Таэрион. Закон предков. 1 часть

Глава 4. Пустота в Харуме

Воздух в Харуме, обычно напоённый запахами дыма, жареного мяса и жизненной суеты, был теперь тяжёл и неподвижен. Неподвижен, как воды лесного озера перед бурей. Молчание, непривычное и гнетущее, окутало стойбище. Не слышно было ни звона молотов Ковалей, ни ржания табунов, ни ссор Гостей на торгу. Даже ветер, вечный хозяин степей, словно затаился, не смея тревожить это всеобщее оцепенение.

В центре Пустоши Веча, на том самом месте, где так недавно народ ликовал, провозглашая Дардэна Расичем, теперь высился погребальный костёр. Не груда беспорядочно набросанных поленьев, а сложенное с ритуальной точностью сооружение из отборных ароматных пород дерева – кедра, привезённого с далёких гор, и сухого степного кустарника. На вершине этого деревянного алтаря, на покрывале из волчьих шкур, лежал Дардэн.

Он был облачён не в парадные одежды наследника, а в простую белую рубаху воина, в которой уходили в свой последний путь все мужчины рода Каэрионов. Его руки, ещё не успевшие огрубеть от бесчисленных битв, были сложены на груди, сжимая рукоять его боевого меча. Лицо, обычно озарённое беззаботной улыбкой, было спокойно и строго. Смерть придала его чертам то самое достоинство, которого ему порой не хватало при жизни.

Народ стоял кругом, густой, безмолвной стеной. Тысячи глаз, полыхавших гневом, отчаянием и немым вопросом, были устремлены на костёр.

Кардон Гаэрион стоял у подножия погребального помоста. Он был один. Ни стражи, ни старейшин рядом. Его исполинская фигура, обычно излучавшая несокрушимую мощь, казалась изваянием, высеченным из тёмного гранита. Лицо его было маской – ни единой морщинки не дрогнуло, ни один мускул не выдал бури, бушевавшей внутри. Лишь его руки, сжатые в кулаки за спиной, были белы от нечеловеческого напряжения. Он смотрел на лицо старшего сына, и в его стальных глазах не было ни капли отца – только взгляд Кардона, Верховного Правителя, взирающего на тяжелейшую утрату своего народа. Он не проронил ни слезинки. Его горе было слишком велико, чтобы быть выставленным напоказ. Оно стало его личной, невыносимой ношей, которую он отныне будет нести в одиночку.

Он медленно поднял руку. Двое Ратников, лица которых были искажены попыткой сдержать рыдания, шагнули вперёд с зажжёнными факелами. Пламя, подхваченное ветерком, затрепетало, и в этой тишине его шипение было оглушительным. Кардон кивнул. Единственный, почти невесомый кивок.

Первый факел коснулся сухого хвороста. Второй – ароматных кедровых ветвей. Сначала тонкая струйка дыма, пахнущая хвоей и полынью, поднялась к небу, словно душа, не желающая покидать землю. Затем с глухим рокотом вспыхнуло пламя. Оранжево-золотые языки лизали дерево, набрасывались на погребальные шкуры, взмывали ввысь, скрывая тело Дардэна за дрожащим маревом жара.

И вот тогда молчание лопнуло.

Сначала один голос, старый, прокуренный и седой, затянул древний погребальный плач. К нему присоединился другой, третий. Вскоре всё пространство Пустоши Веча наполнилось низким, горловым многоголосьем. Это не были слёзы и причитания. Это был гимн. Гимн воину, ушедшему в Чертоги Предков. Гимн ярости. Гимн скорби, которая ищет выхода в крови. В этом хоре слышалось одно: «Отомсти! Найди виновного!»

Кардон стоял, не двигаясь, вгрызаясь взглядом в пожирающее его сына пламя. Он был островом безмолвия в море звучавшей вокруг боли.

– —

Когда костёр догорел, оставив после себя лишь груду раскалённого пепла и обугленные кости, Кардон повернулся к народу. Пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на расплавленный металл.

– Народ Валхеллы! – его голос, лишённый всяких эмоций, рубил прощальный плач, как меч рубит паутину. – Вы видели. Вы слышали. Прах Дардэна отдан ветру. Его дух встал в строй наших великих предков.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в каждое сердце.

