- -
- 100%
- +
Я замерла. Аплодисменты стихли. Юлиан спускался со сцены. Он шел прямо ко мне. Мое сердце забилось быстрее. Сейчас. Сейчас он подойдет, возьмет меня за руку и выведет к фотографам.
Он подошел. Его глаза были холодными, как лед в ведерке для шампанского.
— Ты что здесь делаешь? — прошипел он мне на ухо, наклонившись так близко, что со стороны это могло показаться поцелуем.
— Я… я хотела быть рядом, — я растерялась. — Это же наша победа…
— Посмотри на себя, — его голос был тихим, но каждое слово жалило, как удар хлыста. — У тебя лицо красное пятнами. Руки трясутся. Ты вспотела. Ты хочешь выйти к камерам в таком виде? Чтобы все подумали, что у меня жена — алкоголичка или истеричка?
Я инстинктивно коснулась щеки. Она действительно горела.
— Ты испортишь кадр, Агата. Ты не умеешь держать лицо. Иди в машину. Семенов проводит.
Он сунул мне в руку бокал с шампанским, который взял у официанта по пути. Шампанское было теплым, выдохшимся.
— Выпей. Успокойся. И жди меня в машине.
Он развернулся и ушел. Через секунду я увидела, как он обнимает за талию высокую брюнетку в красном — «лицо» рекламной кампании «Symphony». Вспышки камер ослепили их. Они смеялись. Они выглядели как идеальная пара. Король и его королева.
А я стояла в темноте за кулисами, сжимая теплый бокал, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. Запах моих собственных духов, исходящий от той брюнетки, казался мне теперь запахом воровства. Сладким, приторным, тошнотворным.
— Пройдемте, Агата Андреевна, — голос Семенова прозвучал как конвойная команда.
***
— Проснись.
Голос выдернул меня из воспоминания, как пробку из бутылки.
Я открыла глаза. В оранжерее было светло — или это был день за окнами, пробивающийся сквозь щели в заклеенных стеклах, или Демьян включил полную мощность своих ламп.
Жар спал. Вместо него пришла слабость. Такая, что даже моргать было тяжело. Я чувствовала себя выжатым лимоном. Пустой оболочкой.
Демьян сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Голова откинута назад, глаза закрыты, руки безвольно лежат на коленях. Он спал сидя.
Я смотрела на него. В неверном утреннем свете он казался моложе. Исчезла эта жесткая складка между бровями. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Сейчас он не выглядел ни опасным, ни грубым. Просто усталый человек, который провел ночь, сбивая температуру незнакомке.
Почему он это делает?
Он ведь ненавидит Юлиана. Я для него — враг. Или, как он выразился, «инструмент». Но он возился со мной, мазал ноги, поил травами, менял компрессы. Зачем?
Мое дыхание изменилось, стало чуть глубже, и Демьян мгновенно открыл глаза. Рефлекс зверя. Никакой сонливости, сразу полная готовность. Он повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх.
— Вернулась из ада? — спросил он хрипло.
— Я все еще там, — прошептала я. Губы потрескались. — Просто этаж другой.
Он хмыкнул, поднялся, разминая затекшую шею. Подошел к столу, налил воды в стакан.
— Держи.
Я попыталась приподняться на локтях, но руки дрожали так сильно, что я едва не расплескала воду. Демьян перехватил стакан, придержал меня за затылок. Его ладонь была жесткой, но надежной.
— Пей. Медленно.
Я сделала несколько глотков. Вода была вкусной. Самой вкусной в мире.
— Ты говорила во сне, — сказал он, забирая стакан. — Много интересного.
Я напряглась. Что я могла наговорить?
— Что именно?
— Ты извинялась. Перед ним. Перед этим ублюдком, — Демьян сел на стул напротив дивана. Теперь его взгляд был жестким, пронизывающим. — Ты просила не закрывать лабораторию. Обещала быть хорошей. Ты говорила, что больна.
Он наклонился вперед.
— Он убедил тебя, что ты сумасшедшая, да? Что твоя гиперосмия — это болезнь? Что без его контроля ты опасна для общества?
— Откуда… откуда ты знаешь? — меня затрясло.
— Классика, — сплюнул он. — Газлайтинг по учебнику. У твоего мужа талант, Агата. Не парфюмера, нет. Дрессировщика. Он взял гения и убедил его, что он — ничтожество. Он заставил тебя поверить, что твоя сила — это твоя слабость.
