Коварство потаённых. Ведунья

Острие ножа тонкой иглой впилось ей в руку. Набухая кровавыми бусинками, мелкие капли сбегали по её запястью, часто-часто забарабанив по выщербленной поверхности стола, вдруг запестревшей алыми кляксами.

– Ай! Больно! – вскрикнула Маришка, пытаясь отдёрнуть руку, но цепкие когтистые пальцы ведуньи стальным капканом вонзились в её локоть, мёртвой хваткой принуждая стоять на месте.

– Терпи, милая, терпи. Заговор-то, он на крови делается. Аль ты расхотела уже красивой-то быть? – прохрипела ведунья.

Бабка Зинаида, хоть и слыла в округе ведьмой, не раз помогала деревенскому люду. Вон Яшку-конюха в три дня от лихоманки излечила, а его уж причащать хотели, сам поп Агафон из соседнего села приезжал. И то верно, мужик в горячке уж и узнавать-то всех перестал, метался в бреду, да всё бормотал:

– Сена мне, сена, да побольше сыпь, больше!

Уж и мысленно простились с ним семейные, да только младшая, Глашка, тайком от матери метнулась в Дубраву, в полуразвалившуюся хижину на опушке тёмного леса, да пала ведунье в ноги:

– Чего хочешь, говорит, бери, да только отца выходи!

Не знаю уж, на чём сошлись, да только к вечеру пришла бабка в деревню. Только глянула на Яшку, да и давай шептать заговоры какие-то. Потом развязала мешочек, что висел на дряхлой морщинистой шее, сыпанула себе на ладонь щепотку трав, да сожгла их над свечкой. Ох и вонь пошла по горнице, чуть глаза не выело! Стоят, значит, Глашка с сёстрами, носами хлюпают, зрачки слезами наружу катятся, а бабке хоть бы хны. Знай, шепчет себе под нос, да руками машет. Пошептала, да и ушла, а утром вернулась с зельем каким-то, да наказала поить мужика ежечасно по три ложки, да окуривать в полдень и в полночь вонючими травами, кинула на стол мешок и ускользнула. Никто и спросить ничего не успел, уж она за калитку шмыг и скрылась. Глашка с сёстрами, хоть и перепуганные, а ослушаться не осмелились, ведьмин наказ в точности выполнили. Ох и ругалась же мамка, когда застукала их средь ночи со свечой в одних сорочках. Так обещала лупить, чтоб месяц сидеть не смогли. Да только вот ровнёхонько на третий день встал Яшка на ноги, да прямиком в кухню.

– Накрывай, говорит, жена на стол, есть хочу! Мяса мне да пива давай!

Как он с кровати поднялся – кожа да кости, без слёз не взглянешь, а через неделю уж и топором махал. С тех пор никто уж не осмеливался вслух называть бабку Зинаиду ведьмой. Так, меж собой, может, и шептались, а в разговорах величали её знахаркой али ведуньей. Вот и Маришка, хоть и побаивалась её, а всё ж насмелилась прийти к ней со своей бедой.

Не то чтоб была она совсем страшна, а и красавицей на селе её не кликали. Волос жидкий, нос в конопушках, а голос-то, голосок – уж и писклявый. Одним словом, обычная, деревенская. Маришка же, наглядевшись на местных красавиц, и вовсе считала себя страшилкой. Да и парни-то на неё не слишком засматривались. Вон какие на селе девицы есть – кровь с молоком, хоть сейчас на выданье. А она что?

– Дура ты, – с любовью твердила ей мать. – Что ж ты убиваешься, глупенькая? Не всем же быть размалёванными, что картина. Вон Ниов соседский, что у отца в подмастерьях ходит. Хороший парень, спокойный, работящий. Отец тебя давно за него сосватать хочет.

– Не надо мне работящего! – размазывая слезы, всхлипывала Маришка. – Я нормального жениха хочу!

– Чем же тебе Ниов ненормальный? – недоумевала мать. – Руки, ноги при нём.

– Что мне его руки-то? Я красивого хочу! Вон у Олеськи сам сын воеводы свататься приезжал, у него и мельница своя, и подарки дарит! А она ещё нос воротит!

– Да в подарках ли дело, глупенькая? – всплеснула руками мать.

– А что, ей дарят, а я что, хуже, что ли? Я тоже красивого хочу, и чтоб бусы дарил да жемчуга, и богатого, и чтоб сильный! А мне что попадается? Ниов, у которого две рубахи, и те рваные! Была б я красивая, как Олеська, глядишь, и ко мне бы сын воеводы пришёл, а не этот…конюх!