– Смерть Расича требует возмездия. И оно свершилось. По древнему закону, дух виновного – Таэриона – был изгнан из рода Каэрионов. Его имя предано забвению. Отныне его не существует в летописи нашего народа. Плоть его была скрыта степью. Казнь совершена в безлюдной степи, дабы её позор не осквернял нашу землю.

В толпе пронёсся сдавленный вздох. Кто-то с облегчением, кто-то с неудовлетворённой жаждой крови.

– Его друг, Каэлан, – продолжал Кардон, и в его голосе впервые прозвучала сталь, – добровольно разделил вину и участь изгнанника. Он ушёл вместе с ним. – Он обвёл толпу взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, только закон. – Запомните. Кто произнесёт имя изгнанника – разделит его участь. Отныне для Валхеллы был только один Расич. И он лежит в этой земле.

Он не стал ждать реакции. Сделав свое дело, скрепив ложь печатью верховной власти, он развернулся и медленной, тяжёлой поступью направился к своему Великому Кругосвету. За его спиной осталось море недоумённых, потрясённых, яростных лиц. Закон был исполнен. Но пустота, которую он оставил после себя, была страшнее любой казни.

– —

На самом краю толпы, в тени большого грузового «кругосвета», стояли двое. Они выделялись не ростом, а скорее своей неестественной неподвижностью и одеяниями. Их плащи были сшиты из плотного, тёмно-серого сукна, не типичные для валхеллов, а под ними виднелись добротные, но чуждого покроя кафтаны. Их лица были спокойны, почти безучастны.

– Дерево срублено, – тихо, без интонации, произнёс тот, что был постарше, с тонкими, поджатыми губами и холодными глазами цвета мокрого камня. Он наблюдал, как Кардон удаляется.

– Осталось выкорчевать пень, – так же беззвучно отозвался второй, помоложе, проводя рукой по рукояти кинжала, скрытого в складках плаща. – Старик ещё крепок. Но горе – лучший союзник. Оно точит изнутри.

– Ждать, – старший бросил последний взгляд на тлеющие угли погребального костра. – Степь сделает за нас свою работу. Ослабленный зверь сам выйдет на охотника.

Они развернулись и растворились в лабиринте повозок, как тени, не оставив после себя и следа.

– —

Великий Кругосвет Кардона был пуст. Придворные, слуги, даже стража – все получили приказ не беспокоить. Лишь в личных покоях, угасая в свете единственной лампады, сидела Карда Элори.

Она не плакала. Она сидела на краю большой кровати, уставившись в одну точку. В её изящных, обычно таких твёрдых руках, лежали два маленьких, вырезанных из кости амулета. На одном был грубо изображён вепрь – тотем Дардэна, подарок на его пятые именины. На другом – стилизованное солнце, первая попытка Таэриона вырезать что-то своё, подарок матери.

Она сжимала их так сильно, что костяные пальцы впивались в её ладони, оставляя красные следы. Она смотрела на амулет Дардэна и видела его сияющую улыбку. Она смотрела на амулет Таэриона и чувствовала, как где-то там, в холодной ночи, её младший сын, её мальчик, один, испуганный, возможно, раненый, идёт навстречу неизвестности.

Одного сына она проводила в последний путь при всём народе. Другого – в вечное изгнание тайком, под покровом лжи. Оба были мертвы для неё. Оба.

И в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием фитиля, она впервые за долгие годы правления позволила себе быть не Кардой, а просто матерью. Одна-единственная, обжигающе горькая слеза скатилась по её щеке и упала на костяной амулет в виде солнца.

Харум замер. Степь молчала. А в сердце его правителей зияла пустота, которую ничем нельзя было заполнить. Но настоящая буря была ещё впереди. Двое чужаков в тени уже строили свои планы, а изгнанник, чьё имя стёрли из памяти народа, делал свой первый шаг в новую жизнь – навстречу испытаниям, которые окажутся страшнее смерти.

– —

Конец Главы 4.

Глава 5. Первые шаги в Нигде

Степь не знала имён. Ей было всё равно, принц ты или последний раб, виновен или невиновен. Её ветер, сухой и безжалостный, обжигал лицо одинаково для всех. Её колючки цеплялись за одежду без разбора. Её бескрайнее, уходящее за горизонт пространство поглощало всё: звуки, следы, надежды.

Таэрион не шёл – его тащили. Его ноги волочились по жухлой траве, тело не слушалось, повинуясь лишь грубой силе, что тащила его вперёд за рукав дорожного кафтана. Он не видел степи. Он видел только одно: лицо брата в последний миг. Широко открытые, удивлённые глаза. Алая кровь на светлой рубахе. И свою собственную руку, всё ещё протянутую в дружеском, несостоявшемся объятии.

