Быль. Небыль. Возможно будет. Воспоминания. Приключения. Фантастика. Стихи. Эссе.

Спустя несколько месяцев, я получил второй спортивный разряд, а затем, так же быстро, как загорелся, остыл к этому виду спорта и переключился на бальные танцы. В школе был организован такой кружок и я, рассудив, что человек, владеющий рапирой, должен уметь также танцевать, поступил в него. Почти все годы моего учения в школе я учился отдельно от девочек и даже никогда не держал, какую-либо из них за руку, поэтому поначалу страшно стеснялся. На первом занятии нас поставили в пары, причем партнерш мы не выбирали. Высокая худосочная девица царственным жестом подала мне бледную руку и, при этом, так взглянула мне в глаза, что я понял – она стесняется меня гораздо больше, чем я ее. Постепенно мы освоились, привыкли друг к другу и вскоре лихо отплясывали краковяк. Теперь большую часть моего вечернего времени заполняли вальсы, падеграсы, падекатры, танго, даже фокстроты. Во сне меня преследовали команды стать в первую позицию…, во вторую…, обхватить партнершу за талию и… не опускать руку ниже и прочее.

Параллельно танцам, я стал заниматься художественной фотографией. У меня была неплохая зеркальная камера «Зенит». Готовые проявители и закрепители я никогда не покупал, а приобретал необходимые химические реактивы и, смешивая их по особым рецептам, получал нужное. Снимал пейзажи, портреты. Работал с освещением. Проявлял пленки и печатал снимки всегда сам. Сейчас, к сожалению, молодежь лишила себя этого удовольствия. Цифровые камеры, сервисная печать дают, хотя и четкие, но холодные и бездушные снимки. Сходите когда-нибудь на выставку художественной фотографии и убедитесь сами.

Вскоре мое сложное положение со временем еще усугубилось. Мама безоговорочно решила обучать меня и Розу музыке. Это было первое и последнее принуждение с ее стороны. В комиссионном магазине нам купили немецкий аккордеон и наняли учителя музыки. Забавное заключалось в том, что тот оказался преподавателем по классу фортепьяно и совершенно не умел играть на аккордеоне. Но методику преподавания он знал, и, худо-бедно, через год мы с сестрой уже наяривали десятка два песен и пьес. Потом мы, конечно, восстали, мама сдалась, и наши мучения на этом закончились.

За это время мы успели переехать в другую квартиру соседнего дома, где комнаты были больше и уже подведен магистральный газ. В квартире жили еще две семьи, в каждой из которых по девочке одного со мной возраста. Вечерами стало еще веселее. Приходили друзья, мы собирались в одной комнате и устраивали показ театра теней из, вырезанных своими руками фигур, или растягивали на стене простыню и смотрели через фильмоскоп диафильмы. Они продавались тогда в каждом газетном киоске, но особенно богатый выбор был в специальном магазине в Столешниковом переулке.

Как-то всем классом нас повели на экскурсию в центральный аэроклуб имени Чкалова. Экспонаты настолько сильно подействовали на меня, что я стал буквально бредить авиацией, запоем читал книги о летчиках и самолетах. Не помню, у кого и на что выменял шикарный фотоальбом с глянцевыми фотографиями и техническим описанием всех самолетов времен второй мировой войны. В это время я заканчивал седьмой класс семилетней средней школы. Надо было определяться с местом дальнейшего учения. Случайно узнал, что на Соколе в Чапаевском переулке есть спецшкола ВВС. Поехал туда и выяснил, что поступить в нее возможно после окончания седьмого класса. Курсанты учатся там три года по программе средней школы и изучают дополнительно специальные предметы. После окончания получают обычный аттестат зрелости, но направляются в авиационные училища для дальнейшего обучения. Стоит ли говорить, что сразу, получив аттестат за семилетку, я немедленно поехал туда и подал документы.

