- -
- 100%
- +
Он выпрямился, подхватил сумки. Лицо у него было красным, потным. Ему было стыдно, я видела. Но от этого он становился еще злее. Ему нужно было сделать меня виноватой, чтобы самому не чувствовать себя подлецом.
— Всё, я пошел. Остальное потом заберу, как с квартирой решим.
Он двинулся к выходу.
И тут меня прорвало.
Вся гордость, вся моя «подготовка» — всё рухнуло. Я поняла, что он сейчас уйдет. Вот прямо сейчас выйдет за дверь, сядет в машину к этой розовой куртке, и они поедут покупать кровать. Кровать, на которой они будут спать. Любить друг друга. А я останусь здесь. С трещиной на потолке.
Я бросилась к нему. Вцепилась в рукав его куртки. Пальцы свело судорогой.
— Витя, не уходи! — закричала я. Голос был чужой, визгливый, унизительный. — Витенька, пожалуйста! Не делай этого! Опомнись! Она же бросит тебя! Ей только деньги твои нужны, квартира! Ты старый для неё, пойми ты, дурак!
Он дернулся, пытаясь вырвать руку, но я держала крепко, как утопающий держит соломинку.
— Посмотри на меня! Это же я, Надя! Мы же... мы же хотели летом на Байкал... Витя!
Я рыдала. Слезы текли по щекам, размазывая тушь, капали на его новую дубленку. Я видела, как исказилось его лицо.
— Отпусти! — рявкнул он.
— Не пущу! Не пущу к ней!
Он рванулся изо всех сил. Я не удержалась, оступилась и больно ударилась плечом о косяк двери. Но руку не разжала.
Тогда он толкнул меня. Не ударил, нет. Просто сильно, с омерзением оттолкнул.
Я отлетела назад и упала на пуфик в прихожей.
Виктор стоял надо мной, тяжело дыша. Он поправлял рукав, который я смяла. В его глазах было столько брезгливости, словно я была не женой, а грязной попрошайкой, ухватившей его за полу пальто.
— Посмотри на себя, — выплюнул он. — Истеричка. Сопли, слезы, тушь потекла... Господи, как же мне это надоело. Вот поэтому я и ухожу. С тобой дышать нечем, Надя. Ты душишь. Ты жалкая.
— Жалкая?.. — прошептала я.
— Да. Жалкая. Не унижайся хоть напоследок. Противно смотреть.
Слово «противно» ударило сильнее, чем если бы он дал мне пощечину.
Он подхватил сумки.
— Ключи я на тумбочке оставлю, — бросил он уже спокойнее, не глядя на меня. — От гаража себе забрал.
Он открыл дверь. В квартиру ворвался холодный воздух с подъезда, запах табака и чьей-то жареной картошки. Обычные запахи обычной жизни, которая продолжалась, пока моя рушилась.
Он вышел.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
Я сидела на пуфике, прижавшись спиной к вешалке. Там, где еще вчера висела его куртка, теперь торчал пустой крючок. Он выглядел как вопросительный знак.
В тишине было слышно, как он быстро, перепрыгивая через ступеньки, спускается вниз. Топ-топ-топ. Всё тише.
Захлопнулась дверь подъезда.
Заревел мотор. Старенькая «Тойота», которую мы называли «Ласточкой», прогревалась под окном. Потом звук удалился и стих.
Я осталась одна.
Слезы высохли мгновенно. Словно кто-то перекрыл кран. Вместо них внутри образовалась гулкая, черная пустота. Как в выпотрошенной рыбе.
Я медленно опустила глаза.
На полу, у самого порога, что-то лежало.
Я наклонилась и подняла.
Это был носок. Один. Шерстяной, серый. Витя его, видимо, обронил, когда запихивал вещи в сумку.
Я повертела его в руках. На пятке была аккуратная штопка — синими нитками, крест-накрест. Я штопала его прошлым вечером, перед тем как начать готовить холодец. Думала: «В гараж ходить пригодится, теплый же».
