Вперед, по жизни

– Я слышала, как Серёга хвастался перед Юрой, что он ну уж очень крутой мужчина, что у него было очень много женщин и что он любую женщину может соблазнить и склонить к сожительству. И, мол, то же самое он сможет сделать и с его женой и дочкой. Только ему надо на это время. Я, ничего не поняв из этого бахвальства, захотела встать, чтобы выгнать хвастуна, но сил у меня хватило только лишь на то, чтобы подняться и крикнуть пьяным мужикам: «Вы что, идиоты, что ли? Вам что, не о чем больше говорить, что ли? Заткнитесь немедленно!» Только я это крикнула, как раздался выстрел, а затем второй. Я испугалась и затаилась. Ведь Юра в пьяном виде может натворить и глупостей. Но потом подождала немного и вышла из комнаты. Там я увидела Юру, сидящего с пистолетом в руке, Серёгу на кровати и прибежавших мальчишек, а об остальном вы уже всё знаете.

Тут же встал вопрос – куда девать убитого? Что делать, никто не знал.

Начальник прииска, позвонив в Зею, пришёл к Валееву с новостями:

– Завтра приедет следователь и будет расследовать это дело, но надо бы и отцу Серёгиному сообщить. У тебя хоть адрес-то его есть?

– Да ничего у меня нет. – Раздражённо, как никогда, ответил ему Валеев. – Надо сообщить в отдел кадров треста, и пусть они сами оповещают его. Ох и не нравился мне этот Серёга! Как я не хотел его брать, но те, – он указал пальцем куда-то вверх, – настояли на своём. Вот теперь мне придётся отдуваться по полной схеме. – Он сидел за столом и, ухватившись обеими руками за голову, горестно вздыхал. – Папаша-то у этого Серёги о-го-го – непростой…

А отец Серёги был каким-то кэгэбэшником, кто-то проболтался об этом мальчишкам.

Когда Серёга учился в военном училище, он там избил то ли командира роты, то ли старшину роты, да так сильно, что чуть ли не убил того. Из-за этого он провёл то ли пять, то ли шесть лет в дисбате. А когда после отсидки вернулся в Благовещенск, то начал пьянствовать и бузотёрить. Отцу это не понравилось, и он решил его отправить подальше из города, чтобы занять трудом и отвлечь от друзей. Так и получилось, что Серёга попал в геофизическую партию.

Работал он неважно, не хотел он себя перегружать «столь непристойным занятием», как он однажды выразился про работу по прокладке профилей. Он больше тёрся с начальством, особенно с Соколовым: они, оказывается, уже не первый раз пили с ним водку, якобы как друзья. Но как только начинали пьянствовать, то у них всегда возникали какие-то неприязненные отношения друг к другу. Таким образом и получилось, что Соколов, не выдержав хвастовства Серёги, застрелил его.

Через день приехал следователь с врачом-патологоанатомом и начал всех опрашивать об обстоятельствах гибели Серёги. А врач, взяв себе в помощь приискового фельдшера и пару мужиков с прииска, сделал вскрытие.

Тут же приехал высокий сухопарый мужчина, оказавшийся отцом Серёги.

На время разборок Серёгу положили в ле́дник.

Следователь после оформления всех бумаг спросил отца:

– Что вы собираетесь делать с сыном? Отвезёте в Благовещенск?

Полковник оказался не особо разговорчивым, поэтому только сказал следователю:

– А что его везти? Как я его повезу? Я хочу его тут захоронить. Место тут хорошее, тихое. Он всю жизнь куражился, так пусть в тишине полежит. Надо тут организовать похороны.

Следователь позвал директора прииска и тот начал организацию похорон.

Мужики с гидравлики выкопали могилу, а в клубе всё подготовили для поминок.

Директор прииска из-за похорон дал всем своим рабочим выходной. Так что людей, занимавшихся похоронами, оказалось более чем достаточно.

Гроб обшили красной тканью и Серёгу понесли на кладбище.

Из провожающих выстроилась небольшая процессия, медленно двигающаяся к небольшому приисковому кладбищу.

Мальчишки тоже пристроились к общей колонне.

Когда гроб с телом поставили на край могилы для прощания, директор прииска выступил с речью:

– Сергей был замечательным, обаятельным парнем, он много и старательно работал, в нём было столько энергии и жизнерадостности, и так бы и продолжалась его молодая жизнь, если бы рука убийцы не прервала её. Это был красивый, высокий, голубоглазый молодой человек. Как жаль, что молодая жизнь ушла. Но убийцу постигнет заслуженная кара. – В экстазе директор даже задрал руки со сжатыми кулаками и потряс ими. – Нам всегда тебя будет не хватать, Серёжа. Спи спокойно, дорогой ты наш товарищ. Пусть земля тебе будет пухом, – закончил он свою речь и скромно потупился.

