Подсадная утка

12

Вон уже апрель на дворе распахнулся во всю ширь поднебесную, открытие охоты не за горами, а дяди Васино ружьё до сих пор не пристрелено. Непорядок. В одно из воскресений пошли. За Грязное, на остров, к Ульгинским тальникам.

По улице шли не торопясь, основательно. Солидно шли. Пашка по пояс провалился в отцовские болотные сапоги, дядя Вася, наоборот, был как подстреленный – в маленьких, ниже колен, тёти Лизиных резиновых сапожках. И хотя снег в городке давно сошёл – лужи, грязь, припекает порядком, – оба в стёганых телогрейках, подпоясанных патронташами, как богатырской силой поддутые. У Пашки одностволка прямо в небо торчит, дядя Вася будто на коня взобрался – наискось горбатил двустволкою своей. Из-за левого уха. А по обе стороны от охотников, как и полагается в таких случаях, весело припрыгивали ребятишки. Они – как те жарки-желторотики у городка на взгорье, что уже вылупились, и словно трепетливенько пищали на солнечном весеннем ветерке.

По льду через Грязное идти было нельзя – лёд налился широкими закраинами, сизо промок и словно всплывал. Везде по нему кучи мусора, битого кирпича, золы. В грязных закраинах, как пацаны по первой, ледяной ещё воде, возбужденно, радостно плескались домашние утки. Они истошно крякали, трепеща мокрыми худыми шеями. На противоположной стороне Грязного зябко ступили в закраину два голых тополя. По ним, почти у самой воды, поналипли лохматые грачиные гнезда – будто весенним половодьем намытые кучки хвороста для костерков, самой весной для новой жизни заготовленные. А в костерках этих уже орут, колготятся грачи, вовсю эту новую жизнь разжигают.

Чавкая сапогами в льдистых вытайках, обогнули Грязное, прошли по-весеннему плешивый остров, просквозили сочными, в почках, тальниками и выбрались, наконец, на берег Ульги.

А где Ульга-то? Вот тебе раз! Лёд только один, как бутовый камень, торосится в тесных берегах. Задавил, заживо похоронил Ульгу. Вот тебе и буйная, непокорная! Тут какая сила нужна поднять все эти наворотни ледяные! Даже шевельнуть, стронуть их чуть – и то представить нельзя. Но всему, как говорят, свое время. Придет и её – и покажет себя Ульга: как пушинки будет снимать она в половодье деревенские закопчённые баньки по своим берегам, как спичечные рассыпать на своем пути деревянные мосты и мостики! А пока где-то там, внизу, под этими ледяными громадами, копит силу, готовится. Возьмёт свое Ульга, возьмёт…

Пашка выбрал проталину посуше, достал из-за пазухи свёрток старых газет, аккуратно расстелил их на земле. Ребятишки замерли вокруг, не шелохнутся. Пашка вынул из патронташа два патрона, прочитал какие-то хитрые надписи на пыжах, из заднего кармана брюк вытащил длинный химический карандаш, послюнил его и, присев на корточки, на верхней газете справа нанес карандашом опять же какие-то хитрые циферки. Затем отделил один лист от общей стопки и деликатно, как чистую простыню, понёс его к тальникам. Все ребятишки баранами за ним. Подобрав подходящий куст, Пашка ровно укрепил на нём газету, повернулся кругом и, высоко вскидывая сапоги, пошагал. Строевым пошагал к дяде Васе Пашка. «Метры намеряет», – поясняли друг дружке, спотыкались, падали ребятишки. Не доходя метров пяти до дяди Васи, Пашка стал, крутанулся кругом и резко, как команду, выбросил руку вбок и пальцами нетерпеливо зашевелил. Дядя Вася подбежал, сунул ружьё. Пашка строго глянул на дядю Васю… Фу, чёрт! Не то ружьё! Дядя Вася сдёрнул с себя двустволку, подал. Пашка кинул ружьё в левую руку, где-то в воздухе неуследимо успев его переломить, достал из кармана приготовленную пару патронов, ловко-плавно-резким движением – оба разом – кинул их в патронник и вздёрнул-захлопнул ружьё. Ребятишки восхищенно замотались. Пашка вскинул, приник к ружью. Ребятишки тараканами от Пашки. Пашка снял ружьё из стойки, строго глянул. В одну, в другую сторону – всякое движение прекратилось. Пашка в ружьё! Ребятишки попадали на местах. Пах-пах! – почти одновременно. Классический дуплет! Ур-ря-я-я! – побежали ребятишки к газете, и несут её бережно. Пашка развернул, поднял к солнцу, в «чтение» углубился. Ребятишки наперебой начали считать выхваченные дробью дырки. Пашка строго глянул из-за газеты – всё смолкло.