Он забрал новый свитер. Забрал тонометр. Забрал блендер.
А штопаный носок оставил.
— Противно ему... — сказала я вслух. Голос был ровным и мертвым.
Я сжала носок в кулаке.
Когда он лежал с язвой в больнице и блевал желчью, а я меняла ему судно — ему не было противно. Когда я занимала у соседей до получки, чтобы купить ему зимнюю резину, а сама ходила в осенних сапогах — ему не было противно.
А теперь, когда я плачу от боли — я жалкая.
Я встала. Подошла к мусорному ведру на кухне.
Разжала пальцы. Носок упал прямо на осколки вчерашней тарелки.
Я достала из шкафчика аптечку. Руки не дрожали.
Вытащила корвалол. Накапала тридцать капель в стакан. Выпила, не морщась.
Потом подошла к зеркалу.
Тушь размазалась черными кругами, как у панды. Лицо красное, опухшее. Блузка помята.
— И правда, — сказала я своему отражению. — Красавица.
Ну ничего. Ира, значит. Смузи, значит.
Я вытерла лицо влажной салфеткой.
— Ну что ж, Виктор Сергеевич. Раз ты забрал тонометр, значит, планируешь жить вечно. Это хорошо. Тебе понадобится много здоровья, чтобы пережить то, что будет дальше.
Я пошла в спальню, стянула с кровати постельное белье, на котором мы спали. Всё: простыни, наволочки, пододеяльник. Сгребла в охапку.
Запах его тела еще оставался на ткани.
Я вынесла всё это на балкон и швырнула в угол. Стирать не буду. Выброшу.
В понедельник куплю новое. Шелковое. Для себя.
Я вернулась в пустую квартиру, села на диван и впервые за тридцать лет включила телевизор на том канале, который нравился мне, а не ему.
Шло какое-то глупое кулинарное шоу.
Я смотрела на экран, но видела только одно: как он брезгливо отряхивает рукав.
Жалость умерла. Остался только холодный расчет.
Глава 3
Понедельник — день тяжелый. Эту простую истину знают все, но для меня этот понедельник грозил стать не просто тяжелым, а невыносимым. Это был мой первый выход «в люди» в новом статусе. Статусе брошенной жены.
Я стояла в прихожей, застегивая пуговицы на пальто. Пальто было добротное, темно-синее, с воротником из чернобурки, купленное три года назад. Тогда Витя сказал: «Надь, ну куда тебе такое дорогое? В поликлинику бегать?». А я купила. Словно чувствовала, что настанет день, когда мне понадобится броня.
Я посмотрела в зеркало. Лицо вроде бы пришло в норму после выходных слез, но глаза... Глаза выдавали. В них поселилась какая-то затравленная настороженность. Мне казалось, что у меня на лбу теперь горит неоновая вывеска: «Муж ушел к молодой».
— Ничего, Надя. Спину ровнее, — скомандовала я себе. — Ты ничего не украла, никого не убила. Это тебе должно быть стыдно, Виктор Сергеевич, а не мне.
Я глубоко вздохнула и толкнула входную дверь.
Подъезд встретил меня привычным запахом жареного лука и сырости. Я спускалась по лестнице, прислушиваясь к звуку своих шагов. Обычно в это время я выбегала бодрая, здоровалась с соседями, обсуждала погоду. Сегодня мне хотелось стать невидимкой. Раствориться в серых бетонных стенах.
На первом этаже, у почтовых ящиков, копошилась Тамара Ивановна из двенадцатой квартиры. Главное «информбюро» нашего двора. Если Тамара Ивановна что-то узнала в восемь утра, к девяти об этом будут знать даже голуби на крыше.
Я попыталась проскользнуть мимо, уткнувшись носом в воротник.