Заворожённый красотой и пафосностью речи директора, Лёнька взял, да и захлопал в ладоши.

Моментально на него уставились возмущённые глаза присутствующих, и послышалось со всех сторон:

– Ты что делаешь? Немедленно перестань!

«Ого, на кладбище-то, оказывается, нельзя хлопать. Это тебе не собрание», – с запозданием понял Лёнька свою ошибку.

Выступили ещё пара человек, но их речи, по сравнению с речью директора, не звучали столь торжественно. Они только мямлили, что знали Серёгу как общительного человека. Да и что могли сказать о нём посторонние люди, которые его то и видели пару раз издалека?

Отец Серёги стоял рядом с гробом и всё время молчал. Он первым взял горсть земли и бросил её на крышку гроба. Звук падающей земли гулко донёсся до Лёньки, поразив его своей безысходностью. Всё!

Был человек – и не стало человека, и всё, связанное с ним, осталось под этим небольшим холмиком земли.

Так молча и закопали Серёгу.

Лёньку всё произошедшее несказанно поразило. Как так? Несколько дней назад Серёга смеялся, что-то старался кому-то доказать, совершал подлости, отбывал наказание за них – и всё… А теперь он никому уже ничего не докажет, и вообще, как оказалось, никому он никогда не был нужен, а сейчас тем более. И будет он догнивать на этом Богом забытом кладбище где-то в глубине тайги. Или, наоборот, останется навсегда вечно молодым в этой мерзлоте, как тот убитый старатель, которого ребята нашли в шахте. Какая-то нехорошая мысль посетила Лёнькину голову:

«А может быть, отец так сильно любит сына, что хочет, чтобы тот навечно остался молодым, оставив его в тайге и закопав в мерзлоту?»

Но тут всех присутствующих на похоронах пригласили на поминки, а для дальнейших размышлений у Лёньки просто не осталось времени.

После того как кинули последнюю лопату с землёй на могилу Серёги и холмик разровняли, народ бодро двинулся с кладбища в сторону клуба.

Если на кладбище все шли тихо и благородно, то сейчас, в преддверии предстоящих возлияний, настроение у народа поднялось, стройность рядов потерялась, и даже кое-где раздавались шутки.

Все прошли в клуб, где стояли накрытые столы с обильными закусками и выпивкой. Водяры на столах оказалось немерено.

Лёнька с Сашкой тоже оказались за общим столом. Им дали попробовать по полстакана красного вина, чтобы они помянули усопшего.

От такой дозы спиртного мальчишки здорово захмелели. Они, точно, как те дурачки, сидели и только крутили головами, наблюдая за происходящим вытаращенными глазами.

Лёнька слышал от кого-то: чтобы хмель прошёл побыстрее, надо много есть. Поэтому они с Сашкой навалили себе полные тарелки всего, что находилось на столе и ели от пуза.

Неожиданно Лёнька почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо. Он обернулся и увидел Ивана Михайловича.

– Закусываете, ребятки? – как бы невзначай начал тот непринуждённо.

Лёнька знал, что такой тон Михалыча ничего хорошего не предвещает.

– Угу, – только и смог он ответить с полным набитым ртом.

– Это хорошо, – так же вкрадчиво продолжил Иван Михайлович. – Ешьте, ешьте, голубки, – и, как будто что-то вспомнив, вновь потрепал Лёньку по плечу. – Лёня, а не съездил бы ты на Дубакит на нашу заимку. Вещи там Серёгины надо забрать. Отец его хочет, чтобы эти вещи остались у него. Сможешь? – Михалыч уже с просьбой заглядывал Лёньке в глаза.

Что уж там такого важного у Серёги осталось на заимке, Лёнька не знал. Но ехать ему в такую даль очень не хотелось.

Но тут к ним подошёл отец Серёги и проникновенно, глядя прямо Лёньке в глаза, попросил:

– Съезди, пожалуйста, сынок, а то тут все пьяны уже. Только ты сможешь это сделать сейчас. Мне каждая мелочь, напоминающая о нём, будет дорога.

– А что бы и не съездить? – лихо заявил Лёнька. Видимо, остатки вина всё ещё играли в его голове. – Давай! Поеду.