Вопрос о зачислении должен был решиться лишь в августе и на летние месяцы мы, как всегда, поехали в Судак, где меня ждало еще одно увлечение, но на этот раз противоположным полом. Она была местная и считалась самой красивой девушкой в поселке. И это было правдой. В свои пятнадцать лет Света выглядела вполне оформившейся, отлично знала себе цену и за ней ухлестывала вся молодежь Судака. Однако, как не странно, она ответила мне взаимностью. Местные ребята ревновали и неоднократно хотели меня отлупить. Но у меня тоже была своя компания. Потом мы, как-то сблизились с ними, даже подружили и, намеченные санкции, отпали. Первый раз в жизни я поцеловал девушку, то есть ее, в парке санатория министерства обороны. После танцев на танцверанде санатория мы нашли незанятую лавочку и устроились на ней. Стояла душная крымская ночь, пропитанная запахами моря, лаванды и роз, надрывались цикады. Я хотел ее поцеловать, и она это чувствовала, потому что молча показала пальцем на освещенное окно спального корпуса, в котором виднелся темный силуэт головы человека, наверняка смотревшего в нашу сторону. Я решил подождать. Шло время, но голова не исчезала. Наконец, когда терпение было почти исчерпано, и я уже решил переместиться в другое место, в окне зажегся дополнительный свет настольной лампы и мы ясно увидели арбуз, невинно расположившийся на подоконнике. Отхохотавшись, я бросился в атаку, но промахнулся и мой поцелуй пришелся в промежуток между ее носом и губами. Я был посрамлен, и повторить попытку уже не решился. Следующий раз я поцеловал девушку четыре года спустя более опытным поцелуем, и она стала моей женой.

Едва дождавшись августа, я вылетел в Москву. В спецшколу я был принят. Помню волнение, с которым получал курсантскую форму – китель, брюки, ремень, шинель, фуражку, шапку и ботинки. На плечах голубые курсантские погоны с авиационными «птичками». Темно-синие брюки с голубой полоской. Эмблема на голубом околыше фуражки и на шапке. Нашу роту, одетых по форме, новичков построили в актовом зале, поздравили, объявили, что попечителем школы является сам Василий Сталин, и мы принесли воинскую присягу.

Начались занятия. Помимо обычных предметов школьной программы, мы изучали воинские уставы, типы самолетов и оружия, ходили на стрельбища и в тир, занимались строевой и особой физической подготовкой, куда входили тренировки на специальных тренажерах.

Летом на два месяца мы уехали в военный лагерь, где теоретические занятия перемежались с маршировкой, марш-бросками, стрельбами, смотрами, спортивными соревнованиями, ночными бдениями в караулах и почетной вахтой у знамени школы. Но были и издержки. Каждое утро после подъема начиналось с тщательной заправки коек, чистки до блеска пуговиц и пряжки ремня, подшивки нового белоснежного подворотничка на гимнастерку и глажки брюк. Приходилось получать и наряды вне очереди, чистить картошку, убирать территорию, мыть полы и даже сидеть на гауптвахте. И все же прекрасное это было время!

На втором курсе мы были уже матерыми «спецами». Кто мог, шил себе китель и брюки из дорогого офицерского материала. Для форса мы вкладывали в фуражку упругую проволоку, и ее тулья поднималась вверх, совсем как у современных офицеров. В увольнениях прикрепляли к фуражками, не разрешенные пока для нас, «крабы». Мы считали летчиков особой кастой и свысока поглядывали на суворовцев. Они знали это и платили враждой.

Иногда в школе проводились вечера бальных танцев. Девочек приглашали наши командиры из соседних «женских» школ. Они приходили в школьной форме – коричневых платьях и белых передниках. С нашей формой это неплохо сочеталось, и балы были довольно красочными, как в кино у кадетов с гимназистками.

На третьем курсе, или в десятом классе, мы должны были изучать материальную часть самолетов, летать с инструкторами на легкомоторных самолетах и самостоятельно на планерах, прыгать с парашютом. Но до этого счастья дело не дошло. Через два года нашей учебы грянуло сокращение вооруженных сил СССР. Под него попали миллион двести тысяч военнослужащих, в том числе все спецшколы ВВС и большинство суворовских училищ. Нашу школу переименовали в спецшколу немецкого языка, сняли с нас погоны, оставили тех же учителей по общим предметам и добавили девочек в передниках. Так рухнула моя летная карьера, не успев начаться.