– Так, так… А ведь не плохо, а? Дядя Вася? – наконец-то улыбнулся Пашка. Ребятишки радостно запрыгали. Дядя Вася задергал ружьё:

– Дай, д-дай, я, я!..

Непереносимо долго посмотрел на дядю Васю Пашка. Дядя Вася опустил руку, помотал ею, не зная куда деть, кинул на затылок – зачесал.

– Ну зачем так волноваться, дядя Вася? – с большой укоризной спросил Пашка. – Мы что, по воробьям пукать пришли? Мы пришли пристреливать. Понимаете? А вы дёргаете… У меня патроны нумерованные – путать нельзя, а вы…. Настреляетесь еще. Вот отстреляю серию…

«Нумерные патроны… путать нельзя… серию отстреляет…» – уважительно зашелестело в ребятишках.

Дальше всё пошло как по маслу: Пашка садил, ребятишки бегали, снимали-вешали мишени. Уже не изучая, Пашка складывал мишени на землю. Однако хитрые циферки надписывать не забывал. «Серия» длилась долго.

Стрелял и дядя Вася. Но стрелял… уж больно необычно. Он точно во что бы то ни стало хотел удержать выстрел в руках. И потому взбрыкивал козлом как-то впереди его, выстрела… Но выстрел разве удержишь? Вот и получалось: подпрыгнет поперёд выстрела и шебуршится потом сапожками на льдистом снегу, как бы успокаивает ноги, в первоначальное состояние приводит. Стеганёт из второго ствола и опять переставляет сапожки. И голову за дым тянет, увидеть там чего-то хочет… Странно стрелял дядя Вася. Но попадал тоже.

Ну, а ребятишки-то? Как же они?.. Стреляли! Все как один! Которые даже по два раза. Правда, уже из Пашкиной одностволки, но шарахали будь здоров! Женька Пикушкин – первоклашка – и тот саданул! Пашка опустился на колени, поставил впереди себя побледневшего Женьку, вместе прижали приклад к Женькиному пузу, и Женька трясущимся пальчонком дерганул курок: ж-ж-жах-х! – кувыркнулись оба на спину, только дым пошёл! Вот смеху-то было!

13

Учился Пашка неважно. Как попали они в пятом классе с Махрой на заднюю парту, так сидели там и, как говорится, не рыпались. Будто нездешние. Будто временные какие-то. Вот-вот вышибать должны их, но сидят пока. Безобидные. Никому не мешают. И до каких пор сидеть будут – неизвестно. Ушлый Ляма с первых парт нет-нет да и четверку изловит. Эти двое – нет: три-два, три-два – так и хромали сзади, будто в колодах. И когда Юра спросил как-то у Пашки, куда тот собирается поступать после семилетки, Пашка пожал плечами.

– В ФЗУ, наверно…

Ребята пилили дрова возле Пашкиного сарая. Дрова – нетолстая, сухая сосна, пила хорошо разведена, наточена: звенит, поёт, сама идёт! Не пилишь – играешь!

– А ты подтянись. Год ведь ещё. Целый год. А хочешь, я помогу? И в техникум тогда?

– Не-е, Юра, я к учебе неспособный. Тупой я, наверно. Пробовал. Ничего не выходит.

