Измена: Твое Стоп-Слово

Но что-то подсказывало мне, что код прежний.

Я набрала: 15-07-18.

Дата нашей свадьбы. Дата подписания Протокола. День, когда я продала свою душу в обмен на безопасность.

Панель мигнула.

Пик-пик-пик. Зеленый.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь подалась.

Я замерла на пороге, не веря своему счастью.

Почему? Почему он не сменил код? Он же педант. Он параноик в вопросах безопасности.

И тут меня осенило. Холодная, липкая догадка проползла по спине.

Это не небрежность. Это ловушка.

Он оставил дверь открытой.

Давид уверен, что я вернусь. Не как воровка, а как побитая собака. Он ждет, что я войду, лягу на нашу кровать и буду ждать его возвращения, чтобы молить о прощении. Он оставил дверь открытой, как оставляют открытой клетку для ручного попугая, вылетевшего в форточку — полетает, замерзнет и вернется к кормушке.

— Тварь, — прошептала я. — Самоуверенная тварь.

Я вошла внутрь.

Запах дома накрыл меня с головой. Сандал, кожа, легкий аромат дорогого воска для паркета. Раньше этот запах означал для меня «дом». Уют. Защиту.

Теперь это был запах склепа.

Идеальная чистота. Ни пылинки. Огромные панорамные окна, за которыми висела серая мгла Москвы. Холодный хром, стекло, бетон.

Здесь не было жизни. Здесь была только декорация для жизни Великого Хана.

Я скинула туфли. Стук каблуков казался здесь кощунственным.

Бежать. Нужно действовать быстро.

Я бросилась в гардеробную.

Это было мое царство. Десятки метров шкафов, заполненных одеждой, которую выбирал он. Платья, которые ему нравились. Белье, которое его возбуждало.

Я проигнорировала секцию с вечерними туалетами. К черту шелк. К черту латекс.

Я схватила самый большой чемодан — Louis Vuitton с жестким каркасом. Раскрыла его на полу.

Мне нужно выжить.

Я хватала с полок теплые вещи. Кашемировые свитеры. Плотные джинсы. Термобелье (мы ездили на лыжах в Куршевель, хоть что-то пригодится). Удобные ботинки на плоской подошве. Пуховик.

Я набивала чемодан хаотично, комкая вещи, которые раньше хранила в чехлах.

— Это мое, — шептала я. — Это компенсация. За семь лет рабства.

Затем — документы.

Я открыла потайной ящик в комоде. Паспорт. Загранпаспорт. Диплом искусствоведа. Документы на машину (хотя она оформлена на лизинг его фирмы, но пусть будут). Медицинская страховка.

Я сгребла все в папку.

Теперь — деньги.

Давид никогда не хранил дома крупные суммы. «Деньги должны работать, а не лежать», — говорил он. Но у нас был «сейф для чаевых» — небольшой металлический ящик в гардеробной, где лежала наличка для курьеров, клининга и мелких расходов.

Код был простым: 0000. Он не считал нужным защищать мелочь.

Я открыла его.

Внутри лежала пачка пятитысячных купюр и немного евро. Я пересчитала на глаз. Около ста тысяч рублей и тысячи полторы евро.

Не густо. Но на первое время хватит.

Я сунула деньги в карман джинсов, которые тут же натянула на себя, сбросив ненавистное платье-комбинацию.

Наконец, шкатулка с драгоценностями.

Я высыпала содержимое на кровать. Бриллианты, сапфиры, платина. Подарки на годовщины, на дни рождения, на «хорошее поведение».

Я брала все. Колье, браслеты, серьги.

Это не воровство. Это раздел имущества в одностороннем порядке. Каждая из этих вещей была куплена ценой моего унижения, моей покорности, моего молчания. Я заработала их. Каждым ударом плетки, каждым «спасибо, Хозяин», каждым оргазмом, который я имитировала, когда уставала.

Чемодан был полон. Я застегнула молнию с трудом.

Теперь самое главное.

Я вышла из гардеробной и побежала в дальний конец коридора. В свой маленький кабинет-мастерскую.

Это было единственное место в доме, где царил мой хаос. Запах масляной краски, растворителя, лака. Давид редко заходил сюда, морщась от «химической вони».

На мольберте стоял незаконченный пейзаж. В углу — стопка готовых работ.

Серия «Тени». Мой агент говорил, что это лучшее, что я делала. Мрачные, абстрактные полотна, где сквозь черноту прорывался свет.