Услышав согласие, полковник наклонился к Лёньке и приобнял его:

– Спасибо тебе, дорогой, – и, отвернувшись, смахнул слезинку с глаз.

Поняв, что Лёнька согласен, Иван Михайлович потянул его из-за стола:

– Сейчас пойдём на конюшню. Я там взнуздаю Рыжуху, а ты на ней и съездишь на заимку. Поедешь верхом, так что к вечеру, до темноты, сможешь обернуться. Смотри сильно не гони её. Рыжуха – девушка с норовом. Может и заартачиться.

Придя на конюшню, Иван Михайлович положил на Рыжухину спину седло и попытался подтянуть подпругу, но это у него с первого раза не получилось. Рыжуха надула живот. Увидев такую хитрость лошади, Михалыч со словами: «Вот ты зараза какая» – ударил её коленом в живот, отчего тот моментально сдулся, а Михалыч смог отрегулировать подпругу и, как будто что-то вспомнив, спросил у Лёньки:

– Верхом-то ты ездить умеешь?

– Приходилось ездить как-то на Кавказе несколько раз, – стал припоминать Лёнька. – Только давно это было. Года четыре назад.

– Это по твоим меркам давно, а по мне – это было вчера, – хохотнул Михалыч и добавил: – Значит, забыть не смог ещё. Но смотри, на ногах амортизируй больше, старайся как бы обнять её ногами. – Он хлопнул Рыжуху по спине. – Представь себе, что ты сидишь на бревне и обнимаешь его. – Михалыч посмотрел на Лёньку, пытаясь понять, дошли ли до него его слова. – Старайся нижней частью тела повторять все её движения. Назад сильно не заваливайся. У Рыжухи походка особенная. Копчик себе набить сможешь запросто да ноги стереть.

– Ладно, попробую, – только и оставалось сказать Лёньке.

– На вот на всякий случай, если мишку увидишь, – достал он двустволку шестнадцатого калибра из шкафа. – Возьми вот ещё ружьецо и патронов пачку. – Иван Михалыч положил в Лёнькин рюкзак пачку патронов, фляжку с чаем, кусок отварного мяса и ломоть хлеба. – А это чтобы перекусить, когда приедешь на заимку. Да, – добавил он, показывая на холстяной мешочек, – а это Рыжухе. Больно любит она подсоленные сухарики. Не забудь попоить её по приезде.

Михалыч поддержал ногу Лёньки, когда тот поднимался в седло и, хлопнув Рыжуху по крупу, пожелал:

– Удачно тебе добраться, сынок. Будь внимателен. На Рыжухины прихоти не поддавайся. Ты – хозяин, потому что ты в седле. Заставь её слушаться тебя, – серьёзно наставлял его Михалыч и от души пожелал: – Счастливо!

Лёнька поводьями сразу же направил Рыжуху на выезд из прииска.

Лошадь слушалась хорошо, она же знала Лёньку, да и он всегда с ней ласково разговаривал, время от времени балуя различными вкусностями.

Пришлось слегка наклониться вперёд и упереться ногами в стремена, но ноги вскоре устали. Лёнька уже и так и сяк пытался приноровиться к рыси лошади, но пока у него ничего не получалось.

Они доехали только до первой заимки, а силы у Лёньки в ногах почти закончились.

У входа в заимку Лёнька спешился, размял затекшие ноги и, напоив лошадь, дал ей подсоленных сухариков, положенные в рюкзак Михалычем.

Рыжуха смачно хрумкала ими, с благодарностью посматривая на Лёньку.

Передохнув, они поехали дальше.

При езде верхом присутствие комаров и мошки не замечалось. Лёнька вспомнил их первый поход на заимку. Тогда комары их жрали нещадно, было очень жарко и приходилось постоянно отбиваться от этих тварей и потеть в полностью застёгнутых энцефалитках.

А сейчас встречный ветерок обдувал Лёньку, растрёпывая его отросшие и выгоревшие за лето волосы. На расстёгнутой энцефалитке даже пришлось застегнуть молнию. Ведь был уже не июнь, а конец августа. Погода сильно поменялась. Даже на некоторых деревьях, низко нависающих над дорогой, стали проглядываться пожелтевшие листочки.

Лёнька ехал, немного приподнявшись в седле и слегка пригнувшись, чтобы ветви некоторых деревьев не задевали его голову.

Вскоре он подъехал к поляне, где в своё время они с Сашкой стреляли по во́ронам.

С удивлением Лёнька увидел, что на тех же соснах, как и прежде, опять сидели во́роны.