Да кто это сказал? Тупой… не хуже других. Просто, видимо, запустил, и всё. Так что с завтрашнего дня они садятся за учебники, и он, Юра, обещает, что через год Пашка сможет поступить в любой техникум! Кстати, в какой бы ты хотел?..

Пашка положил полено на козлы, взял пилу, протянул её ручкой Юре и, начав пилить, неуверенно как-то, смущённо сказал:

– Я бы в этот… в леснический бы…

– В какой, в какой?

– Ну, чтоб на лесничего. В лесу чтоб. Как он там называется?

– Лесной, наверное. Лесной техникум. А где он находится?

– Да не знаю я! – уже подосадовал на себя Пашка, что так неосторожно рассыпал мечту свою и, словно заметая ее обратно, как веником, пустил фальшиво-весело: – Ну, передохнём маленько?

– А хочешь, я узнаю?.. Папа мой узнает? А, Паша?

– Ну узнай, коль охота. Без толку только это все.

Но ведь они могли бы…

– Да ладно, Юра. Смотри-ка лучше – солнышко балуется!

А солнце и впрямь будто забавлялось в небе. Завидит облачко какое – и давай подкрадываться к нему, и давай на цыпочках за спину ему заходить. Обнимет, олучит со всех сторон: кто это, отгадай?.. Облачко пустит испуганную тень на землю, а солнце уже отскочило и смеется во весь рот: обмануло! обмануло! Серьёзное облачко поспешно пятится подальше и оглядывается: ну и шуточки однако! А солнце уже нового разиню высматривает. Ага! – вон целое облако шествует, будто начальник важный раздулось. Сейчас я его! – и давай опять подкрадываться, смех тая в груди… Пашка наблюдал, жмурился, улыбался…

– Паш, а почему ты книги не читаешь? – сдёрнул его с облаков Юра.

Пашка не то что не любил читать книжки – он почитывал, но описываемая в них жизнь казалась ему выдуманной какой-то. Фальшивой, неправдашней. Какой-то составленной, переделанной, что ли. И каждым писателем вроде бы на свой лад, а получалось на один, общий какой-то лад. Но жизнь, как ни переставляй, всё равно – жизнь. Вон она: во дворе, на улице – и совсем другая. И у взрослых, и у детей. И больше всего порой поражало Пашку не само содержание повести или рассказа, а то, как может один человек – писатель – составить столько слов. Это же целые составы, эшелоны, поезда слов! И это – один. Ловко! Однако всё у всех этих писателей как-то одинаково, безлико, как всё те же вагоны… Обо всём этом и начал было путано говорить Пашка Юре, но тот перебил его:

– И что, все плохие, все неинтересные?..

– Ну зачем все… Есть ничего. Этот… как его?.. Робинзон Крузо ничего. Да и про Павку Корчагина стоящая. Айвенго, вон… А остальные!.. «Васёк Трубачев и его товарищи»… Это ж умора, а не книга!

– А «Овод» читал? Хочешь, дам?

– Ну ты даёшь! Про мух, что ли?

– Нет, нет! Про революционера и про любовь тоже…

– Еще чего! Про любовь… – Пашка скривился. – Меня на любовь не купишь! Я её навидался. Шалишь! «Любовь»… Залезут в кусты – и вся любовь…

Юра покраснел.

– Неправда! Врёшь ты!

– Дурак ты, Юра. – Пашка подошёл к куче дров, вытащил полено. – В парк вон вечером сходи – увидишь, что такое «любовь»…

Юра молча повернулся и пошёл от Пашки.

– Ну я-то при чём, Юра?! – застыл с поленом в руках Пашка.

– Нехороший ты! Грязный! грязный! – слезливо выкрикнул Юра.

– А ты… ты придурок! – Пашка саданул поленом по козлам.

Потом Пашка стоял и со стыдом вспоминал, как по вечерам они с мальчишками скрадывали в парке «влюблённые» парочки. Как терпеливо дожидались «интересного» момента и уж тогда с полным основанием открывали огонь из рогаток. И вихрем мчали хохот, пугая на скамейках других, «приличествующих» пока что влюбленных… А на острове, за Грязным, на что они натыкались с ребятами средь бела дня?.. Что же, глаза закрывать? отворачиваться? убегать?..