Надо было отходить от разочарования и, куда-то направить свой интерес. Тогда я записался в «клуб туриста». Я думал, что походы и ночевки у костра хоть как-то развеют меня. Но, совершив несколько длительных экскурсий по памятным местам Подмосковья, я понял, что это не для меня и поступил во «взрослую» секцию конькобежного спорта на стадионе Юных пионеров. В этом мне составил компанию мой друг Валерка. Прозанимался я там тоже недолго, около полугода, и бросил, когда он обошел меня на 500-метровой дистанции. И все же, чем-то надо было заниматься. Тогда я поступил в секцию бокса на стадионе «Динамо». Благо там было все знакомо еще по футбольным матчам. Вначале я думал, что, наконец-то, увлекся всерьез. И тут к нам пожаловал режиссер с телевидения Марк Орлов. Он посмотрел наши тренировки, выбрал меня и предложил выступить на телевидении в небольшом эпизоде. Я должен был изображать этакого самоуверенного парня с улицы, который пришел поступать в секцию. Он демонстрирует тренеру свои мышцы, снисходительно смотрит на юных спортсменов, в общем, ведет себя несколько нагловато. Эпизод должен был идти без слов, и мне всем своим видом надо показать, что со своей силой я могу положить этих юнцов хоть сейчас. Сила есть – ума не надо. Мне эту возможность немедленно предоставляют. Одеваю перчатки. Соперник на голову ниже меня и перед боем я снисходительно похлопываю его по плечу. По знаку рефери я бросаюсь в атаку, размахивая кулаками, открываюсь, и тут же получаю сокрушительный удар в челюсть. Я на полу, растерян, посрамлен. Вот и весь поучительный эпизод.

Я согласился. Так я впервые попал на Шаболовку, 38, где тогда находился телецентр. Все передачи шли тогда в прямом эфире без записи. Прорепетировав пару раз в павильоне, где был смонтирован ринг, я счел себя готовым.

Передача началась. По знаку режиссера я вошел в павильон и вначале растерялся от неожиданно резкого света юпитеров, но тут же взял себя в руки и автоматически отработал эпизод. Все прошло удачно. Перед прощанием я сказал Орлову, что начинаю подумывать над поступлением в театральное училище. Он одобрил мои намерения, но предупредил, что занятия боксом придется бросить, чтобы сберечь лицо, возможно, и мозги.

Я запомнил его слова, а один неприятный случай вскоре помог окончанию моей боксерской карьеры. Дело в том, что я начал понемногу покуривать, что категорически запрещалось тренером. Приходилось делать это в туалете, тайно. Однажды после тренировки я принял душ, расслабился и закурил в раздевалке. Натягивая брюки, я поднял голову и увидел над собой злое лицо тренера. Я похолодел. Ужас и стыд объяли меня с такой силой, что я не мог выдавить ни слова и даже не думал оправдываться. Тренер тоже молчал и багровел. Наконец, он показал рукой на выход, повернулся и ушел, не сказав ни слова. Больше я в секции не появлялся.

1957 – 1958 гг.

Поездка в Киев. Театральные институты. Стройка. Ресторан «Националь». Школа водолазов. Мотоцикл. Поездка в Курск. Мединститут. Снова телевидение. Моя любовь. «Новый свет». Винные подвалы. Спартакиада.

Закончив десятый класс, я стал размышлять, куда податься дальше. В школе старые преподаватели посоветовали ехать поступать в Киевскую высшую радиолокационную академию. Непосредственно к летной работе она не имела отношения, но все же была связана с авиацией. В конце концов я согласился и, снабженный рекомендательными письмами бывшего моего командования, поехал в Киев. Там меня хорошо приняли, разместили в общежитии и поставили на довольствие. Экзамены я сдал успешно и был принят. Но тут мне стало известно, что первые два года надо будет ходить, стриженным наголо. Откровенно говоря, я и так уже стал сожалеть, что ввязался в это дело. К точным наукам у меня душа не лежала. Плюс к этому – казарма, муштра, кирзовые сапоги, отсутствие летных ощущений и свободы, да еще и «потеря лица» в дополнение. Это была та спасительная ниточка, за которую я ухватился. Я написал рапорт, забрал документы и вернулся в Москву.