Лёнька, воодушевленный тем, что он, как опытный всадник, умеет скакать на лошади, вспомнил романы Майн Рида, где ковбои стреляли из ружей, сидя в сёдлах.

Ему так захотелось походить на этих знаменитых ковбоев, что шальная мысль посетила его голову:

«Дай-ка и я пальну по этим во́ронам».

Во́роны, как будто не заметив подъезжающего к поляне Лёньку, безмятежно сидели на соснах.

Под нависающей листвой деревьев Лёнька, как заправский ковбой, натянул поводья и, вынув из рюкзака патроны, которыми снабдил его Михалыч, зарядил ружьё.

Осторожно, чуть поддав каблуками Рыжуху, он направил её к краю поляны. Не выезжая на неё, прицелился и пальнул по во́ронам.

Во́роны тут же сорвались с ветвей и улетели, громко каркая и хлопая крыльями. У ковбоя Лёньки ничего не получилось! Ни в одного во́рона он, конечно, не попал.

Рыжуха после произведенного выстрела только уши прижала, но не взбрыкнула и осталась стоять спокойно. Тут Лёнька почувствовал благодарность к Рыжухе, и его неожиданно осенила мысль, что если бы это оказалась другая лошадь, а не Рыжуха, то она бы наверняка испугалась выстрела и, скинув своего идиотского седока, понеслась бы от страха невесть куда. Ловил бы он её тогда, если бы вообще жив остался.

А Рыжуха – ничего, только уши прижала и укоризненно смотрела на горе-ковбоя. В её взгляде только и сквозило:

«Ну и дурак же ты, Лёнька».

Увидев её осуждающий взгляд, Лёнька прижался к шее лошади и ласково попросил:

– Милая моя, извини ты меня, дурака. Я больше так не буду. Не хотел я тебя испугать. Прости меня, и давай поедем дальше.

Рыжуха, как будто поняв извинения Лёньки, спокойно, без излишних понуканий, пошла дальше.

С такой скоростью, как бежала Рыжуха, Лёнька вскоре доехал до заимки.

Спешившись, он обошёл домик. Ничего-то в этих местах не изменилось.

Так же доносился шум вод Дубакита и по-прежнему шелестела листва высоких осин, окружающих заимку.

Вокруг стояла первозданная тишина, прерываемая иногда только голосами каких-то птичек.

Лёнька привык, что здесь всегда горел костёр, за столом сидели люди и весело разговаривали. Здесь он с друзьями всегда чем-нибудь занимался, а сейчас здесь стояла только тишина.

От этого ощущения ему сделалось как-то не по себе и он, привязав Рыжуху к коновязи, построенную в своё время Михалычем, вошёл в заимку.

Покопавшись на нарах и на полках, нашёл Серёгины вещи. Он помнил их из тех коротких встреч, когда видел Серёгу. Вернее, он знал его вещи, в которых тот ходил.

Он их сложил в рюкзак и, прихватив военную куртку Серёги, о которой особенно попросил его отец, вышел из заимки.

Рыжуха по-прежнему стояла там, где её привязал Лёнька.

От такой покорности у него что-то перехватило в груди и он, подойдя к лошади, обнял её за голову и посмотрел в глаза:

– Сейчас, моя хорошая, я покормлю да попою тебя.

Вначале он спустился к Дубакиту, черпанул из заводи воды и, поднявшись по крутому косогору, поставил ведро с водой перед своим другом.

Увидев, как Рыжуха начала пить, нашёл в заимке мачете и пошёл на ближайшую поляну, где росла сочная трава, прихватив с собой мешок.

Накосив травы, вернулся к заимке и вывалил траву перед лошадью.

Рыжуха с благодарностью посмотрела на Лёньку и принялась спокойно её жевать, а он, устроившись на завалинке, смотрел, как она ест.

Только тут он почувствовал, что кожа на внутренней стороне бёдер горела, как костёр, и он почти не мог сидеть.

Раздевшись, он осмотрел растёртую кожу на ногах. Да! Она оказалась сильно растёрта и саднила.

Тогда он отлил из Рыжухиного ведра воды и обмыл себя. Подождав, пока кожа обсохнет, он из аптечки, оставленную Михалычем для странников, взял какую-то белую мазь и намазал ею кожу. Через некоторое время ему стало легче и, сидя на завалинке, он ждал, пока мазь впитается.

Под воздействием тишины, нарушаемой редкими голосами каких-то птичек и шелестом листвы на верхушках деревьев, его стало клонить в сон, но поняв, что дремота одолеет его, он сбросил её с себя, оделся и подошёл к Рыжухе.