А ты говоришь: литература, книжки, любовь… Эх, Юра, где ты только рос, что умудрился ничего этого не видеть?..

Пашка медленно пошёл к дому, приклонив голову к плечу. Он-то, Пашка, в чём виноват? В чём?..

14

Как-то уже в середине апреля Гребнёв, ожив после очередного ступора своего, сказал удивлённо:

– А я п-подсадную ку-упил…

– Да что же вы молчали-то целый вечер? – воскликнул Пашка.

Схватили «летучую мышь», поспешили к сараю.

Утка лежала на соломенной подстилке прямо под курами, под насестом. Маленькая была уточка – чуть больше чирка. Вытянутая, как лодочка, с серо-ржавым пером. Лежит как подстреленная – шея крендельком сложилась на крыло, глаз задёрнулся морщинистой шторкой.

Пашка присел и легонько подтолкнул уточку, дескать, чего ж ты дрыхнешь, смотреть тебя пришли – вставай! Шторка раздёрнулась, головка, как брошенная, вскинулась и заходила продольно. Испуганная, удивлённая… Уточка вскочила и замоталась на лапках, как утка настоящая. Головка вдоль, а тулово поперёк качаются одновременно – здорово интересно!

Утку Гребнёв купил у Петьки Шихаля – полусумасшедшего старика, пропащего голубятника, который в неизменном выгоревшем плаще с капюшоном всё ещё бегал-лазил с ребятишками по крышам и чердакам. И отдал Гребнёв четыреста пятьдесят. Пашка удивился цене. «Да, ч-ч-четыреста пя-яятьдесят о-о-отда-а-ал», – долго «искрили» склянки Гребнёва короткими замыканиями.

Конечно, Петька Шихалев голубятник – никакой: это знали все. Но подсадные у него – сила. Где, когда и как Петька отлавливал диких селезней, чтобы спарить их с домашними утками, чтобы новую, подсадную, породу получить, – неизвестно. Однако когда его останавливал на улице покупатель – серьёзный покупатель – и спрашивал про подсадную, Петька тут же выдёргивал из-под плаща утку. Будто только что им самим высиженную. «Во! Живая!» – И глаза горели из-под капюшона как у куклуксклановца… Так что, если утка из-под Петьки Шихаля, то только на воду пустить: орать будет – наизнанку выворачиваться!..

– А зачем под кур-то посадили? Ведь обгадят всю…

– Верно. Не п-подумал.

Перетащили соломенную подстилку в другой угол, осторожно перетянули за шнур вспархивающую утку и почему-то на цыпочках, как из комнаты спящего, уплыли с фонарём за дверь. И уж совсем ни к чему заскрежетал на двери пудовый гребнёвский замчина.

Придя от Гребнёвых домой и стаскивая в кухне сапоги, Пашка услышал из комнаты радостный голос дяди Гоши:

– …у Кондратьева в автоколонне. Слесарем. Третья неделя пошла, третья, Ваня!

Речь, сразу догадался Пашка, шла о Мите.

– Ну дай бог, Гоша, дай бог! – порадовался отец.

Они сидели у самовара, накрытые уютным, приглашающим светом абажура. Мать, как всегда в это время, мыла полы в редакции.

Дядя Гоша отодвинул табуретку, пригласил Пашку чайку с ними попить

Пашка сел. И зачем-то сразу рассказал, что Гребнёв купил подсадную. Хотел, видимо, показать отцу всю серьёзность намерений Гребнёва как начинающего охотника. И отец сразу злорадно оживился.

– Так я и знал! – И полез за кисетом.

– Что ты знал? – как мог спокойней спросил Пашка.

– Что купит подсадную. Так и знал.

– Ну и что?

– Ничего. Просто я знал, что этот кулак купит подсадную, что честно охотиться он не будет, – сказал отец и стал как-то уж очень любовно заглаживать скрученную цигарку вверх, словно это уже и не цигарка вовсе, а наконец-то склеенный окончательно трудный вопрос.