Ни к чему конкретному у меня стремления не было, и мы с приятелем пошли на Кузнецкий мост в приемную КГБ, где предложили свои услуги. Седой представительный мужчина, внимательно выслушав нас, посоветовал вначале кончить, какой-нибудь институт, а потом уже приходить к ним. После такого совета я решил поступать туда, куда полегче. Таким «легким» мне показался «рыбный» институт, который, кстати, заканчивала мама. Но я его явно недооценил и срезался уже на первом экзамене. Тогда я вспомнил свою телевизионную практику и подал документы на актерский факультет ВГИКа. Конкурс там был астрономический, несколько сот человек на место, а набрать должны были лишь пятнадцать. Абитуриенты вначале должны были пройти три тура конкурса по мастерству, а затем уже сдавать общие экзамены. Но это уже было чистой формальностью. Я подготовил басню, стихотворение и монолог из спектакля и пошел на первый тур. На следующий день я обнаружил свою фамилию в списке прошедших на второй тур. После второго в списке осталось всего человек пятьдесят, и опять там была моя фамилия. Я напрягся. Когда после третьего тура в списке осталось семнадцать человек, и я вновь обнаружил себя среди них, то стал сомневаться в реальности происходящего. Вокруг меня визжали от счастья или рыдали в три ручья. А у меня было состояние ступора. Вскоре все стало на свои места. Через пару дней, когда я пришел узнавать расписание общих экзаменов, то на стене висел окончательный список прошедших конкурс из пятнадцати фамилий, среди которых моей уже не было. В приемной комиссии извинились за техническую ошибку и отдали документы. Позднее я узнал, что были приняты без формальных экзаменов, сразу несколько человек, из действующих актеров кино, но не имеющих специального образования. Я, почему-то, не так уж и расстроился и пошел сдавать экзамен по проторенной дорожке в другой театральный институт. Благо, во всех этих учебных заведениях приемные экзамены по времени не совпадали. Таким образом я пробовал счастье в Щукинском, Щепкинском училищах, ВГИТИСе. Везде срывался на втором или третьем турах.

Признаться, что никогда позднее я не жалел, что не стал актером. Там надо быть либо действительно талантливым и выдающимся лицедеем, либо не быть им совсем. Вдобавок, постоянная зависимость от творческого видения режиссера, его настроения и расположения. О кино и говорить не стоит – там лотерея.

Я думал, что навсегда распростился с «подмостками», однако, довольно скоро я вновь столкнулся с ними. Но об этом позднее.

После всех этих неудачных попыток я, чтобы не быть обузой семье, пошел не стройку учеником сантехника. Строили огромный жилой дом на Войковской. Стояла зима. В продуваемых насквозь конструкциях было очень холодно. Монтировали батарее отопления, варили водопроводные трубы, ставили сантехнику. Моя задача, в основном, сводилась к «подать-убрать» и доставке в обеденный перерыв водки для своих учителей. В один из таких дней кто-то из них, приняв изрядно на грудь, что-то напортачил с установках для ацетиленовой сварки. Она взорвалась, и осколок угодил мне в ногу. Бригадир решил скрыть производственную травму, и меня уговорили отправиться до выздоровления домой, пообещав сохранить среднюю сдельную. Когда нога зажила, я решил, что жизнь дороже денег и туда уже не вернулся.

Приближался Новый год, и у меня возникла идея встретить его в ресторане. Отчим был командировке, старшая сестра собиралась встречать его со своими друзьями, а мы заказали столик в ресторане «Националь» и отправились с мамой и Розой. На улице валил густой снег, и в уличных фонарях закручивались гигантские конусы белых хлопьев. В ресторане вначале было тихо и чинно, люди разговаривали вполголоса. Постепенно все оттаяли и развеселились. Я потанцевал немного со своими, затем заметил за столиком неподалеку красивую черноволосую молодую женщину. Рискнул пригласить ее на танец. Она с улыбкой согласилась. После вальса последовало танго, затем фокстрот. Оркестр играл без перерыва и мы танцевали один танец за другим, не возвращаясь на место. Ее пожилой спутник благосклонно поглядывал на нас. После перерыва и некоторого отдыха оркестр заиграл незнакомую мне танцевальную мелодию. Густо запели скрипки и она отдаленно напоминала мне цыганский танец. Но я ошибся. Неожиданно, уже сама незнакомка подошла к нашему столику и, запросто, по-свойски, пригласила меня на танец. Говорила она по-русски с сильным иностранным акцентом, но довольно чисто. Рисунок танца был несложен, надо было просто в ритм переступать ногами. Но его темп все возрастал и возрастал. Наконец, он превратился в бешеный вихрь. В зале все перемешались, взялись за руки, образовав большой круг, который сходился, расходился, шел в одну сторону, затем в другую. Все взмокли, устали, женщины растрепали свои прически, но хохотали и хлопали в ладоши. От своей партнерши я узнал, что это был знаменитый еврейский танец «Семь сорок».