Та уже доела всю траву и, подняв голову, вопросительно посмотрела на него.

– Ну что, родная? – Лёнька обнял Рыжуху за голову и, поцеловав в шелковистую морду, посмотрел ей в глаза. – Поехали, что ли, назад.

Когда уже начало темнеть, Лёнька вернулся на прииск и сразу подъехал к клубу, чтобы найти Ивана Михайловича и передать ему рюкзак с Серёгиным вещами.

Он с трудом слез с лошади и враскоряку прошёл в клуб.

Там уже шли не поминки. Там началась гулянка. Дым висел коромыслом и не хватало лишь гармошки с гитарой для общего эффекта, но чувствовалось, что скоро там загорланят и песни.

Иван Михайлович, уже в дупель пьяный, сидел рядом с отцом Серёги и что-то важное рассказывал. Отец Серёги тоже выглядел подвыпившим, но при появлении Лёньки сразу поднялся из-за стола и двинулся к нему.

– Я приехал, – протянул ему рюкзак Лёнька. – Возьмите Серёгин рюкзак. Там всё, что я нашёл на заимке.

Отец молча взял рюкзак и, крепко прижав к себе Лёньку, негромко сказал ему на ухо:

– Спасибо, сынок. Я был уверен, что ты выполнишь мою просьбу. Возьми что-нибудь со стола. Поешь. Ведь устал же.

– Да не особо, – для вида пробурчал Лёнька, хотя от усталости не чувствовал под собой ног, а внутренняя поверхность бедра горела огнём, – но кушать очень хочется.

Серёгин отец положил в большую миску отварного мяса, котлет, пельменей и, перемотав её полотенцем, вручил Лёньке.

– Спасибо, – невольно вырвались у того. – Пойду я. – И с трудом развернувшись, он вышел из клуба.

С трудом взгромоздившись на Рыжуху, поводьями направил её на конюшню.

Чувствовалось, что и Рыжуха тоже устала, но на конюшню она пошла рысью.

Там уже Кузьмич помог Лёньке слезть с седла и озабоченно спросил:

– Ну что? Как дела? Как съездил?

– Да вот что-то задница вся болит, не могу ходить, – не стал перед Кузьмичом скрывать своё самочувствие Лёнька.

Кузьмич потрогал Лёньку за зад и пальцем надавив на копчик. От такого неласкового прикосновения Лёнька даже ойкнул.

– Так ты, родной, наверное, копчик-то повредил. – Кузьмич с сочувствием покрутил головой. – Ты что, ехал, сидя на ней, как на табуретке? – Он показал на Рыжуху.

– Ну, было иногда и так, – ничего не стал скрывать Лёнька от дотошного Кузьмича.

– Ну ты и молодец, дорогой ты мой, – иронично усмехнулся Кузьмич. – Это ещё неизвестно, чем это у тебя всё закончится. Хорошо будет, если ты его не сломал, а только набил. А если сломал, то без операции тогда не обойтись. На-ка, вот тебе мазь. – Кузьмич достал из небольшого шкафчика в углу конюшни какую-то баночку. – Ты ей смажь себе меж ног всё, но сначала промой кожу чистой водичкой, а пока шкандыбай до хаты.

Взяв мазь, Лёнька еле-еле доплелся до дома.

Там у стола сидел понурый Сашка, который обрадовался появлению друга.

Увидев Лёньку, Сашка радостно вскрикнул:

– Здорово, Лёнь! – но заметив, что тот еле-еле передвигает ногами, забеспокоился: – Чё случилось то? Чё это тебя так раскорячило?

– Да натёр я всё. – Лёнька показал на внутреннюю поверхность ног. – Вот Кузьмич мазь дал. Надо всё промыть и смазать.

Куда у Сашки пропала вся радость от встречи? Он засуетился, сбегал на речку за чистой водой, помог Лёньке раздеться и обмыться.

Потом они вместе мазали Кузьмичёвой мазью Лёньке все интимные места и даже хохотали оттого, что скоро у Лёньки и вся задница отвалится. После произведённых процедур Лёнька враскорячку устроился за столом.

Оказывается, Сашка тоже принёс с поминок еды. Они разложили на столе закуски, но Сашка, оказывается, прихватил ещё и полбутылки вина с поминок.

Он с видом отъявленного заговорщика вытащил спрятанную бутылку из какого-то сапога и важно водрузил её на стол со словами:

– А что мы, хуже всех, что ли? Все пьют, поминают, а мы что? Не мужики, что ли?