Каэлан шёл впереди, молча, как тень. Его собственная сумка была перекинута через плечо, а второй рукой он вёл – или волок – Таэриона. Он не оглядывался, не произносил слов ободрения. Его скуластое, привыкшее к ветру лицо было непроницаемо. Лишь его глаза, тёмные и быстрые, как у степного ястреба, постоянно сканировали окрестности, выискивая укрытие, воду, опасность. Он был единственной точкой опоры в рухнувшей вселенной Таэриона. Мостом между жизнью «до» и невыносимым «после».

Они шли до тех пор, пока солнце не начало клониться к западу, окрашивая степь в багряные и золотые тона, столь чуждые их состоянию. Наконец Каэлан резко остановился, заставив Таэриона пошатнуться. Впереди, в ложбине между двумя холмами, виднелся развал крупных, поросших лишайником камней – древнее курганное захоронение, забытое временем.

– Здесь, – единственное слово, сорвавшееся с его губ за все часы пути, прозвучало хрипло и не допускало возражений.

Он втолкнул Таэриона в узкую расщелину между валунами, образуя нечто вроде пещеры. Внутри пахло пылью, сухой травой и вековым одиночеством. Каэлан сбросил свою сумку, вытащил сверток с едой – сушёное мясо, немного чёрствого хлеба, подаренные на выходе каким-то сердобольным слугой, рисковавшим головой. Он сунул пайку Таэриону в руки.

Тот не двинулся. Он сидел, прислонившись к холодному камню, уставившись в каменную стену перед собой. Его пальцы не сомкнулись вокруг еды. Он был здесь телом, но его дух остался там, в Харуме, у подножия дуба, залитого кровью брата. Мир сузился до размеров раны, которая не болела, а лишь леденила изнутри.

Каэлан посмотрел на него, на нетронутую еду, на стеклянный взгляд. Он не стал уговаривать. Не стал читать нотаций. Он молча доел свою порцию, запил водой из бурдюка, а затем, подойдя к Таэриону, разжал его окоченевшие пальцы, забрал мясо и хлеб и отложил в сторону. Бесполезно тратить силы. Затем он снял с себя свой собственный плащ – грубый, но тёплый, и накинул его на плечи Таэриона, поверх его тонкого дорожного кафтана. Жест был лишён нежности, это была суровая необходимость, как поить лошадь или чинить сбрую. Ночью в степи холодно. Замёрзший принц – мёртвый принц.

– —

Ночь наступила стремительно, как это всегда бывает в степи. Без огней городов и даже без отдалённого зарева Харума, тьма была абсолютной, живой, давящей. Сквозь щель между камнями было видно лишь бесчисленные россыпи звёзд – холодных, равнодушных, не мерцающих, а пронзающих тьму своими ледяными иглами.

Каэлан развёл крошечный, почти бездымный костёр из сухого помёта и щепок, отгородив его камнями. Он сидел, подбрасывая в огонь веточки, его лицо освещалось жёлтыми, пляшущими бликами. Таэрион сидел напротив, в той же позе, в той же прострации. Он не ел, не пил. Он был пуст.

Прошёл час. Два. Звёзды сместились на небе. Ветер завыл в камнях, и этот звук был похож на плач тысяч потерянных душ.

И тут Таэрион пошевелился. Не его тело – его губы. Тихий, беззвучный шёпот, который едва можно было разобрать.

– Почему?

Каэлан не поднял головы, продолжая смотреть на огонь.

– Почему? – повторил Таэрион, и в его голосе послышалась первая, скулящая нота живого страдания. – Зачем ты со мной? Ты мог остаться. У тебя была жизнь. Будущее. Зачем ты обрёк себя на это? На… ничто.

Каэлан медленно поднял на него взгляд. В его тёмных глазах отражалось пламя костра, но самого огня в них не было. Только твёрдая, непоколебимая уверенность.

– Потому что ты – мой Расич, – произнёс он просто, как констатируют факт. – Был им. Им и останешься.

– Нет! – это был первый искренний, вырвавшийся из самой глубины крик Таэриона. – Нет! Я никто! Я… я убийца своего брата! Меня нет! Ты понимаешь? МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ!