Пашка, уже понимая всю бесполезность спора, с надсадой вопросил:

– Ну при чём тут подсадная утка и кулак? А? При чём?!

– О ком это вы? – спросил дядя Гоша, но отец не слышал его и уже орал:

– А при том, разлюбезный сыночек, что тебе, сыну рабочего, партийца, негоже как-то якшаться со всяким кулацким отродьем! Вот при чём! Понял?! – И отец зло прихлопнул не прикуренную цигарку, вскочил и заходил по комнате.

– Да о ком это вы?! – рассмеялся дядя Гоша, но его не слышали.\

– Да что вы все пристали к нему?! – кричал Пашка. – Ну какой он кулак? Какой?.. Он же работает… он же… – Пашка вдруг чуть не сказал, что Гребнёв даже в партию собирается вступить, но вовремя заткнулся.\

– Осёл ты, Пашка, честное слово. Пойми: жулик он. Махровый жулик! Откуда у экспедиторишки, у… у этого жалкого паразитишки такие деньги, а? Сразу дом покупает за многие тысячи, барахло всё время везёт и тащит! Откуда?.. А ты, сын партийца, ходишь к нему и жрёшь там у них эти… эти подлые пироги!.. Ну чего, спрашивается, ходит туда? – спросил отец у своей тени в углу. Повернулся: – Ну какой, к чёрту, он тебе друг? О чём с ним говорить?

– А если б тебя попросил человек помочь… охоте научить… патроны… ты бы отказал, да? Отказал

– Человеку – никогда! Пожалуйста, приходи в любое время, покажу, научу, что сам знаю… на охоту с собой возьму! Пожалуйста! Если ты человек… Но он-то, он-то?! Ну какие они, к чёрту, люди? Ведь одна выгода, жульничество в башках? И тебе он не зря крючок кинул, ох не зря-я! Вот только не пойму пока – зачем?.. Но попомни мое слово: измажешься в дерьме – долго отмываться будешь! Попомни… И ведь здороваться Склянка чёртова стал: «З-з-здрасти, Иван М-м-миха-алыч!» Не-ет, тут что-то не так! Что-то готовится. Наверняка…

– Да о ком ты, чёрт возьми! – всё пытался узнать дядя Гоша.

Пашка ринулся в кухню, плюхнулся за столик на табуретку да ещё кулаком подперся обиженно. Но вопросы отца царапались, кололись, требовали ответа.

В самом деле, почему у них и отец работает и мать, а живут впроголодь? Мяса зимой – так почти не видят. Ладно, осенью, весной – охота. А зимой? Базар мясом завален, а спросишь цену – и отскочишь! Отцу вон молоко стали давать в типографии, так всё равно домой несёт. Да ещё обманывает, что желудок не принимает, и мать ругается всё время с ним из-за этого. А ему молоко надо пить – работа-то какая: свинец, баббит, пыль. Так втолкуй ему! «Пей, тебе говорят, и никаких гвоздей!» Да ещё смотрит, пока не выпьешь. А молоко это в глотку Пашке не лезет. А в магазинах что творится? С полгода как карточки отменили, а лучше бы не отменяли – за хлебом убийство. Того и гляди голову оторвут. Пашка-то знает. На собственных боках и костях испытывает. Хлеб-то кто доставать будет? Отец на работе, а мать… Но так придавили однажды мать, что бледнеет теперь, подходя к магазину. Да и Пашку провожает – как на бой. Но он, Пашка, вёрткий. Его так просто не раздавишь. Шалишь! Братва, прорвёмся? И пошли буравиться к прилавку Пашка, Ляма и Махра.