Через какое-то время от одного из столиков, стоящих у самого выхода, отделился мужчина и незаметно подошел ко мне. Он вежливо поинтересовался, знаю ли я свою партнершу. Я ответил отрицательно. Тогда он объяснил, что мужчина, который сидел с ней за столиком, ее муж и является временным поверенным Израиля в СССР. У нас в то время не было официальных дипломатических отношений с этой страной, и он как бы заменял посла. Действительно, на их столике был установлен небольшой флажок Израиля, на который я раньше не обратил внимания. Мужчина также вежливо посоветовал мне сменить партнершу, так как нетактично приглашать все время одну и ту же даму. Там не менее я станцевал с ней еще пару раз, и она, видимо поняв все, заявила: «Все, я устала, надо отдохнуть и поесть, Спасибо Анатолий. – и шепотом добавила. —Не надо дразнить гусей». Кого она имела в виду, мужа или посетителей ресторана, я так и не понял, но этот Новый год помню до сих пор.

Вскоре я узнал, что в районе Тушино идет набор в школу водолазов-спасателей. Я отправился туда, легко поступил и стал заниматься. Нас там не только учили, но усиленно кормили два раза в день. Освоив теорию и материальную часть легкого и тяжелого водолазного оборудования; четко поняв, что такое кессонная болезнь, компрессия и декомпрессия; мы перешли к практическим погружениям в Москва реку в районе речного порта. Там мы, по очереди, облаченные в шерстяные фуфайки и шапочки, залезали в большой прорезиненный скафандр. На голову надевали круглый шлем, который привинчивали к скафандру. Прикрепляли резиновый шланг для воздуха, подаваемого ручной помпой и страховочный фалл. В руки давали сигнальный конец и опускали в прорубь. Тяжелые свинцовые подошвы сразу тянули на дно. Надо было не забывать и нажимать головой специальный клапан, выпускающий выдыхаемый воздух из скафандра. Если забудешь, то он быстро раздуется, тебя перевернет вверх ногами и прижмет снизу ко льду; возись тогда с тобой. Подо льдом было темно, но надо было пройти в определенном направлении метров двадцать и вернуться назад. Я спустился на дно. Было относительно мелко, потому что шлемом я чувствовал нижний рыхлый слой льда. Отойдя, шагов на пять по маршруту, я уперся головой в этот слой и остановился. Идти дальше не очень хотелось. Поэтому я стал подтягивать на себя все, что за мной тянулось, создавая для стоящих наверху, иллюзию своего движения. Этой уловке научили меня в школе старшие товарищи.

Окончив школу и получив удостоверение профессионального водолаза-спасателя, я был выпущен на «вольные хлеба».

В это время, уступив моим постоянным просьбам, родители дали мне денег на покупку мотоцикла. Боже, с какой любовью и тщательностью я выбирал себе стального коня, пока не остановился на последней модели «ИЖ-56». Одновременно я приобрел за бесценок маленький гаражик специально для мотоцикла без коляски, который стоял рядом с гаражами для машин во дворе нашего дома и пустовал уже года три. На грузовике я привез мотоцикл к гаражу и уже на следующий день, заправив бензином и моторным маслом, стал осваивать в теории и на практике. На велосипеде я ездил уже давно, поэтому считал, что покорить это сверкающее эмалью и никелем чудо, не составит особого труда. И действительно, разобравшись в рычагах управления, я сел и поехал. Вначале по пустым улицам, затем свернул на шоссе и стал подъезжать к институту Курчатова. На переходе у тротуара стояли две женщины и пережидали поток машин. Одна из них, видимо решив, что мотоцикл не машина и опасности не представляет, бросилась переходить прямо передо мной. Я притормозил, она тоже. Я жму на газ, она тоже. В результате я уложил ее с переломом ноги и угодил в милицию. Был суд, на котором я искренне признал свою вину и патетически попросил судей не лишать меня свободы. Судьи улыбались, но приговорили меня к весьма солидному штрафу. Я взял деньги взаймы и, чтобы погасить долг, устроился на работу водолазом-спасателем на спасстанцию «Серебряный бор». Там применялось легководолазное снаряжение, хорошо мне знакомое. Устройство аппарата было простым. Небольшой кислородный баллон с редуктором подавал кислород определенными порциями в резиновый «дыхательный» мешок. Из него по шлангу воздух попадал к маске. Выдыхался он уже по другому шлангу, поступал в капсулу химпоглотителя, где очищался и опять возвращался в мешок. Там он смешивался с очередной порцией чистого кислорода, и цикл повторялся. Излишек воздуха стравливался из мешка через специальный клапан.