И она горько заливалась слезами.

Последней каплей стало то, что и Ниов вдруг куда-то пропал. Только-только сходили они вместе на ярмарку, да остались на танцы, прогулялись по полю меж яркими шатрами, и вроде и ластился он к ней, ленту цветную купил, да пряником медовым угощал, шептал, чтоб приходила она, как стемнеет, к колодцу у реки – соловьёв слушать. А тут на тебе – исчез!

Прождала его Маришка полночи, промаялась у колодца, а он и на следующий день не появился. Пыталась она расспросить местных парней, да никто в деревне не знал, куда он делся. Только Кузьмич, старый сплетник и пропойца, как-то вечером возвращаясь из кабака, приметил проходивших мимо девчат и, покрепче ухватившись за забор, как гаркнет:

– Что, Маришка, упустила жениха? Сбежал он от тебя? Говорят, видали твоего Ниова в самой Афанасьевке, в сельской церкви, поповскую дочку охмурил. То-то свадебка гремела. Чем же ты его так спугнула, что он аж пятками сверкал, да прятаться под венец побежал?

Загоготав раскатистым басом, Кузьмич ухватился рукой за живот и чуть не плюхнулся в лужу, развеселив девиц. Да только кровь уж бросилась ей в голову, и жаром запылали у Маришки виски. Поповская дочка, та самая Олеська, слыла первой красавицей во всей округе. Белокурая, голубоглазая, тонкая, звонкая, певунья и хохотушка, а уж кожа-то кожа!

С тех пор стала Маришка и вовсе чахнуть. Какая-то злоба её взяла, червоточина в душе, и сколько ни убеждала её Глашка, что Кузьмич – пьяница и трепло, язык, что помело, видать, всё перепутал, и вовсе не за Ниова выдал поп свою дочку, не слушала её Маришка.

Еле дождалась она следующей ярмарки, тайком продала цыганам свой лучший расшитый сарафан, из самого города привезённый, подарок отца, да на следующее утро, как улучила момент, сразу отправилась к бабке Зинаиде.

– Вот! – с порога заявила она, бросив деньги на стол ведунье. – Бери, всё бери, да только сделай меня красивой!

Пощупала бабка Зинаида монеты, пожевала губами, да глянула на неё так, что Маришку прошиб холодный пот:

– Ой ли, уверена? Назад дороги уж не будет.

Чёрные глаза её сверлили недобро, угрожающе.

– Уверена, – дохнула Маришка.

– Чего ж ты хочешь?

– Хочу стать самой красивой на селе! – выпалила Маришка. – Да и во всей округе чтоб, и за рекой тоже. Везде!

– Самой красивой, значит? Во всей округе? Ну, как знаешь, – усмехнулась ведунья.

Поднявшись из-за стола, она подошла к маленькому покосившемуся оконцу. Весь полусгнивший подоконник был заставлен дюжинами склянок. Выбрав маленький неприметный пузырёк, ведунья шагнула обратно и ухватила со стены подвешенный за ручку котелок. Вылив в него чёрное маслянистое содержимое, растёкшееся бесформенной массой по дну чугунного котелка, она пристроила посудину над огнём, попутно снимая с потолка подвешенные пучки сушившихся трав. Оборвав листья, бабка швырнула стебли в котёл, а сама тем временем достала невысокую костяную ступку с каким-то кореньями, бросила сверху щепотку соли, плюнула туда же и принялась ожесточённо толочь. Хорошенько растерев содержимое ступки, она высыпала получившуюся труху в котёл, размешала, сняла с огня и, протянув Маришке заляпанную деревянную ложку, приказала:

– Пей!

От содержимого котла повалил густой тошнотворный смрад, забивающий ноздри липким месивом. Полна решимости, Маришка зачерпнула полную ложку и, преодолевая спазмы, дрожащей рукой поднесла её ко рту.

– Чего ж ты, аль расхотела быть красивой? – подначила её ведьма.

И Маришка, стиснув зубы, принялась цедить зловонную жижу.

– Да не мусоль ты, пей! – вдруг заорала ведьма, и, закрыв глаза, Маришка глотнула. Горький вкус полыни обжёг ей горло, в груди запылало адское пламя, и, выронив ложку, Маришка закашлялась так, что от спазмов повалилась на стол.