– Они ошиблись, – голос Каэлана не повысился, он оставался ровным и спокойным, как поверхность глубокого озера. – На совете. На Вече. Все они ошиблись.

Таэрион смотрел на него, не понимая.

– Не тот сын был им нужен, – Каэлан отвёл взгляд, снова уставившись в костёр, словно говоря сам с собой. – Дардэн… он был мечом. Ясным, прямым, честным. Таким должен быть воин. Но таким не может быть Кардон. Кардон – это не только сила. Это – думать. Видеть дальше, чем кончик своего копья. Предвидеть. Терпеть. – Он снова посмотрел на Таэриона, и в его взгляде была не жалость, а нечто большее – признание. – Это – ты. Они выбрали не того сына. И теперь… теперь этого нельзя исправить. Но я не позволю им совершить вторую ошибку. Не позволю им уничтожить тебя.

Он встал, подошёл к своей сумке и вытащил оттуда нехитрый короткий лук и колчан с парой стрел. Вернувшись, он с силой сунул лук в окоченевшие пальцы Таэриона.

– Завтра, на рассвете, охотиться будем. Кролики, суслики, что попадётся. – Его голос снова стал грубым и практичным. – Или сдохнешь с голоду. Выбирай.

Он лёг, повернувшись спиной к Таэриону и к костру, накрывшись краем своего же плаща. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким.

Таэрион сидел, сжимая в руках гладкое дерево лука. Он смотрел то на спящего друга, то на звёзды в щели, то на тлеющие угольки костра. В его оцепенении появилась трещина. Сквозь ледяную пустоту пробивалась первая, мучительная мысль. Не о прошлом. О будущем.

«Охотиться будем. Или сдохнешь. Выбирай.»

Выбора, по сути, не было. И в этом не было никакой надежды. Была лишь простая, животная необходимость сделать следующий шаг. Взять лук. Натянуть тетиву. Выжить.

Он сжал лук так, что пальцы побелели. Впервые за весь этот бесконечный день он почувствовал что-то, кроме всепоглощающего онемения. Он почувствовал холодное прикосновение дерева. И это было началом.

– —

Конец Главы 5.

Глава 6. Цена хлеба

Они вышли к стойбищу на рассвете третьего дня. Это был не Харум – не огромный, кипящий жизнью город-на-колесах, а небольшое, грязное поселение оседлых скотоводов, пасших тощих овец на выжженных холмах. Воздух здесь пах не дымом походных очагов и кожей, а застарелым навозом, кислым молоком и бедностью. Каэлан, поговорив с хмурым старшим пастухом, чье лицо было похоже на потрескавшуюся от зноя глину, вернулся к Таэриону.

– Будем работать. Пасти овец. За еду и ночлег под открытым небом, – сообщил он без обиняков. – Называйся как угодно, только не своим именем.

Так начались их дни. Для Таэриона, чьи руки знали только вес пера, меча на тренировке и страницы свитка, эта работа стала адской пыткой. Целый день под палящим солнцем, в облаке едкой пыли, поднимаемой тысячами овечьих копыт. Нужно было бегать, отгонять отставших животных, кричать, свистеть, чувствовать, как спина горит, а в горле пересыхает до кровавых корок. Он спотыкался о кочки, кололся о колючки, а по вечерам его мышцы горели огнем, а на руках появлялись волдыри, которые лопались и кровоточили.

Хозяева, грубые и загрубелые люди, не знавшие, что перед ними сын Кардона, помыкали им. Старший пастух, Борк, тыкал в него толстым пальцем и хрипел: «Эй, молчун! Куда погнал отару? Идиот!» Другие пастухи, видя его неуклюжесть и отрешенный взгляд, смеялись, подставляли подножки, бросали в него комьями сухого навоза.

– Эй, принц навозный, – хрипел один из них, рослый детина с лицом, обезображенным оспой, – у тебя руки-то есть? Или только для молитв по ночам?

Таэрион молчал. Он глотал унижения, как глотал пыль. Он сжимал зубы и шёл дальше, глядя в спины тупых, блеющих животных. Внутри него копилась ярость – тёмная, глухая, отчаянная. Ярость на себя, на судьбу, на весь этот жестокий, несправедливый мир. Она смешивалась с горем и чувством вины, образуя гремучую смесь, которая ждала лишь искры.

Искра нашлась вечером у водопоя. Тот самый детина, Горт, и двое его приятелей, захмелевшие от дешёвого бражного кваса, подошли к Таэриону, который молча мыл лицо в прохладной воде.