— Я… я правда вела себя странно, — прошептала я, пытаясь защитить остатки своей реальности, которая рушилась на глазах. — Я чувствовала запахи, которых нет. Я была одержима. Он показывал мне карты… заключения врачей…
— Поддельные, — отрезал Демьян. — Врачи, купленные с потрохами. Я знаю Юлиана. Он не создает. Он присваивает. И чтобы присвоить тебя целиком, ему нужно было сломать твою волю.
Его слова падали, как камни. Тяжелые, безжалостные камни правды.
— Ты не больна, Агата. Ты — «Нос». Лучший, кого я видел, судя по твоим рукам и тому, что ты учуяла в моей мази. Твой нос — это бриллиант. А он убедил тебя, что это осколок стекла в глазу.
Слова Демьяна запустили цепную реакцию в моей памяти. Я вспомнила тот день. День, когда я окончательно сдалась.
Год назад
Запах.
Первое, что ударило меня, когда я открыла дверь своей домашней лаборатории, был запах.
Не тонкий аромат жасмина самбак. Не дымная горечь ветивера. Не сладкая ваниль.
Хлорка.
Едкая, стерильная, мертвая хлорка. Запах больничного морга после генеральной уборки. Запах общественного бассейна. Запах уничтожения.
Я замерла на пороге. Комната была пуста.
Исчезли стеллажи с сотнями маленьких темных флаконов — моя библиотека запахов, которую я собирала десять лет. Исчезли весы. Исчезли тетради с формулами. Исчезли образцы редких смол, которые я заказывала из Омана.
Остались только голые стены, вымытый до блеска пол и открытое настежь окно, в которое врывался холодный московский воздух.
— Юлиан! — закричала я, бросаясь в пустую комнату, словно надеясь, что все это — мираж, что если я моргну, все вернется.
Он вошел следом. Спокойный. В домашнем кашемировом джемпере. Руки в карманах.
— Зачем ты кричишь, Агата? — его голос был полон усталого терпения. — Соседи услышат. Опять будет скандал.
— Где?! — я металась по комнате, трогая пустые полки. — Где мои вещи? Где мои формулы? Где всё?!
— Я все убрал, — сказал он просто. — Утилизировал.
— Утилизировал? — я осела на пол, ноги подкосились. — Ты выбросил мою работу? Мою жизнь?
— Я спас твою психику, — он подошел, присел рядом на корточки, но не коснулся меня. — Посмотри на себя. Ты не выходишь отсюда сутками. Ты не ешь. Ты говоришь о запахах, как о живых людях. Доктор Штерн сказал, что это ольфакторная одержимость. Навязчивое состояние. Ты теряешь связь с реальностью.
— Я работаю! — рыдала я. — Я создаю новый аромат для весенней коллекции!
— Ты создаешь яды, Агата. Твои последние образцы… они пахли тревогой. Они были опасны. Я делаю это ради твоего блага. Тебе нужен детокс. Полный информационный и сенсорный детокс. Никаких запахов. Только чистота.
Он обвел рукой пустую, воняющую хлоркой комнату.
— Я запрещаю тебе заниматься парфюмерией дома. Отныне — только под присмотром в офисе. И только по утвержденному плану.
Я задыхалась. Хлорка жгла легкие. Мне казалось, что он выкачал из комнаты весь кислород.
— Верни… пожалуйста… хотя бы масла… — я умоляла его, ползая в ногах. Я была похожа на наркомана, у которого отняли дозу. — Я не могу без них… я не чувствую себя живой…
— Вот видишь, — он с жалостью покачал головой. — Ты зависима. Ты больна, милая. Но я вылечу тебя. Я буду твоим рассудком, пока ты не вернешь свой.
Он вышел, заперев дверь снаружи. Я осталась одна в белой, стерильной камере, пахнущей смертью моих идей.
***
— Я не ушла, потому что верила ему, — прошептала я, возвращаясь в реальность лофта. — Я думала, что он спасает меня.
Демьян сидел неподвижно. Его лицо было мрачным.
— Он не спасал тебя. Он кастрировал твой талант. Потому что боялся. Боялся, что однажды ты поймешь: «Kirsanov &Co» — это ты. А он — просто менеджер с раздутым эго.
Он встал, подошел ко мне, протянул руку.
— Вставай. Хватит валяться.
— Зачем? — я не шелохнулась.
— Затем, что у нас есть работа.
Он почти силой поднял меня с дивана. Ноги дрожали, но держали. Демьян подвел меня к своему рабочему столу. Там, среди мониторов и проводов, лежал распечатанный лист бумаги. Список.