Закаркала скрипучим смехом бабка Зинаида, подскочила к Маришке, крепко ухватила за локоть, и вонзила ей в руку нож, вспоров кожу на запястье.

– Ай! Больно! – вскрикнула Маришка…

Всю ночь Маришка металась во сне. В ушах так и звенел скрипучий старческий ведьмин навет:

– Как наступит полночь, разденься догола, да ложись спать. Уж утром встанешь краше всех!

Помучавшись полночи, Маришка уснула уже на заре. С первыми петухами её разбудил стук ведра – мать шла доить корову.

Тут же со стороны сарая послышался дикий вопль. Скатившись с кровати, Маришка, едва успев накинуть сорочку, босая метнулась во двор. Прямо посреди двора валялось опрокинутое ведро, а рядом с ним, пронзительно завывая во весь голос, каталась по земле мать, то и дело ударяя ссохшимися кулаками о землю.

– Ой, беда-беда, ой, беда-то какая! – причитала она. – Ой, как же мы теперь жить-то будем? Ох, кормилица наша. Да что ж за напасть-то такая окаянная!

Отчаянно хлопая глазами и не замечая впившуюся в подошву соломину, Маришка бросилась к матери и схватила её за плечи:

– Что, что стряслось-то?

– Померла ж! – не своим голосом взвыла мать. – Померла кормилица наша. Ой, что делать, что делать! Ой, горе, горе!

– Да кто, кто помер-то? – в сердцах закричала Маришка.

– Зорька ваша, видать, померла, – пропищал из-за забора знакомый голосок.

То была примчавшаяся на вой Глашка, обитавшая по соседству.

– Не слыхала, что ль? По всему селу коровы попадали. С утра пошла своих двоих на выгон в стадо отводить – лежат обе на боку, языки наружу, да глаза выпучены. Ну, я бегом к Авдотье – у неё телушка окочурилась. Я к Потапу – у них три бычка да корова тельная – как напрочь выкосило, а вчера здоровёхоньки были. Тут смекнули, что дело нечисто, метнулись к старосте. А к нему уж и вестник прискакал, пастух с соседней деревни. Говорит, мол, по всей округе мор прошёл, коровья хворь, да заразна, как чёрт. Сказывают, до самой Афанасьевки ни одной скотины не осталось!

– Что ж за хворь?

– А кто ж его знает. Вечером вон сено жевали, а с утра лежат себе дохлые, вымя всё в язвах, да языки выпали, какой с них спрос. С Афанасьевки лекарь приехал, сказывает, зараза эта пострашней чумы будет, – с жалостью косясь на валяющуюся на траве мать, охотно делилась подробностями Глашка.

– Вставай, ма, чего ты, – обхватила мать Маришка. – Что по двору кататься, идём уж в дом.

К обеду, кое-как успокоив мать, напоив её отваром душистой травы, что собирала у реки, да поставив на огонь томиться щи, Маришка заторопилась к дому старосты. Больно уж тревожно стало, что за напасть такая приключилась по всей округе.

Не сняв передника, Маришка выскочила из боковой калитки и огородами помчалась на край деревни. Добежав до проулка, свернула влево и, перескочив через низенький покосившийся плетень, одним махом взлетела на пригорок. Промчавшись вдоль сарая, она повернула было к дому, как вдруг на углу столкнулась с Глашкой. Сошедшись лоб в лоб, от неожиданности обе они вскрикнули, и, отшатнувшись, Маришка чуть не упала, ступив левой ногой в крапиву.

– Ой, Маришка, что делается! – едва увидев её, запричитала Глашка. – Верно говорят, до самой Афанасьевки мор дошёл! Скотина вся полегла, только у лесника на дальней заимке осталась Бурёнка старая. Лекарь ему и говорит, мол, забивай. А он ни в какую: «Ты что, родимый, как же я без коровки-то? Где ж молоко-то брать?» Тот осерчал, да как даст по столу: «Забивай, говорит, дурак необразованный, корова твоя и так сдохнет, одно, что пока язв нет, а так всё едино, больна она. Да чтоб зараза дальше не пошла, забить надо».

– А что за лекарь-то? – выпалила Маришка.

– Да кто ж его знает, сказывают, с самого города прислали. Говорит, мол, зараза такая, что мочи нет. Коровьей оспой кличут, и до того гадкая, что если сегодня одна телушка в стаде захворает, то завтра уж всё стадо на убой пускать надо, а это, почитай, без малого шестьдесят голов. Ох, горе-то, слыхала вон, как бабы плачут? – Глашка мотнула головой в сторону дома старосты, откуда доносился заунывный вой, перемежавшийся всхлипами и причитаниями.