Но все ж таки послабление уже есть. Снижение вон было. Хоть и не больно чтоб уж очень товаров на полках, но всё равно знаешь, что всё дешевле теперь. Опять же – реформа денежная. Тоже – деньги другие, вроде красивше прежних. Но Гребнёву-то плевать на всё это, – Гребнёв-то живёт! Ну, ладно – Сергей Илларионович: нахапал, да и сейчас из отдельного магазина всё получает. Ладно. Как и Пашкин отец – воевал. Да и начальник всё же какой-никакой. Ладно. Чёрт с ним! Но Гребнёв-то: и фронта не нюхал, неизвестно, где всю войну ошивался, да и начальник… экспедитор… тьфу! А всё есть. Почему? Может, бережливый просто? Да и не пьёт?.. Но вопросы эти фальшивые были Пашке просто ложью во спасение.

Чувствовал он правду в словах отца. Да какой чувствовал! – знал, точно знал, все знали, что Гребнёв жулик! Однако из дикого упрямства, а самое главное, из-за настойчиво вылезающей мысли о том, что его, Пашку, околпачили и продолжают околпачивать и дальше, мысли, которую он трусливо давил, заталкивал обратно, – Пашка не хотел, не мог признать правоту отца. Трудно признаваться себе в своей же глупости. Мысль не новая, но уж больно обидная.

Пашка вздохнул, полез в сумку за учебниками. Вот тоже: восемь экзаменов через полтора месяца… Это ж только в кошмарном сне может такое присниться! Как сдавать будет Пашка – одному богу известно. Эх, лучше не думать ни о чём! Пашка бросил сумку и снова навесил голову на кулак.

15

Наконец в середине апреля Иртыш медленно, вяло, как чалдон после городского базара, начал стаскивать, снимать с себя ледовую шубу. Спустит один рукав и ждёт чего-то, пьяно течением мотаясь. Другой – и не поймёт, что это за рукав и зачем он. Широкую протоку-полу приоткрыл и забыл тут же о ней – протока закрылась. С плеч вон на пузо сползло – бугрится, торосится затором: и что это такое? – удивленно лупит глаза Иртыш… Да сколько же сдирать-то её, проклятущую? И будто на спину опрокинется и давай елозить, пинать, толкать клятую в низовье, на север, к «порогу избы». У-ухх! – спихнул кой-как и захрапел успокоенно крошевом льда. А наутро проснулся, подымился похмельно, солнышко сбрызнуло его, опохмелило, и: я для работы готов! Чё делать-то надо, чалдоны?..

Чуть очистится Иртыш ото льда, как у окраины городка за островок тут же уцепится тросом паром-самолёт, и селяне с телегами начинают плавать в город на базар и обратно.

А тут и первый буксирик речным волком выскочил из затона. Заломил лихо трубу-мичманку и забегал туда-сюда. Волнами метёт, будто клёшем по танцплощадке. Добычу себе высматривает. А лодочки-молодочки сбились нос к носу у берега и шепчутся, и смеются, на кавалера поглядывая да на волнах покачиваясь. А тот метёт, тот старается! Ну, думает, амба, мозги запудрил – все мои! Иэхх! Только кинулся к лодочкам на танец приглашать, а тут откуда ни возьмись – баржа! И нависла женой, и поволоклась, и ни на шаг от своего законного. Вот тебе и – иэхх… Куда ж тут денешься, куда разбежишься? И загудел «кавалер» в баржу свою многотонную. Густо морозоусо: у-у-у-у-у-у! Однако и на берег покосился, и как бы жесточайший намёк лодочкам подал. Этакими уже элегантными гудочками: псик! псик! Словно усы в ниточку ногтем мизинца тронул. Раз, другой. Мол, вот, занят пока, но в ближайшем случае – иэхх! А сам плицами сучит почти на месте, посинел от натуги, законную-то волоча, но ниточку по-прежнему держит, блюдёт: псик! псик! пси-ик!

И вот как-то вечером отец принёс с работы газету, где было объявлено об открытии охоты. Он уже поменялся с напарником сменами, так что – полный порядок! Охотники, не обращая внимания на угрожающее громыхание кастрюль из кухни, оживлённо обсуждали это радостное событие в комнате за столом. Но тут пришёл дядя Гоша. И как встретился с испуганными глазами Пашкиной матери, отвернулся и заплакал.