— Надежда! — окликнула она. Голос был елейный, с приторной ноткой сочувствия, от которой сводит скулы. — А я смотрю, ты одна идешь. А где ж Виктор? Обычно он тебя подвозил, если смена совпадала.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в сапоги. Она знала. Я видела это по её бегающим, жадным глазкам. Она не спрашивала, она проверяла информацию. Видимо, Людмила Сергеевна, гулявшая на моем «празднике», уже доложила обстановку.
— У Виктора свои дела, у меня свои, — сухо ответила я, не сбавляя шага.
— Ой, да ладно тебе темнить, Надь, — Тамара Ивановна отлипла от ящиков и шагнула мне наперерез. — Весь дом видел, как он в субботу с чемоданами выходил. И краля эта с ним, в розовой курточке. Тьфу, прости господи, проститня какая-то! И как только земля носит?
Она говорила это якобы с поддержкой, но я слышала в её голосе плохо скрытое торжество. В нашем маленьком Зареченске чужая беда — это лучшее развлечение. Особенно если беда случилась у той, у кого все было «правильно».
— Мы разъехались, Тамара Ивановна. Так бывает, — отчеканила я, чувствуя, как пылают щеки. — Извините, я на работу опаздываю.
Я выскочила на морозный воздух, как из душегубки. Спину жгло. Я чувствовала, как она смотрит мне вслед, как уже достает телефон, чтобы позвонить следующей подруге: «Да, точно! Сама призналась! Бросил её, как пить дать!».
До поликлиники я не шла, а бежала. Мне казалось, что каждый встречный — дворник дядя Паша, продавщица в киоске «Союзпечать», даже бродячий пес Тузик — все смотрят на меня с жалостью. «Смотрите, вот идет Надя. Тридцать лет горбатилась на семью, а теперь никому не нужна».
В поликлинике пахло хлоркой, спиртом и дешевым растворимым кофе. Этот запах всегда меня успокаивал — здесь был мой мир, моя территория, где я была уважаемой Надеждой Петровной, старшей медсестрой, у которой «легкая рука».
Но сегодня всё было иначе.
Когда я вошла в сестринскую, разговоры резко оборвались. Тишина наступила такая плотная, что её можно было резать скальпелем. Зиночка, которая еще в пятницу пила мою наливку и хвалила холодец, поспешно уткнулась в журнал учета кварцевания. Санитарка тетя Паша, мывшая пол, вдруг начала остервенело тереть шваброй один и тот же угол.
— Доброе утро, — сказала я, проходя к своему шкафчику. Голос прозвучал неестественно громко.
— Доброе, Петровна, — отозвалась тетя Паша, не поднимая головы. — Чайник еще горячий, будешь?
— Буду.
Я переодевалась, чувствуя на себе взгляды. Они скользили по моей спине, оценивали, искали следы горя. Заплакала? Похудела? Осунулась?
— Надь... — начала Зиночка осторожно. — Ты как? Мы тут с девчонками думали... Может, тебе подмениться на пару дней? Отгулы взять? Ну, нервы подлечить, в себя прийти.
— С чего бы это мне нервы лечить? — я резко захлопнула дверцу шкафчика. Металлический лязг прозвучал как выстрел. — У меня работы полно. Отчеты за месяц не сданы, вакцинацию надо планировать.
— Да мы же как лучше хотим, — вздохнула регистратор Тамара, выглядывая из-за перегородки. — Мужики — они же как дети малые. Или как кобели. Побегает твой Виктор, хвост поджимет и вернется. Куда он денется-то? У него же радикулит, кто ему спину мазать будет, эта фифа, что ли?
— Девочки! — я повернулась к ним. Лицо горело. — Давайте закроем тему. Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. У нас прием через десять минут. Марш по кабинетам!
Они замолчали, но я видела в их глазах эту липкую, унизительную жалость. Они жалели меня, как жалеют безнадежного больного, которому врач только что озвучил диагноз, а он сам еще не понял. «Бедная баба. В пятьдесят пять остаться одной — это приговор».