Работой мне определили постоянное ночное дежурство. Вечером я приезжал на работу, а утром уезжал домой. Особых происшествий ночами не случалось, и утопленников из воды доставать не пришлось.

Неудачный первый опыт не отвратил меня от мотоцикла. Вскоре я носился на нем не только по Москве, но и по Подмосковью, где меньше машин и можно было развить приличную скорость. «ИЖ-56» для того времени довольно мощная машина и 120 километров в час он давал не особенно напрягаясь. Для разнообразия я решил съездить на нем в Курск, где жила с семьей мамина сестра, то есть моя тетя. Пригласил одного из приятелей составить мне компанию и весной, где-то часа в два, мы выехали с расчетом переночевать в дороге. Возле Тулы у мотоцикла пробило прокладку двигателя. Нужна была новая. Мы притащили машину на ближайшую автобазу. Нужных людей не было на месте, и нам предложили отложить дело до утра. Мы кое-как переночевали в подсобке базы и на следующий день мотоцикл нам отремонтировали.

Перекусив из запасов, мы двинулись дальше. Недалеко от Орла, шоссе делает длинный плавный изгиб, вроде правильного полукруга. Здесь мне пришла в голову мысль проверить свой глазомер, координацию и устойчивость вождения. Я решил закрыть глаза и вести машину секунд пятнадцать вслепую, вписываясь в этот полукруг. Когда я их открыл, мы уже на скорости 120 километров в час плавно съезжали в довольно глубокий и широкий кювет. Я успел лишь крепче схватиться за руль, чтобы его не вырвало из рук сразу. Затем мы по касательной вылетели из ямы, мотоцикл перевернулся в воздухе, предварительно разбросав нас в разные стороны, и, истошно завывая, рухнул на землю. Странно, но мы остались живы и относительно невредимы. Я тут же вскочил и, не чувствуя боли, бросился заглушить машину. Стальной конь пострадал, но был на ходу. Оказалась разбитой фара, немного погнут руль и пополам сломан номерной знак. Ехать дальше в таком виде было рискованно. Но до Орла было рукой подать, и мы решили там подстраховаться. В городе обратились в ГАИ, сочинили историю, что разбились героически спасая, внезапно вышедшую на шоссе корову, и попросили дать нам оправдательный документ, чтобы ехать дальше в Курск. Не знаю, поверили нам или нет, но на всякий случай проверили на алкоголь и выдали «подорожную», но… обратно до Москвы. Возвращаться с полдороги нам не хотелось, и мы, наперекор всему, решили все же ехать дальше. Риск оправдался, мы благополучно миновали два поста, где на нас не обратили внимания, и добрались до цели. В Курске купили новую фару, выправили руль, переночевали и также без происшествий вернулись домой.

Приближалось время новых экзаменов в институты. На этот раз я решил поступать в первый медицинский. Как не странно, но меня даже не смутил конкурс в тридцать человек на место. Основной массой абитуриентов были девушки. Тогда не было такого явления, как взятки, но все же определенной политики комиссия придерживалась. Старались отдавать предпочтение ребятам. Это я ощутил на себе. Я слышал, как хорошо передо мной отвечала девушка, но ее засыпали дополнительными вопросами, сбили и, в результате, поставили тройку. Я отвечал хуже, но получил «отлично» без единого дополнительного вопроса. В итоге, набрав 24 из 25 баллов, я прошел конкурс. Таким образом, не имея особого желания, я стал студентом лучшего медицинского института страны.

Не буду описывать свои ощущения от первых встреч с анатомичкой, о своих симпатиях и антипатиях к изучаемым предметам. Учебу оставлю на конец. А сейчас о свободном от занятий времени. Итак, вначале я поступил сразу в две секции – подводного плавания, в бассейне возле метро Парк культуры и спортивной гимнастики, при институте. В подводном плавании уже начали применять акваланги, и мне было полезно освоить этот вид спорта на будущее. Сделал я это довольно быстро и, когда мне в бассейне стало тесно, закончил занятия. А вот гимнастикой я увлекся на значительно более длительное время.