье, розовый маникюр. Александр Альбертович кивает, приглашая к кафедре Катю. Следом поднимается черная макушка Гладышевой. Я сжимаю губы, когда по аудитории проносится волна смешков.

– Какая бурная реакция на тандем. Что-то случилось?

– Так, небольшой спор, – отмахнулась Женя.

– Отлично, сейчас с этим и разберемся тогда. Дамы, решите, кто из вас гость, а кто интервьюер. Подсадной уткой будете вы, – он указывает на Даню, долговязого лысого парня в четвертом ряду.

Александр Альбертович выставляет два стула рядом с проекцией, сажает девочек напротив друг друга и вручает каждой по микрофону.

– Итак, что было предметом вашего спора?

– Одноглазый кот. – Женя откидывает волосы и смотрит на меня.

Йа Аллах, прицепилась же!

– Вообще-то, оскорбление чувств верующих. – Катя выглядит спокойной, чего не скажешь о ее правой руке, сжатой в кулак.

– Да не оскорбляла я верующих.

– Оскорбляла! – гнусаво, протяжно и абсолютно карикатурно звучит голос Дани. После этого комментария зал наполняется хохотом.

– Пошла жара! Отлично, тема есть. Кто ведущий?

Катя поднимает руку, по-прежнему сжатую в кулак. Александр Альбертович дает короткую инструкцию, настраивает камеры, стоящие по бокам, и, хлопнув в ладоши, усаживается на свободное место:

– Да будет шоу!

Раздаются громкие аплодисменты, после которых Катя, как настоящая ведущая, делает журналистскую подводку. Она выглядит собранной: ровная спина, плотно сжатые колени, сдержанная жестикуляция и четкая дикция. Но все же первую половину пары без конца получает замечания, пытаясь побороть азарт, который то и дело захлестывает ее. Женя тоже не робкого десятка, возможно, именно поэтому интервью больше походит на дебаты. Боевой настрой Гладышевой быстро улетучивается, когда речь заходит о родителях и детстве. Она почти превращается в мини-версию меня: сгорбившись, рассматривает руки, отвечает коротко, даже односложно.

– Пауза. Группа, обратите внимание на реакцию Евгении. Какую тему она обходит стороной?

– Отца, – выкрикивает Даня.

– Катерина, нужно додавить. Только без фанатизма, чтобы в нормальных чувствах завершить занятие – скоро перерыв.

Ого. Погодите, серьезно? Додавить?

Не то чтобы я питаю иллюзии о работе ведущих, но мне хочется думать, что сказанное – шутка. Однако никто не смеется. Едва я успеваю столкнуться с собственными переживаниями, как начинается второй раунд. Старый конфликт растворяется в новом. Женя внезапно меняется в лице, закидывает ногу на ногу и с вызовом смотрит на ведущую, нервно улыбаясь. Я уверена, что Катя сейчас ощущает небывалый азарт. Напряжение напоминает натянутую резинку, которая вот-вот щелкнет с такой силой, что точно оставит шрам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.