— Смотри, — приказал он.
Я сфокусировала зрение. Это был перечень патентов, зарегистрированных на «Kirsanov &Co» за последние пять лет. «Imperium». «Symphony». «Velvet Night». Все мои дети. Все под его именем.
— Я знаю химию, — сказал Демьян, стоя за моим плечом. Я чувствовала тепло его тела. — Я знаю бизнес. Я знаю, как взломать сервер или синтезировать психотроп. Но я не знаю его изнутри. Я не знаю запаха его страха. А ты знаешь.
Он ткнул пальцем в строчку с названием «Imperium».
— Ты создала это. Ты знаешь его состав. Ты знаешь его слабые места?
Я смотрела на формулу. В голове, еще затуманенной лихорадкой, вдруг что-то щелкнуло. Профессиональный рефлекс. Мозг начал работать, отсекая эмоции, оставляя только химию.
— «Imperium», — медленно произнесла я. — Верхние ноты: горький миндаль, шафран. Сердце: жасмин, серая амбра. База: кедр, мускус. И… молекула X.
— Молекула X? — переспросил Демьян.
— Моя разработка. Синтетический аналог феромона. Он дает аромату власть. Заставляет людей неосознанно подчиняться носителю. Но…
Я замолчала. Мысль, которая пришла мне в голову, была пугающей. И гениальной.
— Что «но»? — нажал Демьян.
— Формула нестабильна, — сказала я, и голос мой окреп. — Молекула X очень капризна. Она требует специального закрепителя. Амброксан-дельта. Очень дорогого. И очень редкого. Я настаивала, чтобы мы закупили партию в Грассе. Но Юлиан… он вечно экономит на «невидимом».
— И?
— Если он решит сэкономить и здесь… Если он заменит Амброксан-дельта на обычный фиксатор… Или если он разольет духи в прозрачное стекло, а не в темное, как я требовала…
Я повернулась к Демьяну.
— …то под воздействием ультрафиолета Молекула X начнет распадаться.
— И во что она превратится? — в глазах Демьяна загорелся хищный огонек.
— В меркаптан, — выдохнула я. — Это вещество, которое добавляют в природный газ, чтобы почувствовать утечку. Запах тухлых яиц. Запах гниения. Запах серы.
— Через сколько времени?
— Недели две. Может, месяц. Зависит от температуры хранения.
Демьян усмехнулся. Это была страшная улыбка. Улыбка волка, который увидел открытое горло оленя.
— Он запускает продажи через три дня. Партия уже разлита. И я готов поспорить на свою почку, что он сэкономил на флаконах. Айснеры любят блеск, они захотят прозрачное стекло, чтобы видно было золотую жидкость.
Он схватил меня за плечи.
— Ты понимаешь, что это значит, Агата? Нам не нужно ничего взрывать. Нам не нужно ничего красть. Он сам заложил бомбу под свою империю. Нам нужно только… немного ускорить фитиль.
Я смотрела на него, и страх отступал. На его место приходило другое чувство. Холодное, расчетливое. То самое, которого мне так не хватало все эти годы.
Злость.
Юлиан забрал у меня всё. Имя, дом, гордость. Он пытался забрать мой рассудок. Но он не смог забрать мои знания.
Моя химия была моим проклятием. Теперь она станет моим оружием.
— Я знаю, как это сделать, — сказала я твердо. — Если добавить в партию катализатор… микроскопическую дозу… процесс распада начнется не через месяц. А через час после нанесения на кожу.
Демьян смотрел на меня с восхищением. Не как на женщину. Как на равного. Как на партнера по преступлению.
— Добро пожаловать в игру, Агата, — тихо сказал он. — Отдыхай. Набирайся сил. Скоро они тебе понадобятся. Мы не просто выживем. Мы вскроем этот нарыв так, что вонь пойдет по всей Москве.
Он отпустил мои плечи и отошел к столу, начав что-то быстро печатать.
Я осталась стоять посреди оранжереи, кутаясь в чужую рубашку. Запах влажной земли и дурмана больше не казался мне чужим. Это был запах поля боя.
***
❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/Fcq4 Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора"вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️
Глава 4
Утро пришло не с солнечным светом, а с ощущением наждачной бумаги внутри черепной коробки.
Я стояла под струей горячей воды, уперевшись лбом в холодные, скользкие стеклоблоки душевой кабины. Это было не спа, к которому я привыкла. Это была самодельная конструкция в углу лофта, отгороженная от основного пространства полупрозрачной стеной. Вода здесь пахла ржавчиной и старыми трубами.