– Что, водички захотел? – Горт грубо толкнул его плечом. – А ну, посторонись, грязь твою за ноги! Сначала люди напьются, потом уж ты, подонок.

Таэрион замер, сгорбившись над водой. Он видел в тёмной глади своё отражение – осунувшееся, загорелое, с пустыми глазами.

– Слышишь, я тебе говорю! – Горт ударил его по затылку, и Таэрион чуть не глотнул воды.

И что-то в нём щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.

Он не кричал. Не произносил ни слова. Он просто развернулся с той же звериной скоростью, с которой когда-то прыгнул на спину брату. Его кулак, уже не мягкий и белый, а загрубевший и сильный, со всей мощью обрушился на оспину на лице Горта. Послышался тошнотворный хруст. Детина с воем отшатнулся, хватая себя за нос, из которого хлынула кровь.

Но Таэрион не остановился. Ярость, копившаяся неделями, вырвалась на свободу. Он был как медведь, попавший в капкан. Он набросился на второго пастуха, пнул его в колено, и когда тот упал, принялся методично, с тупой жестокостью избивать его ногами. Третий попытался схватить его сзади, но Таэрион, движимый слепым инстинктом, резко ударил его головой в лицо, послышался ещё один хруст. Он уже занёс руку, чтобы подобрать с земли тяжёлый камень, когда чья-то железная хватка сдавила его запястье.

– Хватит.

Голос Каэлана был тихим, но в нём была сила, способная остановить лавину. Он стоял рядом, не пытаясь обуздать Таэриона силой, лишь сжимая его запястье. Его глаза были прищурены.

– Хватит, – повторил он. – Ты не зверь. Убьёшь его – зарежут нас всех, как овец.

Таэрион тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он смотрел на лежащих в пыли и крови пастухов, на сломанный нос Горта, на свои собственные окровавленные костяшки. Потом его взгляд упал на его руки. Руки, которые держали свиток. Руки, которые обнимали брата. Теперь они были покрыты грязью, кровью чужаков и мозолями. В них была только тяжесть. Тяжесть лука, тяжесть плети, тяжесть камня.

Он медленно выпрямился. В его глазах не было торжества. Не было даже облегчения. Было лишь холодное, безразличное опустошение.

– Таэриона больше нет, – прошептал он. Это не было заявлением. Это было констатацией факта, которую он наконец-то принял. – Его убили там, в степи. Вместе с братом.

Он не выбрал себе нового имени. Имена были для людей, у которых есть прошлое и будущее. У него не было ни того, ни другого. Он был пустотой. Тенью. Он был Никем.

В ту же ночь, когда стойбище затихло, они собрали свои жалкие пожитки. Каэлан молча смотрел на него, ожидая.

Никто (так он мысленно назвал себя) стоял на краю спящего лагеря, глядя в тёмную степь. Он больше не видел в ней угрозы. Он видел в ней единственно возможный дом. Бесприютный, безжалостный, но честный.

– Куда? – тихо спросил Каэлан.

Никто повернул к нему лицо. В лунном свете его глаза были похожи на два обсидиановых осколка.

– Прочь, – его голос был низким и ровным, в нём не осталось ни юношеских ноток, ни следов сдерживаемых эмоций. – Пока не найдём место, где нас не знают.

И он сделал первый шаг в ночь. Не как беглец, не как изгнанник. А как хозяин. Хозяин своего одиночества и своей новой, безжалостной судьбы. Каэлан, не говоря ни слова, шагнул следом. Впереди была тьма, и они шли ей навстречу.

– —

Конец Главы 6.

Глава 7. Почва и сталь

Степь кончилась. Вместо бескрайнего моря травы перед ними расстилались холмистые земли, прорезанные канавами и заборцами. Пахло не полынью и дымом, а сырой землёй, навозом и дымком печных труб оседлых хуторов. Они стояли на краю одного из таких полей, глядя на глинобитные домики с соломенными крышами.

Каэлан бросил взгляд на своего спутника. Тот шёл молча уже несколько дней, его лицо было подобно застывшей маске, но в глазах, некогда полных любопытства к миру, теперь жила лишь сосредоточенная, холодная наблюдательность. Это был взгляд зверя, оценивающего угрозы.

– Что будет дальше делать мой Расич? – тихо спросил Каэлан, нарушая долгое молчание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.