— Я не оставлю вас здесь, — прошептала я. — Вы — это я.

Унести подрамники было невозможно — они огромные, метр на полтора.

Я схватила канцелярский нож с верстака. Выдвинула лезвие.

Звук разрезаемого холста прозвучал как крик. Шррррк.

Я резала свои картины, отделяя их от деревянных рам. Это было больно, словно я резала собственную кожу, но это было необходимо.

Я скатала холсты в плотные рулоны, один за другим. Засунула их в пластиковый тубус.

Пять картин. Пять душ, спасенных из плена.

Взгляд упал на стол. Там лежал набросок углем. Портрет Давида. Я рисовала его месяц назад, пока он спал. На рисунке он улыбался — той самой редкой, человеческой улыбкой, которую я любила.

Рука с ножом дрогнула.

Я занесла лезвие, чтобы исполосовать этот лживый лик. Чтобы уничтожить память о том, что я его любила.

Но не смогла.

Ненависть требует энергии. А уничтожение — это страсть. Он не заслуживал моей страсти. Даже разрушительной.

Я просто перевернула лист лицом вниз.

— Ты не существуешь, — сказала я пустоте. — Тебя больше нет.

Я закинула тубус на плечо, подхватила чемодан и пошла к выходу.

Но в коридоре я остановилась.

Слева была массивная, звукоизолированная дверь.

Игровая.

Я знала, что должна пройти мимо. Уходи, Алиса. Беги.

Но какая-то темная, мазохистичная сила потянула меня к ручке двери. Мне нужно было попрощаться. Мне нужно было убедиться, что магия мертва.

Я толкнула дверь. Она открылась бесшумно, на идеально смазанных петлях.

Темнота.

Я щелкнула выключателем. Вспыхнул приглушенный красный свет (он любил такую подсветку).

Комната выглядела как операционная для демонов.

Черные стены, обитые звукопоглощающими панелями. В центре — Андреевский крест из полированного дуба и кожи. Справа — клетка. Моя клетка, где я проводила часы, медитируя у его ног.

На полках вдоль стен — идеальный порядок. Плетки, разложенные по размеру и жесткости. Наручники. Кляпы. Стеклянные дилдо.

Все стерильно. Все блестит.

Раньше, входя сюда, я чувствовала трепет. Смесь страха и сладкого предвкушения. Здесь я теряла себя, чтобы найти в нем. Здесь боль становилась молитвой.

Сейчас я смотрела на это и видела только бутафорию.

Смешные игрушки взрослого, закомплексованного мальчика, который боится реальной жизни.

Без Доверия — фундамента D/s отношений — это была просто комната пыток. Или склад фетишиста.

Мой взгляд упал на столик рядом с крестом. Там стояла банка смазки и пачка влажных салфеток.

Меня затошнило.

Он приводил сюда Ринату? Нет, он говорил, что это «наш храм». Но он врал во всем остальном. Значит, мог врать и здесь.

Я представила, как он привязывает ее к этому кресту. Как она визжит своим пошлым голосом.

Магия рассыпалась в прах.

Я подошла к огромному зеркалу во всю стену, перед которым он любил ставить меня на колени, чтобы я видела свое унижение.

В кармане джинсов лежал толстый черный маркер (я взяла его в мастерской).

Я сняла колпачок.

Запах спирта ударил в нос.

Размашистыми, грубыми движениями я написала прямо по центру зеркала:

ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ.

Буквы стекали черными потеками.

Здесь никого нет. Ни Сабмиссива. Ни Хозяина. Ни Любви.

Только пустая комната и дорогие игрушки.

Я вышла и с силой захлопнула дверь. Ключ торчал в скважине снаружи.

Я повернула его на два оборота.

Щелк-щелк.

А потом взяла тяжелую бронзовую статуэтку с консоли в коридоре и со всей силы ударила по головке ключа.

Металл звякнул и сломался. Обломок остался в скважине.

Больше никто не войдет сюда просто так. Придется ломать дверь. Придется ломать этот склеп.

Дзинь!

Мой телефон, который я успела зарядить на 10% в такси, пискнул.

Уведомление от системы «Умный дом».

«Внимание! Входная дверь открыта. Движение в гостиной. Отправлен отчет владельцу».

Кровь отхлынула от лица.

Я забыла про систему. Я думала, что код — это единственный барьер. Но «Умный дом» следит за всем.

Он знает.