Но не вслушивалась Маришка, потому как бросилась ей в глаза красная сыпь на правой Глашкиной щеке. Растёкшись от глаз до самого подбородка налитыми красными буграми, она лоснилась на солнце, создавая впечатление, что вот-вот лопнут эти бугры, как виноградные гроздья, и брызнет из них скопившаяся внутри кровавая жижа.

– Что это у тебя со щекой? – внезапно испугавшись, пискнула Маришка.

– Где?

– Да вот, на правой. Утром же не было!

– Ой, больно, – вскрикнула Глашка, едва дотронувшись рукой до повреждённой кожи.

– Да у тебя ж вся щека в этом!

Застывшая на мгновение Глашка ощупывала кончиками пальцев вздувшуюся пузырями кожу, как вдруг один из них лопнул, разбрызгивая вокруг кровь и гной. Охнув, Глашка метнулась прочь, на ходу бормоча:

– Да что ж это, и у меня тоже вылезло?

– Стой! – крикнула ей вслед Маришка. – Тебе к лекарю надо! Тут же он, у старосты! Да погоди ты!

Но Глашки уж и след простыл.

Постояв немного, собравшись с мыслями, Маришка направилась к дому. Едва она завернула во двор, навстречу ей поплыл женский плач. С полсотни деревенских баб осаждали дом старосты, беспорядочно штурмуя крыльцо. На нижней ступени, сдерживая могучей грудью натиск толпы, стоял сам поп Агафон, видать, приехавший с лекарем, пытаясь увещевать перепуганных баб раскатистым басом:

– Куда, куда ж вы прёте все сразу, по очереди давайте, один же он, лекарь-то, а вас много!

На верхней ступени крыльца стоял низенький лысоватый мужичок в дорогом справном жилете, сразу видать, городской. Поблёскивая на солнце очками в металлической оправе, он говорил стоявшей перед ним девице:

– С молока, с молока, видать, и пошла зараза. Скотина-то, вишь, больная была, а ты молока и тяпнула. Видать, молоко-то гнилое оказалось. Ну, теперь уж ничего не поделаешь.

Всхлипывая, девица цеплялась за его плечи своими худыми руками и, словно паук, перебирая тонкими пальцами по солидному жилету, голосила:

– Да как же так, родненький, неужто мне теперь вот так всю жизнь жить? Я ж с самой Афанасьевки за тобой еду. Ну дай хоть мазь какую, любые деньги заплачу!

И, не дождавшись ответа, совала ему в карман мятую бумажку.

– Дура ты! – в сердцах сплюнул лекарь. – Спасибо скажи, что жива осталась! Валялась бы сейчас посреди двора с языком наружу, что твоя телушка. Оставь, говорю! – скривился он, в очередной раз сбрасывая с себя приставучие пальцы. – Не лечится это. Говорят же тебе, нету, нету снадобья! Не лечится!

– Да как же нам ходить-то теперь? – внезапно взвыла какая-то баба из толпы. – Нечто с такими рожами можно людям показываться?

– Тьфу, надоели! – ругнулся лекарь и, решительно отодрав от себя девицу, бросил старосте:

– Скотину на убой, а этих всех прочь. Мне здесь делать нечего, ещё до самой Афанасьевки четыре села объезжать.

И решительным шагом лекарь проследовал в избу, захлопнув за собой дверь.

Отвергнутая девица привалилась к столбу и, перегнувшись через перила, заголосила на всё подворье. Громадные безобразные рытвины взбороздили её лицо от носа до ушей, зияя на обеих щеках едкими багровыми пятнами. Словно кто-то дал ей по лицу колотушкой для мяса, пробив неровные ямы и рубцы, которые на контрасте с природной белизной шеи отливали бордово-фиолетовым. Изъязвлённый лоб, обрамлённый белокурыми кудрями, словно кровавая корона, венчал прежде красивую голову. Искривлённый в плаче рот теперь совпадал по цвету с кровавыми язвами на обеих щеках. Свесившись с крыльца, она орала на весь двор, и от натуги шея её вздулась нехорошими жилами. На всём лице незатронутыми лютой хворью оставались только глаза, блеснувшие пронзительно голубым из-под наполовину выпавших некогда чёрных ресниц, когда она на мгновение замолкла, вперив свой взгляд в Маришку. Только тут Маришка узнала в ней красавицу Олеську, поповскую дочь.