Весь день прошел как в тумане. Я механически ставила уколы, заполняла карточки, улыбалась пациентам.
— Надежда Петровна, а что вы сегодня такая бледная? — спросила одна бабушка, постоянная пациентка. — Не захворали?
— Давление, Марья Ивановна. Погода меняется, — врала я.
Погода и правда менялась, но не на улице, а в моей жизни.
В пять вечера я вышла с работы. Темнело рано. Фонари заливали заснеженные улицы желтым, мертвенным светом. Я шла к остановке автобуса, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на наледи, которую наши коммунальщики, как всегда, проспали.
Ноги сами, по привычке, выработанной годами, повернули не к дому, а к Центральному рынку.
Я остановилась у ворот.
«Зачем? — спросила я себя. — Дома пусто. Холодильник забит едой с юбилея, которую некому есть. Тебе не надо покупать свежий творог для Вити. Не надо выбирать мясо для его любимых котлет».
Но возвращаться в пустую, тихую квартиру было страшно. Там, в этой тишине, мои мысли начинали выть громче ветра.
«Просто пройдусь, — решила я. — Куплю яблок. Фрукты полезны. И кефир».
Рынок гудел. Вечерний час пик — время, когда женщины, идущие с работы, штурмуют прилавки, чтобы добыть ужин для своих семей. Пахло соленьями, сырым мясом, мороженой рыбой и мандаринами. Этот запах всегда ассоциировался у меня с уютом, с предвкушением семейного вечера. Сегодня он вызывал тошноту.
Я шла вдоль рядов, стараясь никого не задеть. Выбрала палатку с фруктами, где обычно брала яблоки «Семеренко».
— Вам как обычно, Надежда Петровна? Килограммчик? — улыбнулась продавщица.
— Да, Люба, взвесь, пожалуйста.
И тут я услышала этот смех.
Громкий, визгливый, раскатистый. Так смеются люди, которым плевать на окружающих. Так смеются те, кто считает себя хозяевами жизни.
Я обернулась. И пакет, который я доставала из сумки, выпал у меня из рук.
Они шли по центральному проходу, прямо от мясного павильона.
Виктор и Ира.
Если бы я хотела придумать карикатуру на кризис среднего возраста, я бы нарисовала их.
Ира была одета совсем не по погоде. Короткая белая шубка из искусственного меха, едва прикрывающая поясницу, джинсы в обтяжку и — господи! — ботфорты на высоченной шпильке. На нашем рыночном полу, выложенном скользкой плиткой, она выглядела как корова на льду. Она висела на локте Виктора, цепляясь за него обеими руками, и что-то щебетала ему прямо в ухо.
А Виктор... Мой Витя, который всегда ворчал, если надо было нести пакет с картошкой. Сейчас он шел, расправив плечи, выпятив грудь колесом, словно генерал на параде. В обеих руках у него были пакеты. Из одного торчал батон дорогой сырокопченой колбасы и бутылка коньяка.
Он был без шапки. В минус пятнадцать. Чтобы не испортить прическу, видимо. Уши у него были красные, как у подростка.
— Ой, Витя, смотри! — вдруг взвизгнула Ира, тыча пальцем с длинным, кислотно-розовым ногтем в витрину с деликатесами. — Бастурма! Я хочу бастурму! Ты обещал!
— Купим, котенок, купим, — пробасил Виктор, пытаясь перехватить пакеты поудобнее.
Я попыталась спрятаться. Сжаться, уменьшиться, исчезнуть за пирамидой из ящиков с хурмой. Только не сейчас. Только не здесь, на глазах у половины города.
Не успела.
Ира, вертя головой по сторонам, наткнулась взглядом на меня. Её глаза, густо подведенные черным, расширились, а на губах, накрашенных яркой помадой, расплылась хищная ухмылка.
— Витя! — гаркнула она так, что продавщица Люба выронила яблоко. — Смотри, кто тут! Твоя бывшая!