Прямо сейчас, в своем офисе, Давид получил уведомление. Он видит по камерам, что я здесь.

У меня есть от силы двадцать минут. Пока он дозвонится до охраны, пока они поднимутся... Или пока он сам примчится сюда, нарушая все правила дорожного движения.

Я схватила чемодан. Он был тяжелым, килограммов двадцать, но страх придал мне сил.

— Бежать.

Я выскочила в гостиную, волоча чемодан по паркету.

И чуть не врезалась в человека.

Зоя. Наша домработница.

Она стояла посреди гостиной с пылесосом в руках, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Она пришла по расписанию. Четверг. 10:30.

Черт!

— Алиса Викторовна? — пролепетала она. — Вы... вы вернулись? Давид Тимурович звонил утром, сказал никого не пускать, и что вы уехали в санаторий...

Она смотрела на мой чемодан. На тубус. На мой странный вид — джинсы, пуховик, дикие глаза. Она не дура. Она все поняла.

Если она сейчас позвонит ему... Или нажмет тревожную кнопку на пульте охраны...

Я бросила чемодан и сделала шаг к ней.

Во мне проснулась какая-то темная, звериная сила. Я семь лет училась у лучшего манипулятора Москвы. Пришло время применить навыки.

— Зоя, — мой голос был ледяным. Ниже на октаву, чем обычно. Голос Хана. — Ты меня не видела.

Она попятилась, прижимая к груди шланг пылесоса как щит.

— Но... Давид Тимурович... Он убьет меня, если узнает...

— Он уволит тебя, Зоя. А вот я... — я подошла к ней вплотную, нарушая личное пространство. — Я знаю, что ты делаешь, когда нас нет. Я знаю про коллекционный виски, который ты отливаешь из графина в бутылочку и разбавляешь чаем. Я видела.

Глаза Зои расширились от ужаса. Это был блеф — я лишь подозревала, замечая изменение цвета напитка, но по ее реакции поняла: попала.

— Алиса Викторовна, я... у меня муж болеет...

— Мне плевать, — оборвала я ее. — Если ты сейчас возьмешь телефон, или нажмешь кнопку, или просто откроешь рот... Я вернусь. И я расскажу Давиду не только про виски. Я скажу, что пропали мои бриллианты. И угадайте, на кого он подумает? На сбежавшую жену или на прислугу, которая ворует алкоголь?

Она побледнела так, что стала сливаться со стеной.

— Я... я ничего не видела, — прошептала она. — Вас здесь не было. Я пришла, а тут... никого.

— Умница.

Я развернулась к чемодану.

— И дверь запри за мной. На засов. Чтобы он не смог войти сразу.

Я подхватила свою ношу.

Главный вход — риск. Там камеры, там консьерж может получить звонок от Давида.

Грузовой лифт. Он находится в конце коридора, за кухней. Им пользуется персонал и доставка. Он выходит на задний двор, к мусорным бакам. Не гламурно, зато безопасно.

Я тащила чемодан, сбивая углы. Мышцы горели. В голове тикал невидимый таймер.

15 минут... 10 минут...

Грузовой лифт приехал мучительно медленно. Кабина была обшита фанерой, пахло картоном. Я ввалилась внутрь, нажала «Паркинг -1». Нет, не паркинг. «1 этаж — Технический выход».

Лифт пополз вниз.

Я прислонилась лбом к холодной фанере. Меня трясло.

Я сделала это.

Я ограбила собственную могилу. Я забрала свое прошлое, чтобы купить себе будущее.

Двери открылись. Серый коридор, запах мокрого бетона. Выход на улицу.

Я вывалилась на задний двор башни. Здесь дул пронизывающий ветер, летал мусор.

Я оглянулась на верхушку небоскреба, скрытую в тумане.

— Прощай, Хан, — выдохнула я. — Ищи ветра в поле.

Я покатила чемодан к дороге, где уже тормозило случайное такси, которое я поймала взмахом руки.

В кармане завибрировал телефон.

Звонок.

На экране высветилось одно слово: «ХОЗЯИН».

Он увидел. Он понял.

Я нажала «Отклонить» и вытащила сим-карту, ломая ее ногтями. Маленький чип упал в грязную лужу под колеса такси.

Я села в машину.

— В аэропорт? — спросил водитель.

— Нет, — сказала я, глядя, как удаляется башня. — На вокзал. Или нет... просто везите прямо. Я скажу, куда.

Мне нужно было запутать следы. Но главное я сделала.

Я была свободна.