Но хуже всего было мыло.
На полочке валялся обмылок хозяйственного, бурого цвета, и кусок какого-то ярко-зеленого, химозного брикета с надписью «Хвойное». Я намыливала мочалку — жесткую, похожую на рыболовную сеть, — и терла кожу до красноты.
Я пыталась смыть с себя не грязь. Я пыталась смыть «Imperium».
Этот аромат, мое величайшее творение и мое проклятие, въелся в поры. Даже спустя сутки, после мороза, после мази Демьяна, я чувствовала его базовые ноты — мускус и кедр. Теперь они казались мне запахом клейма. Запахом собственности Юлиана Кирсанова.
— Уйди, — шептала я, сдирая мочалкой верхний слой эпидермиса. — Уйди, уйди, уйди…
Пена стекала в слив грязно-серой жижей. Пахло дешевой сосновой отдушкой — резкой, плоской, агрессивной. Этот запах не имел глубины, он бил прямо в лобную долю, вызывая мигрень. Но он был лучше, чем запах памяти.
Я выключила воду. Тишина в лофте была абсолютной, только гудели где-то под потолком вентиляторы, прогоняя воздух через фильтры.
Запотевшее зеркало над раковиной отразило чудовище.
Спутанные мокрые волосы, висящие паклей. Лицо — серая маска с провалами глазниц. На шее — багровый росчерк, царапина от сорванного колье, уже покрывшаяся корочкой. На бедрах и плечах расцветали лиловые и желтые пятна синяков — память о том, как Демьян зашвырнул меня в джип. А ступни… они выглядели так, будто я прошлась по углям. Красные, припухшие, блестящие от мази.
Я коснулась своего отражения.
— Кто ты? — спросила я одними губами.
Агаты Кирсановой, светской львицы, жены магната, гениального парфюмера в шелках и кашемире, больше не существовало. Она осталась там, за коваными воротами особняка, замерзла насмерть в сугробе.
А та, что смотрела на меня из зеркала, была никем. Безымянной функцией, набором биологических параметров, которые чудом продолжали функционировать.
Моя шелковая комбинация валялась в углу, скомканная, похожая на сброшенную змеиную кожу. Надевать её было немыслимо. Это было бы кощунством по отношению к выживанию.
На табурете у входа в душ лежала стопка вещей. Демьян не сказал ни слова, просто оставил их там, пока я спала.
Спортивные штаны из плотного серого футера. Огромное черное худи с капюшоном. И новые, еще в упаковке, хлопковые трусы — самые простые, белые, какие продаются в супермаркетах на кассе. И те самые шерстяные носки.
Я оделась. Ткань была грубой, но теплой. Штаны пришлось затянуть на талии шнурком до предела, худи висело на мне мешком, скрывая фигуру, пол, возраст. Я натянула капюшон на мокрую голову.
Я вдохнула запах одежды. Она была стираной, но все равно хранила запах дома. Табак. Можжевельник. Пыль. И еще что-то… запах одиночества?
Я вышла в основное помещение.
Демьяна нигде не было видно. Оранжерея тонула в зеленом полумраке. Лампы работали в режиме «рассвет», заливая растения мягким, янтарным светом.
Паника накрыла меня внезапно, как волна прибоя.
Я одна. В чужом месте. В логове человека, который варит психотропы и ненавидит моего мужа.
Вчерашний вечер казался бредом. Разговоры о мести, о диверсиях, о химических формулах… Это была галлюцинация воспаленного мозга. Реальность была проще и страшнее: я в ловушке.
Меня заперли.
Мысль билась в висках, заглушая все доводы рассудка. Мне нужно бежать. Прямо сейчас. Неважно куда. Просто выйти на воздух, увидеть небо, увидеть людей. Стать невидимой, раствориться в толпе, исчезнуть.
Я бросилась к массивной железной двери, через которую мы вошли вчера. Она выглядела как вход в бункер.
Толкнула ручку. Заперто. Конечно.
Рядом, на стене, светилась панель электронного замка. Красный огонек мигал, как недремлющее око.
— Откройся! — я дернула ручку еще раз, сильнее, до боли в суставах. — Черт тебя подери, откройся!
Я начала бить ладонью по металлу. Звук был глухим, плотным. Эта дверь могла выдержать взрыв, не то что истерику истощенной женщины.
— Выпусти меня! — закричала я, не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь. — Эй! Ты! Выпусти меня отсюда!