Виктор дернулся, чуть не выронив коньяк. Он посмотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились.
На долю секунды я увидела в его глазах панику. Стыд. Ему не хотелось встречаться со мной здесь, среди мясных рядов, нагруженному пакетами и с вульгарной девицей под ручку. Он покраснел еще гуще, сливаясь цветом со своими отмороженными ушами.
— Ира, пошли, — буркнул он, пытаясь увлечь её в сторону выхода. — Не надо.
— А чего не надо-то? — Ира уперлась шпильками в плитку. — Мы что, прятаться будем? Мы честные люди!
Она специально, демонстративно громко, чтобы слышали все продавщицы, обратилась ко мне:
— Что, Надежда... Петровна? Яблочки перебираете? Скидки ловите? Ну да, ну да, пенсия-то не резиновая. А мы вот мяска решили взять, вырезку. Витюша любит вкусно покушать, а не ваши постные супчики.
Вокруг повисла тишина. Продавщицы перестали взвешивать, покупатели обернулись. Я стояла, прижимая к груди свою старую сумку, в своей практичной шапке, в своем добротном, но таком скучном пальто. И чувствовала себя маленькой, серой мышью перед ярким, крикливым попугаем.
— Витя, уйми свою женщину, — сказала я тихо. Голос дрожал. — Не позорься.
— Кто тут позорится? — взвилась Ира. — Ты, бабуля, подвинься, дай пройти молодым! А то встала тут, проход загораживаешь своей... аурой тоскливой!
— Ира! — Виктор, наконец, обрел дар речи. Видимо, слово «бабуля» резануло даже его оглохшую совесть. — Хватит! Пошли!
Он дернул её за руку. Грубо, резко. Ира ойкнула, поскользнулась на шпильках, но удержалась, повиснув на нем.
— Ну котик! — капризно протянула она. — Купи мне бастурму назло ей! Пусть видит, как мы живем!
Виктор не смотрел на меня. Он смотрел в пол.
— Дайте ей бастурму, — бросил он продавцу мясного отдела, доставая кошелек. Тот самый, кожаный, который я подарила ему на годовщину свадьбы.
Я видела, как он достает пятитысячную купюру. Из тех денег, что он украл с нашей карты.
Он покупал ей деликатесы на наши накопления. На деньги, отложенные на мои зубы, на ремонт машины.
Меня захлестнула такая волна обиды, что потемнело в глазах. Мне захотелось подойти и ударить его. Или её. Вцепиться в эти нарощенные волосы.
Но я не сделала этого. Я же интеллигентная женщина. Я же старшая медсестра. Я же «мудрая Надя».
Я просто стояла и смотрела, как продавец заворачивает кусок вяленого мяса. Как Ира победно улыбается, глядя на меня сверху вниз (благодаря каблукам). Как Виктор прячет глаза.
— Кушай, деточка, — сказала я, и вдруг почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбку. Злую, холодную улыбку. — Кушай, не обляпайся. Только смотри, у Виктора гастрит и поджелудочная слабая. После такой диеты ты за ним горшки выносить замучаешься. Хотя... ты же не будешь. Ты его обратно мне подкинешь, как только деньги кончатся.
Ира фыркнула:
— Не дождешься! У нас любовь! Пошли, тигр мой!
Она потащила своего «тигра» к выходу. Виктор поплелся за ней, сутулясь под тяжестью пакетов. В спину ему смотрели десятки глаз. И в этих взглядах не было зависти, о которой так мечтала Ира. Там была насмешка.
«Тигр» с пакетами. Клоун на пенсии.
Я оставила яблоки на прилавке.
— Не надо, Люба. Аппетит пропал.
Я развернулась и пошла к другому выходу, лишь бы не идти за ними следом. Ноги дрожали. Меня трясло от отходняка. Адреналин схлынул, оставив после себя слабость и тошноту.
На улице я села в первый попавшийся автобус. Старенький «ПАЗик» дребезжал и пах бензином. Я прижалась лбом к ледяному стеклу.
Мимо проплывали огни вечернего города. Витрины магазинов, окна домов, где люди ужинали, смеялись, жили нормальной жизнью.
Я закрыла глаза. Перед мысленным взором стояла эта картина: Ира в своей белой шубке и Витя, покупающий бастурму на ворованные деньги.
Стыд? Да, мне было стыдно. За него. За себя, что выбрала такого человека. За то, что позволила так себя унизить.
Но сквозь стыд пробивалось еще кое-что.
Я вспомнила, как он сутулился. Как краснели его уши. Как он неловко семенил по скользкому полу, боясь, что его «королева» упадет и сломает ноги.
Он не выглядел счастливым. Он выглядел... уставшим. И глупым.
— Жри свою бастурму, Витя, — прошептала я в холодное стекло. — Посмотрим, как твой желудок это переварит. И твоя новая жизнь.
Автобус тряхнуло на кочке. Я открыла глаза.
Слезы высохли.
Я ехала домой. В пустую квартиру. Но теперь я знала: эта пустота лучше, чем быть «тигром» на поводке у вульгарной дуры.
Пусть смеются. Смеется тот, кто смеется последним. И я почему-то была уверена: этот последний смех будет моим.
Глава 4 (Виктор)
от лица Виктора
Я выжал педаль газа в пол, и моя старенькая «Тойота» отозвалась натужным ревом. Двигатель застучал, словно жалуясь на старость, но я не обратил внимания. Стрелка спидометра поползла к восьмидесяти.
Мимо проносились фонари, грязные сугробы, серые коробки домов, в которых люди доживали свои скучные жизни. А я летел. Я был свободен.
— Витя, ты видел её лицо?! — Ирка, сидевшая рядом, захлебывалась от восторга. Она барабанила ладошками по торпеде, оставляя следы на пыльном пластике. — «Подвинься, бабуля!» Ха-ха! Ну ты дал! Прямо как в кино!
Она потянулась ко мне и укусила за ухо. Больно, резко, пахнув сладким, химическим запахом своей электронной сигареты. Клубничный пар заполнил салон, перебивая запах бензина и старой обивки.
— А то, — самодовольно хмыкнул я, выруливая на проспект. — Будет знать. Встала, понимаешь, как памятник скорби. Думала, я при ней буду глаза прятать? Щас! Я мужик, Ира. Я право имею.
Внутри меня всё бурлило. Адреналин бил в голову, мешаясь с чувством какого-то злого торжества. Да, мне было немного не по себе там, на рынке, когда Надя посмотрела на меня своими жуткими, пустыми глазами. Но сейчас, в тепле машины, под рукой у молодой женщины, это чувство сменилось эйфорией.
Я показал ей. Показал всему этому городу, который записал меня в старики. Посмотрите! Рядом со мной — молодая, горячая, в короткой шубке! Она выбрала меня, Виктора Сергеевича, а не какого-нибудь сопляка. Значит, есть еще порох!
— Ты мой тигр! — промурлыкала Ира, положив руку мне на колено и ползя пальцами выше, к внутренней стороне бедра.
Меня бросило в жар. «Тигр». Надя меня так никогда не называла. «Витя», «отец», «дед» в последнее время. А для этой я — тигр.
Я прибавил громкость магнитолы. Какая-то современная долбежка, от которой у меня обычно ныли зубы, сейчас казалась гимном новой жизни.
— Поехали к тебе, малыш? — хрипло спросил я. — Отметим победу.
— Погнали! — взвизгнула она. — Только в «Красное и Белое» заскочим, колы возьмем. Коньяк с колой — это тема!
Я поморщился. Коньяк с колой — это варварство. Хороший коньяк надо пить так, смакуя. Надя всегда доставала лимончик, тонко резала, посыпала сахарком...
«Тьфу ты, опять Надя, — одернул я сам себя. — Хватит. Надя — это прошлое. Лимончик — это для пенсионеров. Сейчас время драйва».