Я колотила в дверь кулаками, пока не сбила костяшки. Слезы брызнули из глаз — злые, горячие слезы бессилия. Я сползла по холодному металлу на пол, обхватив голову руками.
Это конец. Я сменила одну золотую клетку на другую, ржавую и пахнущую землей. Юлиан контролировал каждый мой шаг, но он хотя бы давал мне иллюзию свободы. Демьян просто запер меня, как редкий цветок в своей оранжерее.
— Код — один-девять-восемь-четыре.
Голос прозвучал спокойно, даже буднично.
Я вскинула голову.
Демьян стоял в проходе между стеллажами, вытирая руки ветошью. На нем была все та же серая майка, но теперь поверх нее был надет кожаный фартук, забрызганный чем-то темным. Он смотрел на меня без удивления, без жалости. Как на предсказуемую химическую реакцию.
— Что? — всхлипнула я.
— Код замка, — повторил он, подходя ближе. — 1984. Оруэлл. Читал? Хотя вряд ли, в твоем кругу читают «Tatler».
Он остановился в двух шагах от меня. От него пахло свежей сваркой и металлической стружкой.
— Если так хочешь — иди. Дверь открывается наружу. Но учти пару моментов. На улице минус пятнадцать. Твои ботинки остались в сугробе у поселка. А здесь, в промзоне, такси не ходят. До ближайшего метро — пять километров по льду. В этих носках ты пройдешь метров двести. Потом упадешь.
Он говорил это ровно, словно перечислял побочные эффекты лекарства.
— Я не держу тебя, Агата. Ты не пленница. Ты — гостья, которая попала в реанимацию. Но если хочешь сдохнуть — это твое право. Я за свободу выбора.
Я смотрела на него снизу вверх. В его словах была логика. Железная, убийственная логика. Но эмоции кричали: «Беги!».
— Почему ты меня запер? — спросила я.
— Я не запирал тебя. Я закрыл дверь на ночь. Здесь не самый благополучный район. Крысы, наркоманы, бродячие собаки. Я предпочитаю спать спокойно.
Он протянул руку, но не мне, а к панели замка. Набрал код.
Пик-пик-пик-пик. Щелчок.
Тяжелые засовы с лязгом ушли в пазы. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, впуская в теплое нутро лофта струю ледяного, морозного воздуха.
Запахло снегом, гарью и безнадежностью.
— Прошу, — он сделал приглашающий жест рукой. — Путь свободен.
Я поднялась, опираясь о стену. Ноги дрожали. Я посмотрела в щель. Там был мир. Серый, холодный, враждебный мир, в котором у меня не было ничего. Ни денег, ни документов, ни телефона.
Если я выйду, я умру. Демьян прав.
Но оставаться здесь… значило признать свою зависимость. Признать, что я снова в чужой власти.
Я стояла, глядя на полоску серого света на бетонном полу. Ветер шевелил край моего огромного худи.
— Я… — голос сорвался. — Я хочу есть.
Демьян хмыкнул. В этом звуке не было торжества победителя. Скорее, облегчение. Он захлопнул дверь, снова заперев замок.
— Разумное решение. Еда на столе.
Он развернулся и пошел к кухонному острову, даже не оглянувшись, иду я за ним или нет.
Завтрак был пыткой для моего обоняния.
Демьян жарил яйца с беконом. Дешевым, жирным беконом, который при нагревании источал запах окислившегося жира и жидкого дыма. К этому примешивался аромат растворимого кофе — пережженные зерна робусты, кислый привкус дешевизны.
Для человека, чей нос различает четырнадцать оттенков бергамота, это было сродни тому, как если бы музыканта с абсолютным слухом заставили слушать скрежет пенопласта по стеклу.
Но мой желудок думал иначе. Он сжался в спазме, требуя калорий.
Я села за стол. Демьян поставил передо мной тарелку. Два яйца с жидким желтком, три полоски подгоревшего бекона, кусок черного хлеба.
— Ешь, — сказал он, садясь напротив со своей кружкой кофе. — Белок нужен мозгу. А жир — для терморегуляции.
Я взяла вилку. Рука дрожала. Первый кусок встал поперек горла, но я заставила себя проглотить. Вкус был грубым, соленым, но невероятно насыщенным.
Демьян ел молча, быстро, не отрываясь от экрана планшета. Он не пытался развлекать меня беседой. Он вообще вел себя так, словно мое присутствие было досадной, но неизбежной деталью интерьера, вроде сломанного стула.
— Зачем я тебе? — спросила я, отодвигая пустую тарелку. Кофе я пить не смогла, ограничилась водой.
Демьян отложил планшет. Посмотрел на меня. Его глаза в утреннем свете казались светлее, прозрачнее. Болото подернулось льдом.
— Я уже говорил. Ты — ключ.
— Я пустая, Демьян, — сказала я устало. — У меня ничего нет. Юлиан забрал все. Счета, патенты, имя. Я даже не существую юридически как творец. Я не боец. Я парфюмер. Я умею смешивать масла, чтобы дамам с Рублевки было приятно пахнуть. Я не умею разрушать империи.
— Ты недооцениваешь силу запаха, — он подался вперед. — И силу обиды.
— Обида — это не сила. Это яд. Я не хочу травиться им. Я хочу… просто уйти. Уехать. В глушь. Сменить имя. Забыть все, как страшный сон. Я не хочу войны. Я хочу покоя.
— Покоя? — он усмехнулся, и эта улыбка была страшной. — Покоя нет, Агата. Есть только перемирие. Ты думаешь, если ты спрячешься, он о тебе забудет?
— Я ему не нужна. Он получил, что хотел. Слияние с Айснерами, деньги, новый бренд. Зачем ему преследовать меня?
— Затем, что ты — единственная, кто знает правду. Ты — живое доказательство его мошенничества. Его бездарности. Пока ты жива и в здравом уме, ты — угроза. Он не оставит тебя в покое. Он найдет тебя в любой глуши. И закроет в психушке. Или устроит несчастный случай.
— Ты пугаешь меня, — прошептала я.
— Я открываю тебе глаза. Ты жила в мире розовых пони и аромата ванили. Добро пожаловать в реальный мир. Здесь пахнет дерьмом и кровью.
Он встал, резко отодвинув стул. Ножки противно скрипнули по бетону.
— Идем. Я покажу тебе кое-что.
— Что?
— Археологию боли. Идем.
Он пошел в дальний угол лофта, туда, где за ширмами и стеллажами с рассадой скрывалась зона, похожая на склад. Я поплелась следом, шлепая носками по полу.
Там стоял сейф. Старый, советский, зеленый, несгораемый шкаф. Демьян покрутил диск кодового замка, нажал на ручку. Дверца со скрипом открылась.
Внутри было пусто, если не считать одной толстой папки-скоросшивателя. Картонной, потрепанной, с завязками.
Демьян достал ее и бросил на верстак, стоявший рядом.
Папка ударилась о дерево, подняв облачко пыли.
Запах.
Старая, сухая бумага.
Клей.
Плесень.
И… горелый пластик. Резкий, едкий запах пожара, который въелся в страницы и не выветрился даже спустя годы.
— Открывай, — приказал он.
Я развязала тесемки. Дрожащими пальцами открыла обложку.
Первое, что я увидела — фотография. Черно-белая, зернистая, как из уголовного дела. Разрушенная лаборатория. Обугленные стены, расплавленное стекло, лужи пены от огнетушителей.
— Десять лет назад, — голос Демьяна звучал глухо, как из колодца. — Моя лаборатория. Я тогда был молодым идиотом. Гением, как писали в журналах. Я работал над технологией стабилизации летучих молекул без использования спирта. Это был прорыв. Революция. Это могло изменить рынок не только парфюмерии, но и фармакологии.
Я перевернула страницу. Вырезки из газет. «Взрыв в лаборатории молодого ученого», «Нарколаборатория в центре Москвы?», «Гений или преступник?».
— Юлиан тогда только начинал строить свою империю. Ему нужны были технологии. И ему нужны были активы. Он пришел ко мне как инвестор. Друг. Партнер. Я, дурак, открыл ему все карты. Показал формулы. Дал образцы.
Демьян взял папку из моих рук, закрыл ее.
— А потом случился взрыв. Ночью. Когда меня там не было. Официальная версия — нарушение техники безопасности при синтезе синтетических наркотиков. Якобы я варил мет под прикрытием науки.
— Это был он? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Он. Его люди подменили реактивы. Его люди подбросили прекурсоры. И его люди потом выкупили мои патенты за копейки через подставные фирмы, пока я сидел в СИЗО под следствием.
— Ты сидел?
— Полгода. Пока шло следствие. Потом дали условку — адвокат, которого, кстати, тоже оплатил «добрый друг» Юлиан, постарался на славу, выставив меня оступившимся талантом. Я вышел на свободу с волчьим билетом. Ни один институт, ни одна компания не брали меня даже пробирки мыть. Мое имя стало токсичным.