***
Мы ввалились в квартиру Иры, смеясь и роняя пакеты.
Она снимала студию в новостройке на окраине. Модный район, как она говорила. Правда, стены здесь были из картона, лифт не работал вторую неделю, а во дворе ветер гонял мусор, но Ира считала это место «стильным».
В нос ударил спертый воздух. Пахло несвежим бельем, дешевыми духами и кошачьим лотком, хотя кота я у неё ни разу не видел.
— Ой, Вить, не разувайся, тут не убрано! — крикнула она, скидывая шубку прямо на пол, в кучу какой-то одежды. — У меня творческий беспорядок!
Я перешагнул через чьи-то сапоги, валявшиеся посреди коридора. Споткнулся о коробку из-под пиццы.
«Творческий», — повторил я про себя.
Дома у Нади... Черт, да почему я всё время сравниваю? Дома у Нади можно было ходить в белых носках и они оставались белыми. Здесь же по полу перекатывались клубы пыли, похожие на перекати-поле в вестернах.
«Зато здесь жизнью пахнет! — упрямо сказал я себе. — А у Нади — стерильность, как в морге. Тут весело!»
— Разливай! — скомандовала Ира, плюхаясь на диван.
Диван был старый, продавленный, накрытый каким-то леопардовым пледом. Я сел рядом, и пружина тут же предательски впилась мне в ягодицу. Пришлось ерзать, ища удобное место.
Мы пили коньяк. Из кружек, потому что бокалов у Иры не оказалось.
— Разбились на счастье! — махнула она рукой. — Пей так, не будь занудой!
Я пил. Жгучая жидкость текла по горлу, согревая. Мы закусывали той самой бастурмой, которую я купил назло Наде. Мясо было жестким, переперченным, соленым до невозможности.
— Вкуснотища! — чавкала Ира, листая ленту в Инстаграме одной рукой и держа кусок мяса в другой. — Щас сторис запилю. Пусть подружки удавятся от зависти.
Я жевал, чувствуя, как соль разъедает язык.
«Острое тебе нельзя, Витя. У тебя слизистая воспалена», — прозвучал в голове нудный голос бывшей жены.
«Молчи, женщина!» — мысленно рявкнул я. — «Я здоров как бык!»
Я проглотил кусок, запил коньяком. В желудке словно развели маленький костер. Но я улыбался. Я сидел в квартире молодой любовницы, пил дорогой алкоголь, ел деликатесы. Разве не об этом мечтает каждый мужик в пятьдесят семь?
— Иди ко мне, тигр, — Ира отбросила телефон. Глаза у неё заблестели тем самым пьяным, шальным блеском, от которого у меня срывало крышу.
Она потянула меня на себя.
Секс был... бурным. Не таким, как с Надей — размеренным, привычным, по расписанию в субботу вечером.
Здесь всё было спонтанно. Вспышка, вихрь. Ира накинулась на меня, как голодная кошка. Никаких прелюдий, никаких «Витя, закрой форточку, дует». Только хардкор, как говорит молодежь.
Я старался. Честное слово, я пыхтел как паровоз на подъеме. Я крутил её и так, и этак, пытаясь доказать — себе, ей, тому парню в зеркале — что я еще ого-го. Что я самец. Что цифры в паспорте — это просто чернила.
Пот заливал глаза. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухими ударами в виски. Суставы скрипели, правое колено, которое я застудил на рыбалке еще три года назад, предательски ныло при каждом резком движении. Но я не останавливался. Я должен был соответствовать.
— Да! Да, тигр! — стонала Ира, царапая мне спину своими когтями.
«Тигр», — думал я, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. — «Я тигр. Я машина».
Когда всё закончилось, я рухнул рядом с ней, чувствуя, как перед глазами плывут темные круги. В груди хрипело. Казалось, я только что разгрузил вагон угля, а не занимался любовью с женщиной мечты.